Глава 19. Другой Макс

Рингтон с истошным криком петуха вспорол тишину комнаты. Я подскочила на кровати и вслепую смахнула будильник с экрана. Подцепив пальцами за корпус смартфона, я поднесла его к глазам. Время показывало: 5:01.
Всегда чувствую вину перед родителями за этот звук, способный мёртвого из гроба поднять. Папа-то и так в половине шестого уже варит себе утренний кофе, а вот маме всегда хочется сладко подремать законные полчаса. Но увы — семейное пробуждение неизменно проходит под вопли сумасшедшей птицы.

Едва я отключила авиарежим, экран захлебнулся: уведомления посыпались пулемётной очередью. Даже тратить секунды не стала. График спрессован до предела: короткая разминка, контрастный душ — и вперёд. Сегодня в меню репетиция и пересъёмки с новым партнёром в декорациях хрущёвки, потом шесть часов тренировки на каскадерских матах у Радека.
Желудок снова протестующе сжался. Нормальная еда в горло не лезла, организм согласился принять только сладкое — последнее фисташковое пирожное из того самого набора, что Алексей привёз мне в первый день из ресторана. Быстрый углеводный допинг.

В коридоре послышались папины шаги по направлению к ванной, а я уже влетела в свою комнату собираться.
5:15. Обороты предельные.

За окном лежали сизые, вязкие сумерки, небо затянуло плотной свинцовой ватой, а столбик термометра замер на сиротливых плюс пяти. Тепло сдавало позиции без боя, уступая сырому сентябрьскому холоду.
Я натянула спортивный бельевой топ и прямо на голое тело набросила любимую приталенную толстовку небесно-голубого цвета. Я откопала её в корейском магазине: плотная, с мягким пушистым начёсом изнутри и объёмной плюшевой мордой белого мультяшного медведя на животе. Теплая, бесконечно уютная — моя персональная броня против промозглой осени. Втиснулась в эластичные узкие джинсы, подхватила рюкзак и скользнула на кухню.
Папа стоял над плитой, карауля медную турку.
— Привет, пап!
— О, живая, — он на секунду обернулся, тепло сощурившись. — Днями тебя не вижу. Все в порядке?
— Да.
— Снова на баррикады? — он ловким движением снял турку ровно за полсекунды до того, как густая пенка пошла шапкой через край.
— Досъёмки.
— Удачи, котёнок! — он улыбнулся и пошёл следом в прихожую, чтобы щёлкнуть замком.
Я натянула кеды, ветровку, накинула глубокий капюшон и выпорхнула в тёплый подъезд.

«Котёнок». Папа звал меня так с самого детства, задолго до того, как это тёплое домашнее слово перенял и обесценил Артём. А вот за чужую вульгарную «заю» в рилс канала позавчера утром, мне хотелось содрать кожу с той модели. Но сейчас, на свежем морозном воздухе, внутри выжгло даже злость. Осталась лишь ледяная, деловая пустота.

Во двор как раз бесшумно вырулил массивный внедорожник Алексея, заходя на круг. Я перехватила его прямо у бордюра, дёрнула ручку и нырнула в тёплое нутро салона.
— Ух ты, реактивная, — хмыкнул он, глядя на меня.
— Привет.
Я легко подтянулась на подлокотнике, перегнулась через консоль между креслами, и мы коротко, крепко поцеловались.
Села обратно, пристёгиваясь.

Телефон в кармане продолжал зудеть мелкой, непрерывной судорогой. Я невольно поджала губы.
— Так и не читала, что в канале творится? — Алексей мягко вывернул руль, встраиваясь в редкий рассветный поток машин.
Я мотнула головой.
— Твой кружок разорвал инфополе в клочья. Раскачала ты маятник, Юль.
— Какой еще маятник? — я покосилась на его спокойный профиль.
— Очереди из желающих пересчитать Артему зубы.
— Давай без имен, пожалуйста, — отрезала я тихо, глядя прямо перед собой.
— Не вопрос, — легко согласился он.

В салоне повисла пауза, нарушаемая лишь глухим рокотом мотора.

— Звонил?
— Не знаю. Не хочу открывать мессенджеры.
— И правильно. Сейчас голова должна быть на площадке. Выдохнешь потом, в зале.
— Ты тоже там отметился? — я снова повернулась к нему.
Алексей скосил на меня глаза и обезоруживающе улыбнулся — открыто, уверенно, почти хищно:
— Не переживай. От злых драконов я тебя прикрою в любой точке вселенной.
Я слабо выдохнула и откинула затылок на подголовник, прикрывая веки.
Его широкая тёплая ладонь легла на мягкого плюшевого медведя у меня на животе, а затем соскользнула вниз, надёжно накрывая и сжимая мои похолодевшие пальцы.
— Дыши, Вучко. Расслабься. У тебя все мышцы как струны натянуты.
Я открыла глаза, встречая его внимательный взгляд. Мы помолчали, слушая шуршание шин по сырому асфальту.

— Диалог на кухне расписала? — спросил он деловито.
— Нет.
— Чистая немая сцена? — Алексей чуть прищурился.
— На месте родится, я думаю.
Он понимающе кивнул.
— А тебе-то зачем было подрываться в такую рань? — не удержалась я. — Твоя тренировка ведь только днём.
— Завезу тебя на студию, лично пожму руку Паше, потом метнусь в театр на прогон, — спокойно перечислил он. — К полудню буду у Радека. С лонжей я тебя одну не отпущу.
— Поняла, — я невольно сжала его ладонь в ответ.

Снова тишина. Дорога уходила в серую дымку.

— Хорошо, что основные блоки на острове с Максом не успели снять... Кроме корабля и погони, — вздохнула я, глядя в лобовое стекло на бампер впереди идущего седана. — Погоню еще можно перекрутить на натуре в лесу, а вот что с палубой делать? Снова арендовать судно нам никто бюджет не согласует.
Алексей жестче сжал мои пальцы, возвращая в реальность:
— Не хорони кадры раньше времени. На постпродакшене ребята вытянут: перекроют крупными планами, графикой зачистят, смонтируют через перебивки. Выкрутимся.
— С ума сойти... Сначала Олег с переломом ноги на ровном месте. Теперь этот цирк...
— Знаешь, что скажу? Бог троицу любит, — Алексей повернул голову, поймав мой взгляд. В полумраке салона его радужки глаз казались почти чёрными. — Это просто проверка на прочность твоего режиссерского хребта. Зато с Павлом в третий раз зайдет идеально.
Я наконец слабо, но искренне улыбнулась. Алексей перехватил это движение губ:
— Вот, уже живой человек. Держи это тепло внутри. Сегодня разомнёшься с Черновым. Он профессиональный партнёр, тонкий, слышащий. Тебе не придётся тащить сцену на себе: обозначишь нерв, скажешь, чего хочешь в кадре — он сам тебя поведёт. Как в классическом танце.
Я кивнула, глядя на наши сцепленные руки.
— И телефон не трогай, — напоследок напомнил он, притормаживая на перекрёстке. — Там и от меня пара сообщений в личке висит. Пусть до тренировки всё останется непрочитанными. Сейчас работаем.



Мы подъехали к комплексу «Амедиа». На парковке уже сиротливо темнел знакомый спортивный седан Павла.
— Надо же, примчался раньше нас, — искренне удивилась я.
Алексей заглушил мотор, обошёл машину и открыл мне дверь, подавая руку. Мы прошли через вертушку проходной, привычно кивнули охране и двинулись по гулким коридорам в сторону съёмочного павильона — уже как к себе домой. Алексей потянул на себя массивную звукоизоляционную дверь, и нас мгновенно накрыл привычный утренний улей: лязг металлических штанг, перекличка рабочих, запах свежезаваренного растворимого кофе и пыли от фанерных выгородок.

Мы сразу свернули в костюмерный цех. Павел был уже там — стоял посреди вешалок в расстёгнутой рубашке, пока костюмер вымеряла длину брюк.
— О, бать! — Паша расплылся в широкой улыбке, мгновенно включая своего Макса. — А ты какими судьбами в такую рань? Мы же вроде на двенадцать стрелку забили.
— Сдаю тебе Лерку с рук на руки, — Алексей шагнул вперёд и крепко пожал ему ладонь, удерживая на лице фирменную ледяную полуулыбку Марка. — Сам на службу в театр. Руки не распускать.
— Обижаешь, бать, — хмыкнул Павел, шутливо приложив ладонь к груди. — Я за Лерку любого порву. Даже тебя, если повод дашь.
— Ну-ну. Погнал. Буду ровно к полудню.
— Давай, на связи.
Они хлопнули по рукам, обменявшись коротким взглядом профессионалов, и Алексей быстро зашагал к выходу.

— Паш, тут такое дело… — я повернулась к Чернову, вздохнув. — У меня нет расписанного диалога для кухни.
— Да брось ты, Юль, на месте раскидаем, не впервой, — он подошёл вплотную, легко положив ладони мне на плечи. Его открытая, спокойная уверенность мгновенно сбила накатившую тревогу. — Какой тайминг по сюжету берём? Откат за сутки до налёта Марка или чуть раньше?
— Хочу предчувствие, — призналась я, глядя ему в глаза. — Затишье перед бурей. Последнее мирное утро перед тем, как всё полетит в ад.
— Принято. Давай сначала решим по тряпкам, потом грим и сразу пристреляемся по углам на локации, — Паша быстро провёл языком по нижней губе и заговорщически подмигнул: — Кстати, книгу я твою до трёх ночи глотал.
— Да ладно? — я вскинула брови.
— Лёха черновик сбросил. Я там прямо по тексту зарубок понаделал. Вещь мощная, фактура живая, но пару психологических крючков я бы докрутил.
— Каких именно?
— Не торопи коней, — отмахнулся он с азартом. — Смотри: по канону Лерка дома обожала объёмные свитера, пряталась в них. Найдём что-то в таком духе, а? Маш!

Мария Валентиновна — наш главный костюмер, строгая женщина в летах, от одного взгляда которой массовка обычно ходила по струнке, — на Пашино панибратство лишь тепло улыбнулась. У него был редкий, обезоруживающий дар: он с первой секунды располагал к себе любого человека, общаясь без тени звёздного апломба — легко, просто, как свой парень с соседнего двора.
— Висел у меня тут один подходящий, сейчас гляну, — отозвалась она и зашуршала плечиками в глубине рядов. Костюмерка ломилась от милитари-экипировки и фантастических русалочьих подолов. Спустя полминуты Мария Валентиновна выудила фактурный, крупной вязки свитер цвета топлёного молока — явно с чужого мужского плеча.
— О, Маш, идеальное попадание!
Павел перехватил свитер, аккуратно сдёрнул его с вешалки и приложил к моим плечам. По идее, подбор образов — святая прерогатива художника по костюмам, но Паша крутил мизансцену с такой органичной лёгкостью, будто всю жизнь только этим и занимался.
— На ноги — простые чёрные носки и домашние тапочки. Они у вас в прихожей стоят. Зная педантичный характер Леры, она их не бросает где попало, а аккуратно оставляет у самого порога.
Я молча кивнула, соглашаясь с каждой деталью.
— Решено, — подытожил он, оглядывая цех. — А я, раз по сценарию ухожу на вылазку раньше тебя, уже упакован по полной форме. Разве что куртку ещё не накинул. У меня там свитер?
— Чёрная тактическая водолазка, — подсказала я.
— Маш, тогда мы быстро переодеваемся и на грим. И сразу подготовьте Юле смену на вторую сцену. График сегодня плотный, рассиживаться некогда.
— Сделаем, Пашенька, — улыбнулась костюмер.

Павел без тени стеснения сбросил джинсы и рубашку прямо у диванчика, оставаясь в белье. Я привычно отвернулась, разделась до топа и нырнула в предложенный свитер. Он оказался невероятно мягким и огромным: рукава полностью закрыли ладони, подол почти доставал до колен. Чистый домашний уют.
Мария Валентиновна протянула мне плотные хлопковые носки, сорвав картонную бирку. Я сунула ноги в дежурные резиновые сланцы и скосила глаза на Павла: тот уже ловко затягивал шнуровку на тяжёлых берцах, заправив в них штанины тактических брюк. В глухой чёрной водолазке под горло он выглядел собранным, хищным и удивительно настоящим Максом.
— Готова? — он окинул меня прицельным взглядом.
Я кивнула, легко ему улыбнувшись.
— В гримёрку! Ша-агом марш! — скомандовал он.
Мы вышли из костюмерной. Пашу окрикнула Белла.

Я вошла в соседнюю комнату. Плюхнулась в кресло перед зеркалом и поздоровалась с гримёром:
— Роза, макияж по минимуму. Сделай заспанное, бледное лицо. Только проснулась.
— Да тут и стараться не надо, — усмехнулась она, вынимая из круглой коробки тёмный парик. — Ты уже в гриме, Юль. Спала хоть три часа?

В дверях нарисовался Павел:
— Привет, девчонки! Как жизнь молодая? — от его бархатного баритона в гримёрке будто форточку распахнули настежь. Роза с Ольгой мгновенно подобрались, заулыбались и защебетали вдвое бодрее.
Мои волосы быстро убрали под тугую сетку, залили лаком, пряча каждую непослушную прядь. Сверху лёг парик из гладких натуральных волос — и из зеркала на меня посмотрела совсем другая девушка. Жёсткая, сосредоточенная брюнетка.
Павел присел на край соседнего туалетного столика, скрестив руки на груди, и с лёгким, цепким прищуром оглядел меня с ног до головы:
— А тебе чертовски идёт тёмный. Сразу видно: Лера — тактик, холодная голова. Агент под прикрытием высшей пробы.
— Ты тоже ничего, — парировала я, мазнув по нему ироничным взглядом. — Сойдёшь за оперативника в бегах. Правда, судя по выправке, конспиратор из тебя так себе — на первом же КПП спалишься.
— Это я-то спалюсь? — Паша картинно приподнял бровь, и в его серых глазах вспыхнули хитрющие искорки. — Ты, кажется, забываешь, с кем дело имеешь, гражданка начальница. Я тебя сейчас прямо в оперативной разработке ликвидирую за подрыв служебной дисциплины!
— Попробуй догони сначала, объект! — фыркнула я, поднимаясь с кресла. Одёрнула подол свитера, раскинула пальцами чёлку и с вызовом показала ему кончик языка.
— Задержание с поличным! — рыкнул Паша и шутливо подался вперёд.

Я с визгом метнулась в дверной проём, на ходу теряя дежурный резиновый сланец. Но где там тягаться со спринтером в берцах — Павел настиг меня уже посреди выгородки хрущёвки. Его руки легко сомкнулись на талии, оторвали от пола, и он закружил меня в воздухе, словно пушинку. Мы покатывались со смеху, начисто вывалившись из серьёзности: я колотила его длинными вязаными рукавами по плечам, пытаясь вырваться, а он победно щурился, сверкая белозубой улыбкой. Вокруг замерли осветители, техники с кабелями и операторская группа у плейбека — все смотрели на нас с теплотой и улыбками, пока мы дурачились посреди павильона.
— Всё, сдаюсь, агент Макс! Отпусти, я босая! — сквозь смех взмолилась я.
Он бережно поставил меня на пол, и я на одной ноге допрыгала до потерянного сланца.

Павел тем временем шагнул к коридору декорации, где аккуратно под настенной вешалкой стояли нужные по реквизиту мягкие женские тапочки:
— Так, агент Вучко, возвращаемся в легенду. Никаких босых ног в кадре. Переобувайся по уставу — и пошли варить утренний кофе, пока нас Марк не накрыл.
Он подхватил тапочки и поставил их прямо перед моими ступнями. Я нырнула в них, а Паша забрал резиновые сланцы, сдал их на столик плейбека и на ходу крепко пожал руку Алексу.
Вернувшись, он по-хозяйски обнял меня за талию, притянул к своему боку, и в этом жесте мгновенно сменился регистр: ребячество ушло, уступая место густой, осязаемой химии напарников. Мы вместе перешагнули порог бутафорской кухни. Алекс шагнул следом в выгородку, за ним втиснулся Женя со сценарием в руках и Анна, художник по реквизиту.

Паша замер посреди тесной бутафорской кухни. Стены из фанеры с обоями в мелкий ромбик, линолеум в грязно-жёлтую клетку. Он вскинул цепкий взгляд на фальшивый оконный проём, за которым пока зияла пустота павильона.
— У нас утро, — повернулся он к оператору. — Ранний холодный рассвет. Сделай свет на грани: ещё не день, но синева уже уходит в блёклый серый. По реквизиту: нужна медная турка, молотый кофе, пара простых кружек. Плита подключена?
Паша сам щёлкнул ручкой бутафорской конфорки, проверил проводку, рывком распахнул дверцу советского пузатого холодильника:
— Так, гудеть ему не надо, но лампочка внутри обязана загораться при открытии — даст контровой свет на лицо. Они оперативники в бегах. Что на столе? Солонка, пустая сахарница? Сушки какие-нибудь грызём?
Он вопросительно глянул на меня.
— Нет, — мотнула я головой. — Никаких сушек.
— Принято. Они таятся, ждут удара в спину каждую секунду. Никакого уюта, пустая клеёнка и солонка. Квартира конспиративная, съёмная. А давай по классике жанра — ствол в верхнем шкафчике спрячем? — Паша весело прищурился.
— В жестянке из-под печенья? — не сдержала я слабой улыбки.
— Идеально. Старый проверенный штамп, который всегда работает.
Он методично прошёлся по полкам, открывая скрипучие дверцы:
— Сюда сушилку для посуды и две разномастные кружки. Лерка у нас пьёт чай. Значит, на стол пачку пакетиков.
— Запечатанную? — уточнил Женя, делая пометки в блокноте.
— Полупустую, надорванную. И ведро под раковину, но обязательно пустое — Лерка мусор не копит, избавляется от улик сразу. Всё, парни, набивайте фактуру, а мы пока прощупаем воздух.
— Добро, — кивнул Алекс, переглядываясь со скриптом. Женя мгновенно перехватил пробегавшего мимо раннера и затараторил список задач.

— Ребят, дайте нам минут двадцать тишины, выйдите, пожалуйста, — мягко, но с нажимом попросил Паша.
Группа бесшумно растворилась за границами выгородки. Воздух в тесном периметре кухни мгновенно сгустился, отсекая гул павильона, словно стены стали настоящими.

Я отступила к фальшивому окну, затянутому тюлем, прислонившись спиной к боковине холодильника. Длинные рукава растянутого свитера скрывали пальцы.
Павел шагнул ком мне вплотную. Его взгляд изменился за долю секунды — ушла лёгкая дворовая насмешливость, черты лица заострились. Перед мной стоял Макс: загнанный, опасный, до краёв наполненный глухой тревогой. Его тёплые пальцы осторожно коснулись моих волос у виска, скользнули к щеке:
— Предчувствие?.. Снова? — выдохнул он тихо.
— Сон, — я моментально втянулась в этот ритм, ловя его дыхание и чувствуя, как внутри всё начинает сжиматься в тугой узел.
— Рассказывай.
— Коридор. Темнота, дышать нечем… Я чувствую его присутствие кожей. Слышу голос — прямо за спиной, в миллиметре от уха. Оборачиваюсь… никого. Пустота.
Я подняла руки, упёрлась ладонями в его грудь. Сквозь плотный трикотаж чёрной водолазки бешено и тяжело стучало сердце.
— Он где-то рядом, Макс. Совсем близко… — прошептала я, и мороз пробежал по позвоночнику абсолютно по-настоящему.
Павел покачал головой. Его широкие ладони обняли моё лицо, удерживая, заставляя смотреть только на него:
— Я обещаю тебе… Слышишь? Обещаю, что он до нас не доберётся.
— Он не остановится… Ты же знаешь его.
— Остановится. Скоро, — в голосе Макса прорезалась глухая, хриплая ярость. — Я разнесу весь его грёбаный бизнес к чертям собачьим. Под корень.
— Я не смогу без тебя, — слёзы сами обожгли веки, наполняя глаза горячей пеленой. — Слышишь меня?.. Не смогу.
— Эй… мелкая. Ну ты чего? Смотри на меня. Всё будет нормально.
Он склонился и накрыл мои губы своими — жадно, отчаянно, как будто этот поцелуй был единственным якорем в рушащемся мире. Я подалась навстречу всем телом, вцепившись пальцами в его плечи. Его рука скользнула под свитер сбоку, у поясницы, обжигая кожу сухим жаром ладони. По телу прокатилась волна пронзительной, острой нежности — я растворилась в этом моменте, забыв про людей на площадке, липовые стены, пластиковый мир.
И вдруг Паша резко дёрнулся, разорвав поцелуй:
— Чёрт!
В один прыжок он метнулся к холодной плитке и сорвал с конфорки невидимую турку. Жест был настолько органичным, точным до миллиметра, что я физически почувствовала едкий запах сбежавшего, шипящего на конфорке кофе.
— Ну вот, — выдохнула я с виноватой, полудетской улыбкой.
Подхватив с разделочного стола воображаемую тряпку, я встала рядом, промокая плиту. Мы неловко столкнулись локтями, замерли плечо к плечу в тесноте кухни. Макс сгреб меня свободной рукой за талию, прижал к боку и бросил короткий взгляд на циферблат тактических часов на запястье:
— Чёрт. Даже глотка сделать не успеем.
— Вечером, — тихо пообещала я, заглядывая снизу вверх. — Вечером я сварю тебе нормальный.
— Вечером… — он повторил это слово медленно, словно пробуя на вкус хрупкую надежду, застыл на мгновение и мягко чмокнул меня в кончик носа. — Ловлю на слове.
Он развернулся и быстрым шагом вышел в коридор. У фанерного косяка замер, бросив через плечо долгий, немой взгляд. Я проводила его слабой улыбкой, в которой застыли и нежность, и ледяной страх неизбежного.

В павильоне стояла абсолютная, звенящая тишина.
Четвёртая стена отсутствовала начисто, и вся съёмочная группа за пределами разметки смотрела на нас не отрываясь. Ни шороха, ни кашля.
Паша плавно выдохнул, выходя из образа, и повернулся к операторскому плейбеку:
— Вот как-то так, ребят. Лёш, нам на чистовик железно понадобятся скрытые петлички. Шептали на полутонах, если переозвучивать — убьём всю магию, а по второму кругу дословно мы этот текст уже не соберём.
— Картинку я понял, — Алекс вынырнул из оцепенения и с уважением посмотрел на нас. — Снимем без склеек, одним живым планом на стедикаме. Сейчас парни довезут реквизит, выставим холодный свет из окна. Девятый этаж хрущёвки, серый город за тюлем. Будет очень круто.
— Отлично, заряжайте, — Паша протянул мне ладонь. — А мы пока отойдём, чтобы вам под ногами не мешаться.

Я вложила свои пальцы в его широкую руку, и он увёл меня за фанерную выгородку, подальше от начавшейся суеты с проводами и посудой.
— Текст запомнила? — спросил он вполголоса, мягко улыбнувшись уголком рта.
— До буквы.
— Вот и держи эту ноту. Ни грамма фальши, без драмы на разрыв аорты. Тихо, на полувздохе.
Он бережно притянул меня к себе, обняв за плечи крепко, по-братски, укрывая от павильонного сквозняка. Я уткнулась носом в его плотную водолазку, слушая мерные, спокойные удары сердца, и внутри наконец отпустило. Никакой паники, никакого страха перед срывом сроков.
Рядом со мной был настоящий Макс. Живой, верный и надёжный.
Звукорежиссёр крепит на нас радиопетлички, пряча тонкие провода. Я стою, задрав край плотного свитера под подбородок, и ловлю на себе немигающий взгляд Павла. Ни одной шутки, ни единого лишнего слова в гулкой тишине кухни. Мы намертво впаяны в свои роли. Внутри звенит диалог, который мы прожили двадцать минут назад — прожили так, словно целую жизнь делили одну конспиративную квартиру, зная о боли всё и спасаясь от длинной тени Марка.

Декорацию довели до идеала с пугающей скоростью. Окно подсвечено стылой рассветной синевой — на заднике прорисованы серые панельки соседнего дома и припаркованные у бордюров машины. Идеальный сектор для снайперского огня. Никаких цветов на подоконнике. В холодильнике, загорающемся желтоватым светом, сиротливо белеет одинокий йогурт. На столе — клеёнка с потёртыми сгибами и солонка. Две разномастные кружки на сушилке, пачка дешёвого чая.
Паша по-хозяйски ставит на разделочный стол кружку, выверяя мизансцену: ложка у края, банка с кофе убрана в навесной шкафчик. Оружие в жестяной коробке из-под печенья на месте. Всё дышит скрытой тревогой.
— Мы готовы, — бросает Павел оператору. — Первую часть у холодильника берём единым планом на стедикаме, диалог у плиты дробим на крупные. Снимем два варианта — со стволом и без.
— Добро, — кивает Алекс.

Я встаю у окна, подтягиваю длинные рукава свитера к локтям и смотрю сквозь тюль в серые бутафорские сумерки, натягивая нерв до предела.
Шаги за спиной. Паша вырастает рядом, отрезая от мира.
— Нулевая сцена, кадр один, дубль один! — звонко щёлкает перед нашими лицами хлопушка помощника.
Тёплая ладонь Паши ложится на мою щёку.
Мы снова проходим эту сцену, но теперь она звучит ещё тише, ещё глубже. Шепот на грани выдоха, признание в кошмаре, глухая ярость Макса и его ладонь, скользнувшая под свитер к обнажённой пояснице. Горячий, сминающий поцелуй посреди ледяной квартиры — и его резкий рывок:
— А, чёрт!

Первый мастер-шот снят в звенящей, затаившей дыхание тишине павильона. Ни звука, кроме нашего сбитого дыхания.
— Снято! — командует Алекс. — Замрите по позициям. Быстро перебиваемся на конфорку: снимем, как кофе выкипает крупным планом, и с твоего срыва подхватываем сцену!
— Принял, — бросает Павел, но не делает ни шага назад, не отпуская гипноза момента.

Камера ловит пузырящуюся кофейную пену на плитке, а мы остаёмся в объятиях — его рука мягко поглаживает мою спину, продолжая безмолвный диалог тел.
— В кадре! Пошли!
— А, чёрт! — Паша срывается, впечатывая горячую медную турку в подставку на столе.
— Ну вот… — я протискиваюсь мимо него к раковине, открываю кран, смачиваю поролоновую губку и бросаюсь спасать залитую плиту.
Мы сталкиваемся бёдрами в тесном пятачке у конфорки, шутливо толкаемся, смахивая остатки напряжения. В следующую секунду он перехватывает меня за талию, дёргая на себя и заставляя бросить губку. Снова накрывает мои губы поцелуем — на этот раз я не могу обнять его за шею и беспомощно держу испачканную в кофейной гуще руку на весу, касаясь лишь края столешницы.
Павел плавно отстраняет меня к раковине, с глухим стуком распахивает верхнюю дверцу шкафа. Жестяная коробка. Щелчок крышки — и матовый металл пистолета оказывается в его руке. Он одним движением водворяет банку на полку, а я машинально, на рефлексе захлопываю створку свободной рукой.
Паша слегка разворачивается корпусом на объектив: большой палец вдавливает фиксатор, магазин мягко выщёлкивается вниз, и он тут же с сухим щелчком загоняет его обратно основанием ладони. Отработанный, хищный жест. Ствол уходит за пояс, под чёрную водолазку.
Я торопливо вытираю руку о висящее вафельное полотенце и ловлю его за предплечье, придерживая:
— Время ещё есть…
— Нет.
— Тогда… вечером, — я заставляю себя улыбнуться одними губами, пряча страх за маской спокойствия. — Сварю тебе нормальный кофе.
Макс на мгновение замирает, вглядываясь в моё лицо, и коротко кивает:
— Вечером… Ловлю на слове.
Он мягко целует меня в кончик носа и разворачивается к выходу.
Камера Алекса мягко закручивает панораму, задерживаясь на моём лице крупным планом — на этой хрупкой, беззащитной улыбке. Затем объектив плавно перетекает на спину уходящего Павла. Широкие плечи, чёрная ткань водолазки, удаляющиеся шаги в темноту коридора.

— Стоп! Снято! — выдыхает Алекс, опуская стедикам прямо на выгородке. Сейчас он держит ритм площадки железной хваткой. — Ребята, это чистое золото. Хотите ещё дубль для страховки?
Паша выглядывает из полумрака коридора, пряча довольную улыбку:
— Ну что, режиссёр, пойдём на второй?
— Не, — качаю я головой, чувствуя, как внутри разливается приятная усталость от идеально сделанной работы. — Дубль один в один, лучше не сделаем.
— Значит, закрыли, — довольно кивает Павел.
— Сцена закрыта! — доносится из динамика торжествующий крик Беллы от мониторов плейбека.
— Да мы без тебя в курсе, Белл! — добродушно отзывается Алекс под смешки звуковиков. — Ладно, смена локации. Перестановка освещения!

— Ребят, у меня предложение, — Паша по-хозяйски сгребает меня за талию и увлекает за собой в сторону гостиной. — Я категорически не согласен оплакивать Лерку сидя на полу и потом просто пафосно уходить в закат.
— Излагай, — Алекс прищуривается, вскидывая бровь.
— Ясное дело, по задумке Марк — законченный циник: бросил тело посреди комнаты, чтобы я вошёл, споткнулся и охренел. Но Макс-то живой! Он её любит. Да, я влечу в квартиру, рвану к ней, проверю пульс на сонной артерии. Увижу след от укола, пойму, что это фирменный почерк, сорвусь проверять углы со стволом наголо. Но я не оставлю её лежать на этом грязном линолеуме! Я хочу поднять её с чёртового пола, перенести на диван — туда, где её недовязанный плед, где она ждала меня по вечерам. И только там накроет по-настоящему.
— Резонно, — Алекс переводит вопросительный взгляд на меня.
Я согласно киваю. Рядом тут же материализуется Женя со сценарным планшетом, за ним подтягивается Белла. Сцена перекраивается на лету, обретая объём и плоть.

— Скажите, вам после этой сцены декорация зала нужна? Мебель, стены? — деловито интересуется Павел, оглядывая комнату.
— Нет, блок хрущёвки сегодня закрываем полностью, — качает головой Белла.
— Тогда я бы тут всё к чертям разнёс. Стены проламывать не стану, но… поймите, мужика наизнанку выворачивает! Лерка была его единственным светом в этом дерьме. Утром он обещал, что убережёт, а вечером держит её мёртвой на руках. Нормальный мужик не будет сидеть и тихо размазывать сопли! Тут крышу срывает. Сначала выплеск ярости: снести торшер, перевернуть стол, размазать по полу всё, что попадётся под руку. А потом — глухое оцепенение. Сидеть на диване, держать её остывающую руку и смотреть в одну точку. И ещё: знаете этот приём с таймлапсом, когда камера стоит намертво на штативе, свет за окном меняется, а герой то застывает в углу, то сидит у её ног, то мечется?
— Монтаж через скачки во времени, джамп-кат, — кивает Алекс, загораясь идеей. — Отлично ляжет на состояние аффекта.
— Вот именно! Сначала — бешенство и погром. Потом — глухая тоска рядом с ней. Сутки, свет и тени меняются. Дальше — короткий звонок по закрытой связи… и всё. Я остаюсь здесь, со стволом в руке. Никуда я от неё не уйду, буду ждать гостей.
— Я согласна, — выдыхаю я, глядя на Пашу снизу вверх.
В голове мгновенно щёлкает: надо переписать эту главу и в книге. Потому что любящий человек никогда не бросит тебя стыть на голом полу. Это психология, против которой не попрёшь.
— Ну вот и договорились! А чтобы ты, Юлька, под камерой не задохнулась изображать труп, мы тебя укутаем пледом до самого подбородка. Шею скроем, и дыши себе на микровдохах, пока я вокруг крушить всё буду.
Паша повернулся к звуковику:
— Писать будем начисто, звук пойдёт живой. Только с Юльки снимите петличку, чтобы дыхание в микрофон не свистело. Не будем дробить сцену, снимайте одним кадром, потом порежете на монтаже, как надо. Ставьте сразу камеру, второй на стедикам. А ты, — Павел смотрит на меня, — пока переведёшь дух перед каскадёрскими прыжками. Укладываемся в тайминг?
Белла нервно сверяется с наручными часами:
— Да, в запасе железных три часа.
— Три часа на одну комнату? Да мы короли! — заливисто смеётся Паша, подмигивая мне. — Так, бойцы: мне куртку на плечи, тапки вернуть на исходную в коридор. Юльке — сменить костюм и поправить тон.

Он командует на площадке так уверенно и органично, будто это его личный режиссёрский проект, но во мне нет ни капли профессиональной ревности. Наоборот — на душе легко и чертовски азартно, когда партнёр горит кадром так же ярко, как и ты.
Я благодарно киваю и шагаю в сторону плейбека. Сбрасываю реквизитные тапки, надеваю шлёпанцы. Женя подхватывает тапки и уносит их в коридор.
— Объявляю перестановку! Полчаса на пересвет и подготовку реквизита под съёмки! — звонко командует Белла в рацию.

Я ныряю в прохладную тишину костюмерного цеха.
С меня снимают радиопетличку.
Быстро переодеваюсь в комплект Леры из первой сцены: плотные тактические брюки, простая серая хлопковая футболка. Чёрные носки остаются на ногах. Под бдительным надзором Жени гримёр ставит на шее свежую метку от укола и красной тонкой линией выводит на левой ладони фирменный вензель «М» — росчерк Марка. Тон лица уводят в пепельную бледность, под глазами залегают сизые тени, губы делают бескровными, мертвенными.
Я готова.

Вернувшись в шлёпанцах в павильон, наблюдаю за последними штрихами. Осветители уже выставили схему: за фальшивыми рамами смонтированы панели, где ночь сменит серое утро и яркий день скатится в закатный полумрак: тени пробегут по комнате, имитируя движение солнца. Женя со сценарным планшетом кружит по комнате коршуном, выверяя кадр до миллиметра, чтобы каждая вещь идеально совпала со позавчерашними дублями.

Когда суета стихает, Паша просит пять минут тишины.
Он замирает в центре комнаты, закрыв глаза и отсекая внешний мир. Затем медленно обходит периметр: трогает мебель, проверяет баланс стульев, сдвигает и возвращает на место торшер, примеряясь к весу предметов. Классическая актёрская проба пространства: привязать тело к реквизиту, чтобы на взрыве эмоций крушить его инстинктивно. Он дважды меряет зал тяжёлыми шагами и наконец оборачивается, найдя взглядом меня.
Я стою в дверном проёме, обхватив себя руками за локти.
— Юль, слушай сюда, — Паша подходит вплотную, переходя на сухой рабочий полушёпот. — Они снимут всё одним непрерывным дублем. Я влетаю в квартиру, падаю к тебе: пульс, метка на руке. Как только услышишь, что я сорвался с места — дыши. Камера ведёт меня, ты вне зоны видимости. Мои берцы грохочут по полу, я зачищаю периметр со стволом. Как только шаги стихнут — затаись на секунду. Я подниму тебя с пола, перенесу на диван и укрою пледом до самого подбородка. Снова дыши. Мелкими, незаметными вдохами животом. Под пледом подъёма груди не видно, не бойся.
— Поняла.
— Ни на что не реагируй, отключись наглухо. Голову я сам тебе аккуратно поверну к спинке дивана, в тень. Даже если ресницы дрогнут — забей, на крупном плане я перекрою тебя плечом. И просто отдыхай, пока я не дам отбой.
— Договорились.
Он коротко, по-братски целует меня в лоб и сжимает предплечье:
— Мы готовы! — бросает Павел в сторону камер.
Гул голосов взлетает на пару секунд в пространстве и резко стихает.

Я ложусь на линолеум. Женя лично вымеряет позу: миллиметр влево, излом ткани, положение ступней, безжизненная кисть ладонью вверх, рассыпанные по полу тёмные пряди парика. Минут десять они колдуют над композицией кадра, а я закрываю глаза, проваливаясь во оцепенение — в холодный коридор после схватки с Марком.

— Приготовились! Тишина на площадке! Камера, мотор! Звук!
— Звук пошёл.
— Начали!

Мир останавливается. Остаются лишь слух и осязание. Я иду строго по таймингу Паши: нет команд, но есть звук его шагов.
Грохот распахнувшейся двери. Тяжёлые берцы впечатываются в пол, замирая рядом. Пальцы Макса судорожно вдавливаются в мою шею, ища пульс, рывком переворачивают ладонь с меткой. Сдавленный хрип — и звук его шагов срывается в глубь комнат. Я делаю жадный, беззвучный вдох. Грохот выбиваемых дверей, щелчок затвора в пустых комнатах.
Шаги возвращаются. Замираю.
Сильные руки подхватывают меня с пола — бережно, словно хрусталь. Павел переносит меня на диван, под затылок мягко ложится плоская подушка, лицо отворачивается к спинке. Поверх натягивается тяжёлый кашемировый плед, закрывая шею.
Пружины дивана протяжно скрипят: Паша наклоняется и касается моих губ коротким, ледяным поцелуем прощания.
А в следующую секунду тишину вспарывает дикий, звериный рёв.
Грохот переворачиваемого журнального столика. Звон бьющегося стекла. Паша крушит комнату в слепой ярости — с треском летит торшер, о стену расшибаются книги. Я лежу неподвижно, дыша микроскопическими глотками воздуха, а в висках молотит его хриплый, рвущийся наружу стон. Он не играет — он натурально захлёбывается слезами, рыдая зло, глухо, разбито.
Потом ярость выгорает. Повисает мёртвая тишина, нарушаемая лишь его рваным дыханием.
Диван снова прогибается. Горячие пальцы осторожно вытягивают мою руку из-под пледа, сжимая в ладони. Паша прижимается мокрым лицом к моим пальцам. Его горячие слёзы жгут мою кожу, и мне стоит нечеловеческих усилий удержать маску смерти, не дрогнуть, не заплакать вместе с ним навзрыд.
Тяжёлый, вымученный вздох вырывается из его груди, переходя в глухой хрип в телефонную трубку:
— Дядя Коля… Он нашёл Леру.
Сухие губы оставляют долгий след на моём запястье. Паша осторожно возвращает мою руку на грудь.
Слышно, как он без сил сползает с дивана на пол. Опирается спиной о край сиденья, прямо у моих ног. Сухой, металлический лязг — патрон загнан в патронник.
И всё замирает. Точка невозврата.

Проходит секунд десять звенящей пустоты. Диван слегка качается, когда оператор делает последний шаг.

— Стоп! Снято! — раздаётся хриплый, севший голос Алекса.

— Юлька… всё, — тихо шепчет Паша. Его голос предательски дрожит.
Я открываю глаза. Он сидит на полу, повернувшись ко мне: лицо серое, опухшее от настоящих слёз, в глазах ещё плавает чернота трагедии. Я слабо улыбаюсь ему сквозь застилающую взор горячую пелену.
— Ну ты чего, мелкая?.. — он вымученно усмехается, поднимается, сгребает меня вместе с пледом в охапку и сжимает так, что трещат рёбра: — Сестрёнка. Всё, проехали. Всё хорошо.
Мои мокрые от слёз щеки впитываются в его водолазку. Я отрываю голову от его плеча и перевожу взгляд на плейбек.
За мониторами сидит группа: Женя, Белла, ассистенты. Никто не шевелится, у половины девчонок в глазах стоят неприкрытые слёзы. А в следующую секунду павильон взрывается искренними, оглушительными аплодисментами.
Напряжение отпускает минут через пять. Слёзы высыхают, возвращается пульс. Я оглядываю комнату — форменный, кинематографичный погром: щепки, книги, осколки.
Кто-то щёлкает нас на память прямо посреди этого хаоса: Паша мгновенно переключается в режим дворового сорванца, корчит в объектив нелепые рожи, натягивая капюшон куртки, и я хохочу рядом, окончательно смывая с себя морок экранной смерти.

На часах одиннадцать. Мне смывают мицеллярной водой грим с лица, снимают парик. Мы с Пашей переодеваемся в своё. На скорую руку перекусываем обедом, но не плотно, остальное оставляя не тронутым.

Выходим на крыльцо студии подышать прохладным свежим воздухом.
Следом за нами подтягиваются Белла, Тамара, Алекс и Женя. Утренние тучи наконец растащило, выглянуло солнце, и чистое небо вернуло давно забытое чувство глубокого, правильного покоя. Я стою посреди этой тёплой компании, жмурясь на свет. Белла подходит сзади, по-матерински обнимает за плечи и слегка покачивается вместе со мной в такт ветру. Ей сорок два. Паше тридцать девять — на семнадцать лет старше меня. Алексу пятьдесят четыре, Тамаре пятьдесят пять, Жене сорок пять. Среди них нет моих ровесников, но есть настоящая команда. Семья, которая без оглядки ввязалась со мной в эту авантюру и сейчас гребёт в одной лодке, дыша проектом секунда в секунду.
— Русалочка ты наша, — тепло шепчет над ухом Белла, прижимая меня крепче. — Всё мы вывезем. Всё перемелется.
И ни у кого нет желания трепаться о пустяках. Все мысли — только об «Острове».

— Слушайте, а как будем крутить сцену на пирсе? — поворачивается Паша, засунув руки в карманы куртки. Его спортивная сумка стоит у ног. — Чистый хромакей или реальную воду загоняем?
— И то и другое, — отзывается Алекс, прищурившись на солнце. — Сцена тяжёлая, многослойная, разбита на два блока. Сегодня на подвесах до миллиметра вымерим динамику падения и пластику, завтра закроем её на зелёном фоне. А дальше встаёт специализированный водный павильон. Но его мы ещё не репетировали с актёрами, только чисто свои технические вопросы порешали. Ваша схватка на пирсе тоже поделена на две части: хромакей и вода. Но у нас на хромакее есть ещё сцены: остров и наёмники, русалки и Марк, русалки и Макс, скорей всего переснимем сцену первого появления главной русалки перед Марком — это всё, что не смогли отснять на Курилах, кроме воды, будет на хромакее. Так же интерьерные съёмки в полицейском участке, сцена в трюме, сцена в бункере, две, доснять лестничный марш у квартиры — приход Леры. Ещё пара съёмок на натурной фактуре: пересъёмки феста, погоня в лесу. Интерьерные — вы с Юлей в полной оперативной экипировке — тот самый эпизод сорванного задания, вокруг которого весь сыр-бор. Из-за чего Марк вас прессует, из-за чего вы скрываетесь от него. И разборка с Гордеевым. Самого Гордеева в этом блоке не будет, он заявлен в сериал, а нам сейчас кровь из носу надо собрать плотную, вылизанную выжимку под пилот, одновременно полный метр. Так что мы в одной лодке качаемся до январских праздников.
И я прикусываю губу. Снимать до января? У меня же сдача проекта в начале ноябре. Всё. Я в зоне риска. Тот самый форс-мажор. Но молчу и слушаю разговоры профессионалов киноиндустрии.
— Ага, въехал, — понимающе кивает Павел. — То есть сейчас мы катаем генеральный тест перед большим заплывом?
— Именно, — заговорщически улыбается Тамара, оглядывая наш круг. — Вообще-то это пока строжайшая тайна, но раз уж мы все тут в одной упряжке, скажу: мы режем самый сок, чтобы показать федеральным платформам и зайти на полноценный, масштабный сериал. И подвижки уже очень серьёзные — продюсеры ждут от нас готовый трейлер. На Курилах мы отсняли фантастическую натуру: дико красиво, мощно, но климат суровый. А сейчас выходим на переговоры со средиземноморскими партнёрами — они готовы предоставить локации под свои широты, тепло, скалы и открытое море. Синопсис и черновики у них, размах их зацепил, русалочья мифология зашла на ура. Ждут выхода книги и сразу заказывают перевод на английский и французский.
— Ой, а я теперь хочу переписать пролог! — тут же загораюсь я, выпрямляясь в объятиях Беллы. — Прямо по нашей сегодняшней сцене в хрущёвке, и флешбэк с туркой и пистолетом на кухне обязательно вставлю!
Белла звонко смеётся, накинув мне на голову капюшон моей толстовки и тянет за шнурки:
— Пиши, режиссёр! Время до печати ещё есть.
— А дальше что? — Паша подмигивает мне и весело косится на Алекса.
— А дальше — широкий прокат и расширенная киновселенная, — невозмутимо чеканит оператор.
— Ну, в такой блудняк грех не вписаться. Я с вами до победного, — скалится Паша.
— Куда ты денешься с подводной лодки, Паш, — с доброй усмешкой парирует Тамара. — Ты уже с нами по уши.

— Ну что, бойцы, пора разминаться. Нам с Юлькой в зал, а вы подтягивайтесь к матам, коли сегодня общий прогон, — командует Павел. — И что там за золотое чудо природы нам бутафоры сообразили?
— Точно! — спохватываюсь я. — Радек велел сегодня тренироваться с хвостом главной русалки!
— О, глядите, тяжёлая артиллерия на горизонте! — Белла первой вскидывает руку, приветственно махнув в сторону въезда.

На студийную парковку мягко выруливает массивный чёрный внедорожник Алексея. Он глушит двигатель, выходит из салона, забрасывая объёмную спортивную сумку на плечо. Моё сердце мгновенно пропускает удар и срывается в частый, горячий галоп.
Алексей широким шагом приближается к нашему крыльцу.
— Что за правительственная делегация на ступенях? — с порога улыбается он, крепко пожимая руки ребятам.
— Тебя, звезду, караулим, — отшучивается Белла.
— Принято. Тогда по коням, — он поворачивает голову, и его глубокий, цепкий взгляд ловит моё лицо. Внутри мгновенно вспыхивает уютная волна тепла, смывая утренний мандраж. — Как отработали? Всё закрыли?
— Под ноль! — сияет Тамара. — Картинка — слёзы ручьём!

Мы дружной гурьбой возвращаемся в тепло студийного коридора. На развилке у павильонов группа разделяется.
— Юльчик, я пулей в костюмерный — заберу твой золотой шедевр и принесу прямо к матам! — бросает на бегу Белла.
— Начинайте разминку, мы через десять минут подтянемся на трибуны! — кричит Тамара, уводя операторов и скрипта на перекур.

Мы втроём — я, Алексей и Паша — сворачиваем в правое крыло и подходим к тренировочному каскадёрскому залу. Мужчины галантно придерживают тяжёлую дверь, пропуская меня вперёд. Я ныряю в женскую раздевалку.
Время переходить в боевой режим. Сбрасываю уличные вещи. Натягиваю тренировочный комплект: облегающий компрессионный рашгард с длинным рукавом и психоделическим неоновым принтом и плотные легинсы. На стопы — специальные носки для йоги с прорезиненными точками на подошве, чтобы внутри силиконовой моноласты ноги сидели мертво и не скользили.
Быстрыми движениями заплетаю тугую французскую косу, а кончик косы аккуратно подворачиваю и внутрь причёски — под каскадёрским шлемом ни один волосок не должен выбиться и закрыть глаза в момент свободного падения.

Подхватываю полотенце, бутылку с водой и выхожу из раздевалки. Толкаю створку двери в тренировочную часть павильона.
Яркая, затянутая в неоновую графику, с открытыми ключицами и идеально собранными волосами — я тут же ловлю на себе волну мужских взглядов. Парни из группы Радека одобрительно переглядываются, Алексей, уже разминающий плечи у шведской стенки, медленно скользит по мне немигающим, потемневшим взором.
Я весело салютую Радеку взмахом ладони, скидываю сланцы у кромки татами и бросаю полотенце на лавку.
Ступаю босыми ногами на упругие синие маты и начинаю разминку.

В зале не протолкнуться: кругом одни парни — мощные, плечистые, в обтягивающих рашгардах, с бугрящимися рельефными мышцами. Воздух пропитан запахом спортивной магнезии, разогретых тел и чистого тестостерона. Энергетика в зале бешеная, и моё утреннее напряжение окончательно смывает шальной, искрящейся волной. Внутри просыпается чисто девчоночий кураж. А почему бы, собственно, и нет? Я молодая, гибкая, затянутая в яркий неоновый принт — грех не покрасоваться перед такой аудиторией.
Сделав несколько глубоких наклонов и пружинистых выпадов, я чувствую, как связки послушно разогреваются. Кровь разгоняется, тело просит движения.
Хватит скучной классики.
Я пружиню на носках, делаю короткий шаг вперёд и без всякой страховки у стены мягко выхожу в идеальную стойку на руках. Пальцы цепко вдавливаются в мат, поясница держит баланс, ноги вытянуты в струну. Ловлю равновесие и прямо на руках уверенно шагаю вперёд: шаг, второй, третий. Краем глаза замечаю, как одобрительно присвистывают каскадёры у шведской стенки, освобождая мне дорожку. Я прохожу добрых два метра, упиваясь собственным триумфом, как вдруг сильные горячие ладони намертво обхватывают мои щиколотки.
Движение обрывается. Земля уходит из-под пальцев — меня просто берут и отрывают от пола за ноги, оставляя болтаться вниз головой, как тряпичную куклу.
— Вучко, снова убиться хочешь? — раздаётся снизу знакомый, с насмешливой хрипотцой баритон Алексея.
Я беспомощно дёргаюсь, пытаясь дотянуться ладонями до мата, но он держит железной хваткой, не давая опуститься.
— Не хочу! — заливаюсь я смехом, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Алексей, пусти, я же идеально шла!
— Видел я твоё «идеально». Шею свернёшь до того, как в подвес залезешь, кто за тебя дубли делать будет?
Рядом тут же вырастает Паша. С широкой белозубой улыбкой он подныривает под меня и бережно подхватывает под талию. Алексей разжимает пальцы, и Паша мягким, плавным движением возвращает меня в нормальное вертикальное положение, аккуратно ставя ступнями на татами.

— Вучко, стойку заценил, твёрдая четвёрка! — подмигивает мне Паша, пружиня на носках. — А слабо серию вперёд выдать? Смотри, батя!
Не дожидаясь ответа, он с места берёт резкий разбег и выдаёт идеальный гимнастический каскад: пружинистый наскок, стремительный темповой переворот вперёд с рук на ноги и следом — высокое, хлёсткое сальто в группировке с безупречным приземлением в доскок.
Каскадёры вокруг взрываются дружным гулом и аплодисментами, а Паша победно вскидывает руки, картинно кланяясь во все стороны.
— Ну началось... Цирк с конями на выезде, — Алексей сокрушённо фыркает, но меня из кольца своих рук так и не выпускает, собственнически прижимая спиной к своей широкой груди. — Всё, циркачи, цирк закрыт. Разминаемся, детки, быстро! График горит!
— Ну па-а-а-ап... — тут же тянет Павел жалобным, плаксивым тоном детсадовца, уморительно складывая ладошки лодочкой. — Всего одну шоколадку! Мы же хорошо себя вели!
— Марш разминаться! — рыкает на нас Алексей, изо всех сил пытаясь удержать на лице маску свирепого командира. — Упор лёжа принять!
Алексей мгновенно включает ледяной, стальной командный тон Марка. Взгляд буравит насквозь, желваки ходят ходуном.
— Двадцать отжиманий, бойцы! Живо! Локти к корпусу, носом в мат! Не вижу работы!
— Слушаюсь, товарищ командир! — Паша с преувеличенной готовностью падает на маты и начинает демонстративно отжиматься на кулаках, умудряясь на каждом подъёме строить мне уморительные рожи.
Я плюхаюсь рядом в упор лёжа, но вместо дисциплины просто делаю планку, кидая фразу Алексею:
— А компот дадут, гражданин начальник?
— Разговоры в строю! — рычит Алексей, едва сдерживая рвущийся наружу смех. Он нависает надо мной, скрестив руки на груди, пытаясь изображать сурового батю-командира, но в уголках его губ уже пляшет предательская усмешка.
Паша тем временем начинает отжиматься на одной руке, свободной картинно отдавая Алексею воинское приветствие:
— Товарищ полковник, боец Макс нормативы перевыполнил, разрешите получить наградной эклер!
— Отставить эклеры! Вучко, я велел отжиматься на кулаках, а не отдыхать в планке!
Я тут же падаю плашмя на мат, раскидываю руки «звёздочкой» и объявляю забастовку. Паша валится рядом, притворно хватаясь за сердце: «Ранен, батя, тащи носилки!». Мы дружно хохочем в голос, с упоением выбешивая нашего «батю», а Алексей только сокрушённо качает головой, закатывая глаза, и сквозь улыбку даёт Паше лёгкий отеческий подзатыльник.
Вокруг нас юлой крутится Эдик с камерой наперевес, безостановочно полируя кадры для бэкстейджа и тихо повизгивая от восторга: такой живой материал для промо — чистый бриллиант.

— Готовы, хлопцы? Или так и будете клоунаду устраивать? — к нам неторопливо подходит Радек, пряча хитрую усмешку в густой бороде.
— Готовы, шеф! — Паша пружинисто вскакивает на ноги и подаёт мне руку, помогая подняться.

В этот момент тяжёлая дверь зала распахивается, и входит Белла. В руках она бережно, словно хрустальную вазу, несёт нечто массивное. Она сдёргивает защитный чёрный кофр — и весь зал, включая рослых брутальных каскадёров, синхронно выдыхает:

— О-о-ох…

Хвост не просто красивый. Он буквально полыхает в свете павильонных ламп, переливаясь жидким червонным золотом, бронзой и закатным рубином, словно перо сказочной жар-птицы. Чешуя объёмная, переливчатая, а на конце расходится гигантский, полупрозрачный веерный плавник сложнейшей анатомической формы с тончайшими перепонками.
— Этот облегчённый, специально для каскадёрских подвесов и прыжков, — гордо объявляет Белла, сдувая со лба прядку. — А второй, тяжёлый полнотелый монолит для водных погружений, пока в костюмерном ждёт своего часа.
Радек подходит вплотную, перехватывает золотое чудо и взвешивает на мускулистых руках. В его глазах загорается чистый инженерный расчёт:
— Так, габариты и развесовку мне бутафоры уже доложили. Шесть килограммов чистого силикона, размах киля — почти метр. Ну что, парни, разомнёмся? Помучаем сначала нашу русалочку!

Меня усаживают на высокий помост. Сначала — анатомическая подгонка. Мой нательный силовой корсет проверяют втрое тщательнее. Техники обильно засыпают внутренность хвоста скользким тальком. Процесс натягивания золотого чехла напоминает упаковку в космический скафандр: двое каскадёров с трудом натягивают упругий, плотный силикон на мои ноги. Прорезиненные носки для йоги намертво схватываются с внутренней капсулой моноласты.
Пальцы и щиколотки скованы в монолит, колени спрессованы.
Через боковые скрытые клапаны наружу выводятся калёные стальные проушины нательного пояса. К ним риггеры крепят мощные карабины с вращающимися вертлюгами. Но самое сложное — хвост. На основание широкого веерного плавника техники намертво затягивают широкую кевларовую манжету, к которой прищёлкнут тонкий, едва заметный трос оттяжки.
— Всё, — Радек стучит ладонью по золотому боку. — Ноги у тебя кончились, Юля. Теперь ты рыба. Только пресс, спина и шея.

Я не могу даже пошевелиться. Человеческая биомеханика отключена начисто.
Алексей молча делает шаг вперёд, наклоняется и бережно подхватывает меня на руки: мощная ладонь под лопатками, вторая держит тяжёлый, прохладный золотой хвост. Он несёт меня к центру матов так легко, словно я вешу не больше пушинки, но в его тёмных глазах сквозит глухое, предельное напряжение.
— Вучко, только без самодеятельности, — шепчет он мне на ухо, опуская на синюю подушку. — Слышишь щелчок — подбородок в замок.
— Слушаюсь, пап, — выдыхаю я, ловя его взгляд.

— Вертлюги в замок! Провес! — командует Радек.
Он надевает мне на голову каскадёрский шлем, туго затягивая ремешок под подбородком. Техники на мне сцепляют остальные тросы и к манжете на хвосте прищёлкивают тонкий, едва заметный трос оттяжки.
Лебёдка отзывается басовитым гулом. Тросы над головой звенят струной, выбирая слабину. Меня медленно отрывает от поролона.
Золотой хвост с непривычной, жутковатой силой тянет нижнюю часть тела вниз — парусность у веера огромная. Чтобы удержать ровную горизонталь, мышцы пресса приходится зажать в спазм.

— Подъём на четыре метра! Отрабатываем чистовик срыва!
Лебёдка взвывает, и мир стремительно проваливается вниз. Четыре метра высоты. Потолочные фермы совсем рядом. Внизу пятиметровый краш-мат кажется крошечным островком, а лица ребят — бледными точками.
— Внимание на площадке! — орёт Радек в микрофон гарнитуры. — Лебёдка на тормозе! Отрабатываем вход! Юля, держи спину! Три… два… Сброс!

Под ложечкой с воплем обрывается всё сущее.
Я ухаю в бездну свободного падения. Скорость сумасшедшая — золотой хвост рассекает воздух с отчётливым свистящим гулом!
В метре от подушки срабатывает нижняя оттяжка: кончик хвоста резко дёргает назад, боковые тросы с силой выворачивают вертлюги, и моё тело с бешеной центробежной силой закручивает спиной к полу! Золотой веер широкой волной хлещет воздух, переливаясь огненными искрами.
«Подбородок!»
Я с яростной силой вдавливаю подбородок в ключицы, скрещивая руки на груди и превращая позвоночник в натянутый лук.

ХЛОП!

Я впечатываюсь лопатками ровно по центру каскадерской подушки. Воздух с оглушительным свистом выбивает из демпферных клапанов мата. Золотой монолит плавника с глухим шлепком падает рядом, послушно спружинив о поролон.
Вокруг повисает мёртвая, ледяная тишина. Каскадёры, повидавшие на своём веку любые переломы, буквально застыли с побелевшими лицами, вцепившись пальцами в борта страховки. Ни звука.
— Жива! — выдыхаю я в потолок, жадно глотая ртом прохладу павильона.

— Трос на стопор! Чисто! — истошно орёт Радек, и тишина зала взрывается матом и облегчёнными выдохами парней.
— А теперь выход из воды! — не даёт мне опомниться постановщик. — Старт с подушки спиной вверх, взлёт вертикально в свечу! Пошла тяга!
Механизм сервопривода визжит на третьей скорости. Невидимая сила подхватывает меня за центр тяжести и выдёргивает со дна подушки прямо в воздух. Это проще, здесь нет страха удара — здесь чистый полёт! Я прогибаю спину назад идеальной струной, раскрываю руки, словно крылья, и золотой хвост взмывает следом за мной, вытягиваясь в роскошную, ослепительную вертикаль. Силиконовые перья трепещут на ветру, чешуя сияет под прожекторами.
— Красота… Мать твою, чистое искусство! — доносится снизу чей-то восторженный мат.
Трос плавно стравливают. Я мягко касаюсь мата, но передышки нет.

В коротких паузах между прыжками границы тренировочной зоны буквально смывает. Из павильонов набегает съёмочная группа: прибегает Тамара, подтягивается Женя с разинутым ртом, осветители, гримёры. Все вскидывают смартфоны, снимая мои безумные пируэты на видео. Эдик мечется вокруг, задыхаясь от удачных ракурсов.

— Юлька, это шикарно! — кричит снизу Белла, прижимая ладони к пылающим щекам.
А я, зависая под потолком перед очередным падением в сиянии золотого хвоста, вижу внизу лишь одно лицо.
Алексей стоит у кромки мата, не сводя с меня потемневших, горящих глаз. Его кулаки сжаты до белых костяшек на каждом моём срыве, но когда я в очередной раз чисто гашу инерцию спиной в подушку, он шумно выдыхает, кривит губы в гордой, шальной улыбке и коротко салютует мне сжатым кулаком у сердца:
«Держись, моя русалка. Мы непобедимы».

Я наконец свободна.
Стропы отщёлкивают, и под оглушительный свист и искренние аплодисменты зала Алексей подхватывает меня на руки, бережно относит к высокому стулу и оставляет на попечение парней-каскадёров. Те с готовностью берутся стягивать с меня тяжеленный золотой монолит. Дрожащими от дикого перенапряжения пальцами я хватаю бутылку и пью воду жадными, большими глотками, с глупой счастливой улыбкой разглядывая сияющие лица вокруг.

— Юльчик, надо срочно догнаться быстрым сахаром! Заказать что-нибудь из «Самоката»? Пирожные, булки? — хлопочет надо мной Белла, вытирая салфеткой моё мокрое от пота лицо.
— Какой «Самокат», Белла, ей белок нужен, а не пустые булки трескать! — авторитетно вмешивается Радек, подходя ближе и по-отечески кладя ладонь мне на плечо. — Сань, метнись в тренерскую! Замешай ей двойную порцию изолята и тащи сюда. — Постановщик строго поворачивается ко мне: — Ты с этим шестикилограммовым веером сегодня добрых два литра воды и пару килограммов чистого веса вытопила. Сладкое на ночь схомячишь, если захочешь. Сейчас — нормальный коктейль, а вечером плотный мясной ужин. Иначе завтра на хромакее от первого же сквозняка качать начнёт.
Я киваю, всё ещё дрожащими пальцами оттягиваю с подбородка хлястик шлема и снимаю его с головы, чувствуя, что под ним у меня влажные волосы.
Отдаю шлем Радеку. Он забирает его и оглядывает столпившихся у помоста парней:
— Ну чё рты разинули, орлы? Дел больше нет? А ну кыш на ковёр! Сейчас я из вас все соки выжимать буду!
Каскадёры с дружным гоготом разбегаются по залу. Двое рослых техников наконец стаскивают с моих ног тугой силиконовый кокон, расстёгивают кевларовые манжеты и отстегивают карабины пояса. Боже, какое блаженство! Я с наслаждением вытягиваю освобождённые ноги, шевелю пальцами и смахиваю с леггинсов белый налёт скользкого талька.

— Бать, погнали, наша очередь! — Паша нетерпеливо дёргает Алексея за плечо, утягивая на середину татами.
Алексей бросает на меня долгий, тёплый взгляд, неохотно подчиняясь натиску «сына»:
— Сиди, переводи дух, русалочка. Смотри теперь, как взрослые дяди пахать будут.

Девочки из костюмерного цеха с величайшей осторожностью упаковывают сияющий золотой хвост обратно в мягкий кофр.

— Народ, скиньте всё в служебный чат, что успели нащёлкать, — прошу я коллег хриплым, уставшим голосом, откидываясь на спинку стула.
Стягиваю блокировку со смартфона и целенаправленно ныряю сразу в рабочую группу проекта, игнорируя взрывающийся личный директ и горящие красным уведомления. В чате уже полотно: десятки сочных, живых фотографий, короткие видео наших с Пашей утренних объятий на кухне и, конечно, свежие дубли — огненное, ослепительное зарево хвоста, рассекающее воздух в полуметре от каскадёрской подушки. Смотрится потрясающе, мощно, до мурашек. Я просто листаю ленту, любуясь картинкой, пока ничего не комментируя и не выкладывая в сеть.

Вернувшийся Саня протягивает мне запотевший пластиковый шейкер, в котором мерно плещется густая белёсая жидкость:
— Держи, чемпионка. Вкус нейтральный, как овсяное молоко с ванилью. Зайдёт легко, а связки и мышцы соберёт мгновенно.
— Спасибо, Саш, спаситель.
— Пей маленькими глотками, только периодически встряхивай, чтобы осадок не давал. Если что-то заболит или потянет — руку вверх, я рядом на подхвате.
— Договорились, — улыбаюсь ему.

Впрочем, упасть в обморок мне здесь не светит при всём желании: вокруг плотным кольцом сидят Белла, Тамара и девчонки, контролируя каждый мой вздох. Радек отдал приказ вести круговой надзор, и команда блюдёт его свято.
Но мне удивительно, кристально хорошо. Мышцы приятно ноют от правильной, честной усталости. Я не спеша потягиваю коктейль, лениво взбалтывая шейкер, смотрю видеозаписи безумных прыжков на экране и с тихой гордостью наблюдаю, как в центре зала под рык Радека Алексей с Пашей самозабвенно крутят эффектные боевые связки.
У парней остаётся всего четыре с половиной часа. Полтора часа я бессовестно откусила у них от общего тайминга зала на свои безумные прыжки с золотым хвостом.

В центре зала закипает настоящая работа: каскадёры вместе с нашими мужчинами выверяют тайминги сложнейшей боевой сцены. Масштаб схватки поражает даже без декораций и костюмов. Воздух павильона то и дело взрезают резкие, звонкие хлопки в ладоши — условные выстрелы, мгновенно перетекающие в жестокий рукопашный бой. То, как работают Алексей и Паша, завораживает: они чувствуют друг друга кожей, многие связки явно накатаны ими ещё на прошлых совместных проектах. Я со своим режиссёрским багажом при всём желании не смогла бы прописать такую плотную, выверенную боевую хореографию.
Они повторяют связку за связкой, шлифуя каждый миллиметр. В ход идут каскадёрские тросы-лонжи: Алексей делает резкий, сокрушительный выпад, и Паша, подхваченный скрытой рывковой системой за спиной, натурально летит спиной назад на добрых пять метров, эффектно гася инерцию перекатом на татами. Выглядит мощно, кинематографично и пугающе правдоподобно. Я смотрю на этих взмыленных гладиаторов и отчётливо понимаю: после такого марафона одними протеиновыми смесями не обойтись, обоих придётся отпаивать и кормить огромными порциями сочных мясных ростбифов с кровью.

Я допиваю последние глотки коктейля, отставляю пустой шейкер на край помоста и достаю смартфон. Пора выходить из подполья. Разворачиваюсь корпусом на три четверти так, чтобы фронталка ловила моё разрумянившееся лицо, а на заднем плане в динамичном расфокусе читался тренировочный зал, маты и летающие на тросах каскадёры.
Зажимаю кнопку записи кружка:
— Привет, мои хорошие! Честно — до этой секунды не было даже полминуты выдохнуть и открыть сообщения. Сначала утренняя смена в павильоне, теперь вот плотный тест на матах. Уже успела полетать под самым куполом, чуть позже залью вам порцию свежих рилсов. У меня всё супер, силы на месте — меня тут уже заботливо напоили протеиновым коктейлем. Новый Макс — абсолютный пожар, попадание в образ сто из ста! Скоро выложу короткий тизер, а пока объявляю интерактив: кто первый в комментариях отгадает имя нового актёра, получит от меня персональный подарок. Какой? Эксклюзивный пропуск на съёмочную площадку нашего «Острова»! Дерзайте, жду догадок!
Отпускаю палец, и свежий кружок со свистом улетает в канал.

Экран мгновенно обновляет статистику, и у меня перехватывает дыхание. Под моим вчерашним ночным видео разверзся настоящий филиал ада: тринадцать тысяч разбитых сердец, одиннадцать тысяч рыдающих смайлов и больше двадцати семи тысяч комментариев. Настоящее цунами. Читать эту лавину сейчас — верный способ утонуть в чужих эмоциях, поэтому я волевым усилием свайпаю ленту в сторону.
Выбираю из служебного чата пару самых сочных, кинематографичных бэкстейдж-фотографий с утренней хрущёвки: кухня, свет сквозь тюль, фактурная чашка, плечо Макса в расфокусе со спины — лица не видно, чистая интрига.
Закидываю снимки в истории, блокирую экран и с чистой совестью откидываюсь на спинку стула. Впереди ещё пара часов, чтобы перевести дух и насладиться роскошным экшеном живьём, наблюдая за ювелирной работой лучших профессионалов индустрии.

Тамара, подписанная на мой канал, осторожно подсаживается ближе, заглядывая в экран.
— Решила закрутить интригу среди подписчиков? — понимающе улыбается она.
— Скорее, переключить внимание с ночной драмы, — выдыхаю я, покручивая телефон в пальцах.
— Грамотный ход, — одобряет продюсер. — А пригласить победителя можно на открытую репетицию в водный павильон. Там спойлеров к сюжету ноль, если не считать твоего золотого хвоста и массовки. Никто ничего не поймёт, а шуму в соцсетях будет море.
— Отличная мысль, Том. Так и сделаем.

Она сидит плечом к плечу со мной и косится на мой экран. Уведомления продолжают сыпаться плотной дробью, экран вспыхивает каждые три секунды.
— Да уж, размазали мы нашу звездулю знатно, — роняет Тамара вполголоса, глядя на татами, где парни отрабатывают очередной бросок. — Полянский, к слову, от его наглости выпал в осадок. И знаешь, чем дело кончилось? Сценаристы прямо на ходу переписали финал и прикончили его персонажа. Так что мальчик прямо сейчас отрабатывает свою последнюю смену в проекте. С вещами на выход.
— Мне его ни капли не жалко, — сухо отрезаю я. В груди не шевелится даже тень сочувствия.
— И правильно. Не плюй в колодец, из которого пьёшь, — жестко кивает она. — В кинокругах вести разносятся быстрее степного пожара. Зато ты, русалочка наша, уже прогремела в дневном выпуске новостей на Первом.
— В смысле? — я мгновенно подбираюсь, уставившись на неё. — Каких ещё новостей?
— В прямом. Волна из твоего канала докатилась до федералов, и редакторы ухватились за инфоповод для дневного эфира. Сделали сюжет-предостережение о профнепригодности: наглядно показали, как молодые да ранние ломают себе карьеру о первый же сорванный контракт. Не волнуйся, твоё лицо не светили — дали закадровый текст, а твой кружочек пустили с сильным блюром.
— Понятно… — тяну я без малейшего восторга. Публичная стирка белья на всю страну — сомнительное удовольствие, пусть даже правда на моей стороне.
— Да ты не кисни, профит колоссальный! — Тамара азартно толкает меня локтем. — Клейн с Первого канала лично набрал генерального «Амедиа» с вопросом: мол, что за показательная порка сорвавшегося с катушек дебютанта? Шеф был не в курсе, переадресовал звонок мне. Ну я во всех красках и расписала расклад. Итог: наша звездуля теперь с волчьим билетом не только в нашем холдинге, но и на кнопках повыше. Допрыгался.
— Ну и чёрт с ним. Туда ему и дорога.
— Подписываюсь под каждым словом, — довольно щурится она. — Главное — под этот шум нам без лишних проволочек согласовали дополнительные смены и подкинули бюджет на графику. Так что выдыхай, Юльчик. Всё доснимем в лучшем виде, картинка будет звенеть.
— Спасибо, Том, — я накрываю её ладонь своей, чувствуя, как от сердца окончательно отлегает тяжесть. — С меня огромный торт.
— Брось, солнце, это с меня торт! — она тепло обнимает меня за плечи. — Это ты у нас мотор, вокруг которого крутится весь «Остров». На студии уже на ушах стоят — проектом интересуются даже те продюсеры, которые раньше мимо проходили и нос воротили.
— Хоть бы всё получилось… — тихо выдыхаю я, глядя в центр зала.
— Получится, — уверенно чеканит Тамара. — С такой командой — без вариантов.

Тренировка наконец заканчивается.

Я уже успела сходить в душ, смыть с себя пот и въевшийся запах талька. Переоделась. Распустила влажные волосы по плечам и теперь сидела на трибуне в кругу своей команды. Мы негромко обсуждали пошаговый план на завтрашнюю смену и ждали, пока освободится Радек — главный мозг и архитектор всех наших каскадёрских трюков.
Мимо нас протопали Алексей с Пашей: оба взмыленные до нитки, довольные как черти, обтирающие шеи серыми полотенцами и на ходу смачно подкалывающие друг друга за пропущенные удары.
— Так, гладиаторы, быстро в душ и обратно к нам! — шутливо командует им Тамара, постукивая ногтем по циферблату наручных часов.
— Есть, товарищ командир! — синхронно чеканят оба бархатным баритоном, с молодецкой выправкой прикладывая ладони к мокрым вискам, и скрываются в раздевалке.
К нашему пятачку подходит Радек, на ходу скручивая страховочный трос:
— Мне тоже надо смыть с себя эту пыль и переодеться, — кивает он нам. — Предлагаю перебраться в малый конференц-зал на втором этаже. Сюда через десять минут заходит смена паркурщиков, здесь будет не протолкнуться.
— Отличная мысль, — соглашается Тамара, поднимаясь со скамьи. — Освобождаем площадку, подождём парней в коридоре и там спокойно всё зафиксируем.

Мы дружно поднимаемся со своих мест и выходим в прохладный коридор павильона.
Пока есть пара свободных минут, я достаю смартфон и открываю галерею. Нахожу короткий вертикальный рилс с утренней смены в хрущёвке, пойманный кем-то из ассистентов с нижней точки. Кадр безумно атмосферный: мы с Павлом стоим в полумраке кухни у белого пузатого холодильника, в миге от поцелуя. Его сильная ладонь бережно лежит на моей щеке, мои руки упёрлись в его грудь. Сбоку замер Алекс, плавно ведущий тяжелый обвес с камерой, а сверху прямо над нами на длинных телескопических удочках нависли два бум-микрофона.
Лица чуть в тени, но выразительный, характерный профиль Павла Чернова читается безошибочно — фактурная линия челюсти, цепкий взгляд. Кто следит за российскими киноактёрами, узнает его за долю секунды.
Нажав кнопку публикации, я тут же решительно гашу экран.
Бомба с часовым механизмом запущена. Пусть соцсети гадают дальше, а у нас впереди — серьёзный взрослый совет.
На часах 18:14.

К нам присоединяются ребята-каскадёры, свежие и отмытые после тренировки, и мы всей шумной, огромной толпой поднимаемся на второй этаж в малый конференц-зал. Рассаживаемся вокруг массивного овального стола. Стульев на всю ораву явно не хватает, поэтому плечистые парни из группы Радека привычно подпирают стены, скрестив руки на груди.
Павел плюхается на стул по мою левую руку, Алексей садится по правую. Я буквально кожей чувствую густой шлейф чистого мужского адреналина, всё ещё вибрирующий между ними после боевых связок. Оба словно невзначай берут меня в плотные клещи: плечи расправлены, взгляды собственнические. Я смущённо подтягиваюсь грудью ближе к столешнице, а эти двое, напротив, вальяжно откидываются на спинки стульев. И кто-то из них периодически касается прядок моих волос, раскладывая их по спине, поверх капюшона толстовки. Когда оборачиваюсь, вижу только их хитрые перегляды.

Я решительно переворачиваю смартфон экраном вниз, чтобы не отвлекали вспышки бесконечных уведомлений, и всё внимание перевожу на Радека и Алекса.
— Завтра — ключевой день, — говорит Радек.
— Огромный павильон с хромакеем поступает в наше полное распоряжение на двое суток, — подхватывает Алекс. — Если не уложимся в первый день или пойдут накладки со сложными дублями — забираем вторые сутки под ноль. На площадку заходит объединённая экшн-группа операторов и мощная команда по визуальным эффектам с системой превизуализации и мокапа (motion capture). Привезли новейшие сенсорные комплексы, которые считывают маркеры прямо с тела и на лету, в реальном времени выводят на режиссёрский монитор черновую графику — сразу видно, как персонаж вписывается в трёхмерный виртуальный мир. Страховка — на высшем уровне жесткости.
Из-за сложной кинематики золотого хвоста и специфики свободного сброса спиной, Радек начинает сыпать специальной терминологией: рассказывает про сдвоенные деселераторы, расчёт динамического удлинения строп, компенсационные оттяжки и страховочные стопоры лебёдок. Слушаю вполуха — я доверяю его расчётам на все сто.
В сухом остатке график вырисовывается спартанский: съёмочная группа заходит на грим и костюм к шести утра, а меня вызывают к пяти. Предстоит ювелирная разметка: нижняя часть тела уходит в монолит золотого хвоста, а весь торс упакуют в серый матовый стрейч-комбинезон с датчиками захвата движения поверх силовых корсетов. Лицо оставят чистым, без сложного тона, но парик намертво зафиксируют шпильками и сеткой, уложив пряди так, чтобы они не запутались в карабинах при переворотах, хотя они пока думают, возможно без парика, всё дорисуют на монтаже.
Фактурные декорации тоже будут: скалистый обломок бутафорского острова, фрагмент бетонного пирса и кусок корабельной палубы с фальшбортом, но кругом — безбрежный зеленый хромакей.
С утра — полная калибровка датчиков, прогон по точкам в связке с виртуальными камерами, и только потом мотор. Радек в конце строго сверлит меня взглядом из-под бровей и в сотый раз наказывает:
— Юля, никакого сладкого на ужин, слышишь меня? Только нормальный белок. А завтра с утра я лично сажаю тебя на спортивные протеиновые смеси. Перед полётами на тросах обычная плотная еда исключена — иначе вестибулярка не выдержит и тебя банально вывернет наизнанку в первом же дубле.
Я киваю.
— Смена двенадцатичасовая, — подводит черту Тамара, оглядывая притихший стол. — Все переработки закрываем по двойному тарифу, группа накормлена, тайминги жёсткие.
— Перед сменой — заправка как перед тяжёлым кроссом: легко, но питательно, — резюмирует Радек, хлопая ладонями по столу. — Ну, с Богом, банда.

Мы поднимаемся. На центральной проходной «Амедиа» тепло прощаюсь с ребятами, обнимая Беллу и Тамару.

На улице уже сгустились синие сентябрьские сумерки, повеяло сыростью и вечерней прохладой. Я шагаю к выходу на парковку, но Алексей мягко, по-хозяйски перехватывает меня за локоть и под любопытными, многозначительными взглядами коллег ведёт к своему внедорожнику. Распахивает пассажирскую дверь, помогает забраться в тёплое нутро салона, обходит капот и плюхается на водительское сиденье, с глухим хлопком захлопывая дверь.
— Они же всё видели, — тихо замечаю я, кивая на стеклянные двери студии, где маячат наши люди.
— Да брось, — спокойно отмахивается Алексей, щёлкая зажиганием. Мощный двигатель глухо заурчал. — Половина группы уже давно в курсе, вторая догадывалась на острове. Паша так вообще сразу всё просёк.
— Ты ему сказал? — я подозрительно кошусь на его невозмутимый профиль.
— Сам всё понял. У него глаз намётан.
— И как нам теперь быть? — спрашиваю я, натягивая ремень безопасности через плечо.
— Жить, снимать кино и любить, — он легко подмигивает мне, переводит селектор коробки передач и мягко выруливает со стоянки.

Мы проезжаем открывающийся шлагбаум, и в то же мгновение со студийной парковки с низким рыком вылетает спортивное купе Павла. Поравнявшись с нами на проспекте, Паша весело жмет клаксон, победно машет рукой в открытое окно и с рёвом уносится вперёд, растворяясь в вечернем потоке.
Алексей усмехается, покачивая головой, и бросает на меня тёплый взгляд:
— Так. План номер один: едем есть нормальное мясо.
— Вообще-то ты обещал мне суши, — поворачиваюсь я к нему с притворным возмущением.
— Ты командира слышала? Сказано: чистое мясо. Рыба твоя подождёт, русалочка, тебе калории восстанавливать надо.
Его широкая горячая ладонь накрывает мои пальцы на консоли, крепко сжимая. Салон наполняется мягким светом приборной панели и умиротворяющим теплом печки.

— Устала? — спрашивает он спустя пару минут, притормаживая на светофоре.
— Есть немного… Всё тело гудит.
— Ничего. Сейчас заправимся, и я отвезу тебя домой — сразу спать. Завтра тяжелейший рывок.
Я молча смотрю на его чёткий, сосредоточенный профиль в полумраке, на сильные руки, уверенно держащие руль, и тихо выдыхаю:
— Я соскучилась по тебе сегодня. За весь день толком и не побыли рядом.
Алексей переводит на меня потемневший, бесконечно нежный взгляд и подносит мою ладонь к губам, оставляя на костяшках невесомый поцелуй:
— Я тоже, малыш. Очень.
Я откидываюсь на спинку сиденья и улыбаюсь, чувствуя, как вся дневная суета и тревоги окончательно растворяются в ночном городе.



Мы подъезжаем к ресторану. Алексей глушит мотор, выходит первым, обходит капот и галантно подаёт мне руку, помогая спуститься на тротуар. Я сую телефон в задний карман джинсов, он щёлкает брелоком сигнализации, и мы вместе переступаем порог заведения.
Внутри царит обволакивающий, мягкий полумрак. С первых секунд слух ловит текучую, бархатную блюзовую тему.
— Кларнет, — тихо шепчу я Алексею, чуть сжав его предплечье. — Не саксофон, слышишь? Деревянный, густой тембр.
— Тонкий слух у моего режиссёра, — улыбается он в ответ.
Мы проходим мимо небольшого подиума: сегодня играет живое трио — клавиши, контрабас и кларнет. Музыка тягучая, томная, идеально вымывающая из головы остатки дневной суматохи.

Официантка провожает нас к постоянному столику Алексея в уединённом уголке — нас здесь явно уже ждали. Девушка с мягкой улыбкой оставляет одно кожаное меню на двоих. Я окончательно сдаюсь под настойчивым мужским напором и соглашаюсь на стейк: выбираю рибай слабой прожарки, но вычёркиваю острый перечный соус в пользу ягодного, с гарниром из овощей на гриле.
— Молодой картофель на углях добавим? — деловито интересуется Алексей, переглядываясь со мной через стол.
— Алексей, я и стейк-то целиком в жизни не осилю, — качаю я головой.
— Осилишь-осилишь, боец, — посмеивается он и поворачивается к официантке: — Люба, сделайте порцию для девушки чуть компактнее, а овощей на гриле добавьте щедро, особенно запечённого сладкого перца. И чайник травяного с мятой, пожалуйста.
Десерт мы пока единогласно откладываем. Люба бесшумно исчезает, оставляя нас в звенящей, интимной тишине нашего островка.

Ждать заказ в одиночестве не приходится: едва захлопывается меню, Алексей подтягивает ко мне своё кресло вплотную. Его рука через низкий подлокотник скользит по моей талии, притягивая ближе, и мы забываем обо всём на свете в долгом, жадном, невероятно сладком поцелуе. Вкус его губ сводит с ума. Когда его поцелуи плавно смещаются к линии челюсти и спускаются на пульсирующую венку на шее, из моего горла вырывается тихий, прерывистый стон. Я замираю, утыкаясь пальцами в его плечи, растворяясь в этом огне.
— Ваш заказ, пожалуйста.
Тихий голос Любы возвращает нас в реальность ровно за секунду до потери контроля. Алексей нехотя отстраняется, бросив на меня пылающий взгляд, благодарит официантку, пока та расставляет тарелки, и мы приступаем к ужину.

Аромат от мяса исходит умопомрачительный. Подцепив ножом и вилкой первый аккуратный кусочек нежнейшего рибая, я щедро окунаю его в рубиновый кисло-сладкий клюквенный соус и отправляю прямо в рот Алексею. Он с удовольствием перехватывает угощение, свободной ладонью мягко накрывает мою кисть и запечатлевает долгий, горячий поцелуй на тонком запястье. От этого простого, интимного жеста щёки мгновенно заливает девичий румянец.
В ответ Алексей поддевает на вилку сочный, пропитанный дымком ломтик баклажана в пряной заправке и кормит меня.

Так, чередуя кусочки, смеясь и подкармливая друг друга, мы незаметно разделываемся со всей тарелкой. Овощи тают во рту, мясо дарит мгновенное насыщение уставшим за день мышцам.
— Ну вот, а кто-то уверял, что не осилит даже половину? — с лукавым прищуром поддевает меня Алексей, промокая губы салфеткой.
— Эй, нечестно! Я же тебе добрую треть своей порции скормила, — весело фыркаю я.
— Чистая клевета, гражданка Вучко, — притворно оправдывается он, вскидывая ладони. — Я съел всего три скромных кусочка, исключительно ради спасения твоей фигуры.
Я уже лениво поглядываю в сторону десертной карты, прикидывая, влезет ли в меня шарик сорбета, но Алексей вдруг поднимается из-за стола, галантно протягивая мне руку:
— Десерт подождёт. Пойдём.

Он увлекает меня на небольшой, залитый тёплым янтарным светом пятачок перед музыкантами. Это всего лишь наш второй танец за всё время, что мы знакомы.
Я вкладываю пальцы в его широкую ладонь, вторую руку уверенно опускаю на сгиб его локтя. Алексей мягким, властным движением придвигает меня вплотную к себе, стирая любое расстояние. Я с тихим выдохом кладу голову ему на грудь.
Подумать только... Ещё совсем недавно я боялась этого человека как огня. Звезда первой величины, холодный, недосягаемый профессионал, внушавший мне первобытный трепет. А сейчас Алексей — самый близкий, родной и бесконечно любимый человек на всей планете.
Трио ведёт медленную, гипнотическую гармонию. Мы плавно покачиваемся в такт мелодии кларнета. Через мягкую ткань его тёмной водолазки я щекой ощущаю ровный, мощный, уверенный стук его сердца — и просто закрываю глаза, без остатка растворяясь в этом пьянящем, абсолютно безмятежном счастье.
Но даже этот дивный вечер неминуемо катится к финалу.



Мы снова стоим на вечерней развязке, замирая перед рубиновым глазом светофора. В салоне мерцает янтарная подсветка, за стеклом неспешно шуршит ночной город.
— Родители отчалят в двенадцать дня субботы, — роняю я, между прочим, глядя прямо перед собой, но чувствуя, как предательски теплеют кончики ушей. — А вернутся только к четырём часам в воскресенье.
— Приглашаешь в гости, режиссёр? — Алексей медленно поворачивает ко мне голову. На губах играет лукавая полуулыбка, а в голосе прорезается та самая бархатная, густая хрипотца, от которой по шее и позвоночнику мгновенно прокатывается горячая волна мурашек.
— Приглашаю, — выдыхаю я, смело встречая его потемневший взгляд.
— Вызов принят, — с удовольствием кивает он, сжимая мои пальцы.
— Значит, завтра придётся выложиться не на сто, а на все двести процентов, — тихо, но твёрдо произношу я. — Закрываем весь первый блок на хромакее под ноль, чтобы освободить себе эту субботу.
— Задача ясна, товарищ командир, — в тон мне отзывается он.

Внедорожник мягко сворачивает с проспекта в тихий спальный массив и заходит на круг во дворе, плавно подкатывая к самому освещённому пятачку у моего подъезда. Двигатель стихает.
Алексей выходит первым, обходит капот и распахивает мою дверь, протягивая руку. Прохладный ночной воздух после ресторанного тепла приятно бодрит разгорячённое лицо.
— В телефонных чатах не залипать. Никаких новостей и комментов на ночь, — строго наказывает он, бережно поправляя лямки рюкзака у меня на плечах. — Горячий душ — и спать. Набирайся сил.
— Слушаюсь...

Не успеваю я сделать и шага, как Алексей с озорным смешком награждает меня лёгким, нахальным шлепком ниже талии, подгоняя к двери.
— Алексей! — я мгновенно вспыхиваю до корней волос и резко оборачиваюсь, возмущённо округлив глаза.
Он лишь невозмутимо подмигивает, сложив руки на груди и прислонившись спиной к полированному боку внедорожника. В темноте блестят его глаза: он никуда не уедет, пока не щёлкнет электронный замок и я благополучно не скроюсь за дверью.

Я показываю ему язык, улыбаюсь во весь рот и прикладываю магнитный ключ к домофону.
Этот сумасшедший, выматывающий и прекрасный день заканчивается на самой сладкой ноте.

Продолжение здесь: http://www.proza.ru/2026/10/27/2211