Георгий Победоносцев

Самое невыносимое и отвратительное, что может быть в жизни, — это обманывать себя. Не обманываться по простоте душевной, а целенаправленно лгать.
Лгать самому себе. И горько сознавать это, но оправдывать самого себя перед самим же собой и, что самое прискорбное, продолжать и продолжать делать то же самое.
Впрочем, иногда всё же останавливаться, прекращать на какое-то время, прощать себя, забывать о ранее содеянном и вновь продолжать обманывать, но уже с двойным или даже тройным усилием.


Молодов был человеком мерзким и ненавидящим, но добрым и порядочным одновременно.

Был настолько разным, что самому ему было от этого противно.

Он, например, ненавидел женщин, но и тянулся к их прелестям. Мог за глаза оболгать кого угодно, а потом при разоблачении пустить слезу и красноречиво оправдаться. Да так талантливо и артистично, что оболганному становилось не по себе.
Бывали случаи, что сам оболганный впоследствии униженно просил прощения у Молодова, побежденный напором и чудовищными доводами этого несокрушимого человека.
Он так искусно умел переворачивать всё с ног на голову, что казалось, сам бог взывает к справедливости.
Молодов, как бы под иным углом зрения, смотрел на вещи и, укоризненно покачивая головой, заставлял переосмыслить и покаяться.


Молодов Андрей Александрович был вдовец сорока девяти лет от роду.

Имел взрослую дочь Викторию, живущую отдельно своей семьёй.

Имел двухкомнатную квартиру в центре небольшого южного городка, автомобиль ВАЗ-2101 «Жигули», оклад в двести шестьдесят рублей и ещё писательские амбиции.

Он тайно от коллег и немногочисленных друзей писал роман на производственную и общественно-политическую тему. Фактически про себя самого, но, естественно, с вымышленными персонажами и вводными данными.

Трудился Молодов в конструкторском бюро при судоремонтном заводе.
Работу свою никогда не любил, карьеру делал спустя рукава.
Короче, к приближающемуся юбилею занимал должность начальника малозначащего отдела, что тоже, вообще-то, было неплохо.

Выписывал «Литературную газету», жадно её перечитывая. Особенно любил в тёплый день выйти на набережную и производить там, сидя на лавке, ознакомление с «Литературкой», ощущая легкий морской бриз и глубокое успокоение.

В таких свободных пространствах он внутренне парил, чувствуя себя ближе к литературному миру.  Как бы ощущал заполняющую безграничную вселенную и себя самого, ощущающего сладчайшую причастность ко всему происходящему в мире и литературе.

Глядя вдаль,  представлял, как его роман читает вся страна. Представлял себя сидящим средь светил литературного мира, тесно прижимаясь к их могущественным плечам. Представлял, как труд его жизни благоговейно вынесут на трибуну и убелённый сединами критик будет торжественно восхвалять прекрасные строки, ставя в пример подрастающему поколению, и торжественно поднимать над головой, демонстрируя замершему в ослепленном умилении залу.

Как о нём и его книге заговорит, почтительно улыбаясь, вся дирекция судоремонтного завода. А профсоюзный лидер, едва сдерживая слезы, возвестит на собрании, что Андрей Александрович вскормлен и взращен родным коллективом трудящихся и профсоюзной организацией в частности.

Как о нем напишет заводская многотиражка, а потом несомненно городская и областная пресса. Заголовки будут примерно такие: «Наш земляк заострил писательское перо», «Великий литературный труд нашего горожанина пробил брешь невежества» или «Наш инженер-литератор замахнулся на Парнас и взошёл».

Андрей Александрович в такие высокие минуты счастья широко разбрасывал руки на спинку лавочки, откидывал назад голову и смотрел на бесконечное небо, блаженно улыбаясь.


Вот в такой же тёплый сентябрьский денёк, сидя под огромным платаном и взирая на морскую гладь, Молодов так же счастливо улыбался, окрыленный предстоящей встречей со своим многолетним трудом, который он каллиграфически переписал и подшил в объемную папку. Это был, как он сам величал, чистовик, отредактированный им же. Дело в том, что Андрей Александрович решился наконец приоткрыть завесу и показать грань своего таланта Петру Петровичу Кононову и его супруге Анжелике Валерьяновне — чуть ли не единственным своим друзьям. Он передал им своё детище на рассмотрение.

Пётр Петрович был заведующим прибрежного кафе «Бригантина» и соседней с ней чебуречной «Южная ночь».
Анжелика Валерьяновна, полная дама, работала его заместителем.

Молодов, поднявшись с лавочки, фривольно зашагал по набережной в сторону квартиры знакомых.

Настроение было потрясающее от предчувствия чего-то великолепного и торжественного.

«Ну уж будут хвалить, собаки. Удивляться, конечно, и льстить, что дурные», — думал писатель, входя в подъезд и таинственно улыбаясь.

Ему открыла Анжелика Валерьяновна — она была мрачна.

Это несколько огорчило гостя, и, пока он снимал туфли, спросил: — Анжелочка-лапонька, а чего это мы такие кисленькие? Что, Петька, подлец, обидел?
— Нет, не Петька. Заходи в гостиную. Он там, — холодно ответила женщина.

Гостиная была богатая. Полностью соответствующая статусу хозяев.
На обширном диване лежал Пётр Петрович, подложив под голову труд Молодова, и курил.

Писателю столь небрежное отношение к его работе крайне не понравилось.

— Привет, гад, — через силу, но пока в шутку поприветствовал Андрей Александрович. — Чего это ты к великому моему труду голову приложил? Хочешь быть хоть в как-то причастен?

Кононов, облаченный в халат, резко поднялся и довольно недоброжелательно произнёс:
— Это не труд, Андрюша. Это ***ня. При всём моём уважении. Причём хуйня редкостная. Я бы даже сказал, настоянная на говне и рябине.

Молодов, ничего не понимая, плюхнулся в кресло рядом.

— Это розыгрыш? — подавленно спросил он. — Ты это про мой роман говорил или про что?
— ***н, а не роман, — злобно выдавил хозяин и продолжил: — Мы тут до пятой главы кое-как дочитали и охренели. Ты что это, мудило, нас там с Анжелочкой описал? Это мы-то зажратые торгаши? Это мы-то?!
— Там описана совершенно другая пара — Харитон и Татьяна, — попытался оправдаться Молодов, но на скулах у него уже зажглись два красных пятнышка.
— Да какая, блин, разница! Там у этого Харитона кафешка у моря «Каравелла на палке» — на какой нахер «палке»?! А чебуречная «Южные вечера» ничего не напоминает? Сходства не замечаешь? А ещё у этого твоего Харитона кликуха «Петрак», а у Татьяны — «Жирюня». Это ты, брат, загнул! Это ты, брат, охерел! А что ты там про них описываешь, называя жуликами и жадными тварями? Берега попутал?

Андрей Александрович несколько побледнел и хрипло произнес:
— Я, Петя, описываю жизнь. Пойми! Самою жизнь, а не вас. Мало ли «Бригантин» на свете? Вы что, центровые пропеллеры? Кроме вас, никого и нету? Я описал быт и нравы советских торговых работников. И всё! Раскрыл, так сказать, образ. А вы, ишь, возомнили из себя! Поглядите на них. Нашли, понимаешь, сходство.
— Но, Андрюша, ладно мы, ты себя-то вона как описываешь, — перебил Кононов. — Прямо герой нашего времени. Лермонтов отдыхает. Ты прямо там какой-то гений среди очень тупого коллектива. Это почему ж так вышло? Да ты со всеми там пересрался, вот как на самом деле. Тебя люди ненавидят. Форсу только на себя напустил, а сам поди посмотри на себя со стороны. Имечко себе-то придумал — Григорий Победоносцев! Умора.

— Да он хуже Никсона. Хитрый, падла, все у него торгаши и долбоебы, а он один красавчик, — неожиданно вмешалась и Анжела, войдя в гостиную.

— Короче так, — строго сказала она, — со своим заводом как хошь, можешь оставлять, это твоё дело, а нас нахер вычёркивай. Бери и вырывай страницы к едрене матери!
— Как вырывать? — вздрогнул Молодов. — Я ничего вырывать не собираюсь.
— Ах, не собираешься! — Анжела резко приблизилась к столу, схватила большую хрустальную пепельницу и с невероятной силой запустила её в голову Андрею Александровичу.

Пепельница ударила писателя в плечо и, отскочив, рассекла бровь сидевшему рядом Кононову.

Пётр Петрович заверещал как кабан, схватился обеими руками за голову. Закапала яркая кровь прямо на роскошный бежевый палас.

Перепуганная Анжела побежала на кухню за аптечкой. Не менее взволнованный Молодов, схватив папку с романом, ринулся вон, приложив великий труд к ударенному месту. Далее, подхватив туфли, выскочил из квартиры и в носках поспешно побежал вниз по ступенькам.

Пётр Петрович, зажимая окровавленное  лицо, тоже выскочил вслед за ним на площадку и прокричал вдогонку убегающему инженеру: — Андрюха, сука, если напечатаешь — убью!

Молодов, несмотря на ушиб, шел домой окрыленный.

Он чувствовал великую силу слова, разрушающую привычную обыденность.

Слезы наворачивались от гордости за самого себя.

Нужно что-то делать. Нужно немедленно публиковать. Безотлагательно!

Роман должны прочесть миллионы!

Через несколько дней, всё еще с болью в плече, Андрей Александрович пошёл на почту и отправил рукопись в «Литературную газету».

И только под самый свой юбилей, спустя два с лишним месяца, получил от редакции письмо следующего содержания: «Здравствуйте, уважаемый Андрей Александрович! Ознакомившись с вашим произведением, мы вынуждены отказать вам в публикации. Работа слаба как по технике исполнения, так и по содержанию. Учтите: рукописи не возвращаются и не рецензируются. Желаем творческих успехов».

Свет померк.

Молодов безвольно сел на диван и трясущейся рукой набрал номер телефона Кононовых.

На том конце провода, откашлявшись, ответил «Да» сам Пётр Петрович.

Они не общались всё  это время.

— Петя, привет. Это я, — проговорил Андрей Александрович. — Ты знаешь, я так подумал-подумал и сжёг свой роман. Ну его к бесу.

В ответ продолжительное молчание. Кононов соображал.

Потом сказал:

— Привет, брат. Ты поступил правильно. Не подвёл. Спасибо. Анжелка обрадуется.

— Ты знаешь, — продолжил Молодов, — как от сердца оторвал. Жалко было, ты не представляешь.

— Представляю. Я такое не забываю, — отозвался директор кафе. — С меня поляна. Тем более твой юбилей. Всё за мой счёт, брат, учти. Реши, на сколько персон. Отметим, как и договаривались, у меня в «Бригантине».

Молодов положил трубку. Ещё раз перечитал письмо и выбросил его в мусорное ведро.

«Литературную газету» он больше никогда не выписывал.

Поначалу его несколько тяготила утрата, а потом всё улеглось.

Он теперь сидел на набережной совершенно спокойно. Вселенная больше не казалась такой бескрайней. Возможно, она таковой и не была вовсе.

На днях приезжала дочь Виктория. Привозила внука.

Андрей Александрович поднимал его над головой и, радостно смеясь, провозглашал:

Вот ты какой, Георгий Победоносцев!