На родном берегу

Предисловие

Есть книги, которые читают, чтобы узнать новое. А есть те, к которым возвращаются, чтобы вспомнить своё. Этот сборник — из вторых. Его страницы не спешат удивить вас, они ждут, когда вы узнаете в них себя. Стихи, собранные здесь, говорят о том, что живёт в каждом из нас тихо и постоянно, — о том, что мы порой не замечаем в суете дней, но что неизменно теплится на самом дне души. О родителях — об их руках, голосах, о той любви, которую мы понимаем порой слишком поздно и храним слишком бережно. О предках, чья память держит нас на земле прочнее любых корней. О любви к девушке — той, от которой замирает сердце и хочется, чтобы время остановилось хоть на миг. И о России — не только как о стране на карте, но как о родине в самом тёплом, самом сокровенном смысле этого слова.
          Здесь есть родной край — тот, где прошло детство, где знакома каждая тропинка и куда всегда тянет, как тянет домой. Есть просторы: моря и океаны, широкие быстрые реки, леса и горы, хлебные поля, которые кормят и успокаивают, дают силу и мир. Природа в этих стихах не фон, а собеседник — она дышит, шумит, меняется и учит нас быть внимательнее и добрее.
          Автор этих строк не пытается поразить читателя — он говорит о важном просто и честно, без громких слов и лишней позы. И в этой простоте, пожалуй, и есть главное: узнавание. Читайте не спеша, вслушивайтесь в строки, как вслушиваются в знакомый голос, — не торопите их, дайте им зазвучать. Возможно, на какой-то странице вы найдёте собственные мысли и почувствуете, что вы не одни. В этой книге нет случайных стихов. Каждый раздел вытекает из предыдущего, как разговор, в котором нельзя перескочить через важное.
          Сначала — о тех, кто дал нам жизнь: о матерях и отцах, об их усталых руках и тихих голосах, о доме, где пахло хлебом и где нас ждали. Потом — о тех, кто был до нас: о дедах и прадедах, о памяти, которая не спрашивает, нужна ли она нам, а просто живёт в нас, в наших лицах, в наших привычках, в нашей любви к земле. И только после этого — о любви к девушке, потому что сердце, научившееся быть благодарным, умеет и любить по-настоящему.
          А завершает всё Россия — не как громкое слово, а как тихий, но прочный итог всего, что было сказано раньше. Автор не делит мир на большое и малое. Для него нет ничего незначительного: и старая фотография на стене, и запах скошенной травы, и первое свидание, и утренний туман над рекой — всё это части одного целого. В этих стихах нет стремления к красивости ради красивости. Есть старание быть точным и искренним. Если строка проста, значит, так и должно быть.
           Если рифма неожиданна, значит, она пришла сама, а не была придумана. Именно поэтому стихи не кажутся написанными — они кажутся пережитыми, а это, пожалуй, самое редкое и самое дорогое качество в поэзии. Читатель может спросить: о чём эта книга, если в ней и о родителях, и о предках, и о любви, и о родине, и о природе? Ответ прост: она о человеке. О том, как он растёт, как взрослеет, как учится замечать, как понимает, что счастье не в громких событиях, а в том, что рядом, что было и что есть. Каждая тема здесь — не отдельный остров, а берег одного и того же моря. Стихи о матери и стихи о России связаны не пафосом, а чувством дома, которое начинается с порога и не заканчивается границами. Стихи о девушке и стихи о природе говорят об одном — об умении быть внимательным к тому, что живое и хрупкое, что требует заботы и возвращает теплом. Многие строки в этом сборнике могут показаться знакомыми.
          Не потому, что автор повторяет чужие строки, а потому, что пишет о том, что знакомо каждому. Здесь нет попытки сказать новое слово о любви или о родине — здесь есть попытка сказать о них своё, выстраданное. А если читатель вдруг остановится на середине страницы и задумается, значит, стихотворение нашло своего адресата. Автор будет считать свою задачу выполненной не тогда, когда его похвалят за образность, а тогда, когда кто-то закроет книгу и позвонит матери, или поедет в родной город, или просто выйдет на улицу и впервые за долгое время почувствует, как пахнет воздух. В конечном счёте именно это и есть настоящая сила поэзии — не удивлять, а возвращать к важному. И ещё одно, о чём хочется сказать перед тем, как вы перевернёте первую страницу. Эта книга не требует от вас подготовки и не ждёт особого настроения. Её можно открыть в дороге, в шумном вагоне, на кухне за чашкой чая.
         Она не станет настаивать, чтобы вы читали её подряд. Напротив, она позволит себе остановиться, перечитать, отложить и вернуться через месяц. И если через год вы обнаружите, что помните не все стихи наизусть, но помните чувство, с которым их читали, — это будет лучший отзыв, какой автор только мог бы пожелать. Потому что книги для узнавания устроены так: они не столько рассказывают, сколько напоминают. Напоминают о том, что у нас есть и что мы так легко забываем в суете. И эта память, если к ней прислушаться, звучит тихо и постоянно, как голос родного дома.


Биография: Сюрдо Владимир Дмитриевич.  Литератор, писатель, поэт, прозаик, член Российского союза писателей многократный номинант литературной премии «Поэт года», Награждён: Орденами Звезда Наследие III, III, II - й степени. За вклад в развитии Русской культуры и литературы Литературная премия «Наследие» учреждена Российским союзом писателей совместно с Российским Императорским домом под высочайшим покровительством главы Российского Императорского Дома Е.И.В. Великой Княгини Марии Владимировны. А также медалями: А. Чехов, С. Есенин III, и II – й степени, Н. Некрасов, Афанасий Фет, медаль за заслуги культуры и искусства, Медаль Салтыков – Щедрина.


Аннотация

В сборник вошли стихотворения о любви к женщине, о родине и о природе. Эти темы связаны между собой: любовное чувство раскрывается через пейзаж, а образ родины — через конкретные детали (поле, реку, смену времён года). Автор пишет в традиционной манере, с ясной интонацией и точным словом, без усложнённой образности. Книга адресована читателям, которым близка лирика о простых и важных вещах — о любви, о доме, о родной земле.


Питерская осень

Дождь по Невскому идёт с утра,
Лужи отражают купола.
Ветер гонит листья вдоль канала,
Осень в Ленинграде… то есть
в Питере — настала.

Над Фонтанкой низко облака,
Мойка потемнела, глубока.
Дворники сгребают жёлтый сор,
И трамвай звенит на весь простор.

В Летнем саду статуи грустят,
Мокрые деревья шелестят.
Гранит набережной тёмен и тяжёл,
Будто дождь в него давно вошёл.

Белые ночи кончились давно,
Фонари горят, а всё равно.
Серый свет ложится на дома,
И туман клубится, как зима.

А потом ударит ясный день —
И на миг уйдёт сырая тень.
Золото на мокрых мостовых,
И так тихо, что не слышно их.

Питерская осень — не про грусть,
А про то, что я сюда вернусь.
Дождь, гранит, каналы и ветра —
Это город мой, и мне домой пора.


Московская осень

Московская осень — печаль и покой,
Бульвары пустеют, окутаны мглой.
И дождь монотонно стучит по зонтам,
И листья летят по пустым мостам.

На Красной площади ветер кружит,
И купол собора в тумане дрожит.
А в переулках, где тишь и уют,
Каштаны и клёны безмолвно цветут.

Тверская в огнях, но огни не греют,
Витрины сияют, а люди робеют.
И вечер спускается мягкой рукой,
Укрыв переулки своей полутьмой.

И где-то вдали, за рекой, за мостом,
Дрожит огонёк под промокшим плащом.
Московская осень — прощанья пора,
И в этом прощанье — душа и пора.

И в этом молчанье, и в этой тиши,
Не надо ни слов, ни великих вершин.
Лишь дождь, лишь бульвары и сумрак седой —
Московская осень — печаль и покой.


Парад планет

В ночи, когда стихает шум земной,
Смыкаются миры над головой.
Созвездия, как Древний свет, поют,
И звёзды свой загадочный маршрут,
Чертят в тиши. И вот — за строем строй,
Планеты выравнивает строй.

Меркурий, Венера, Земля и Марс —
Небесный хор, что видит каждый час.
Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун —
В одном ряду, как будто кто-то юн.
Их выстроил линейкой по прямой,
Над спящею, притихшею землёй.

Не бойся: это не конец времён,
Не приговор, не знак дурных знамён.
Планеты просто встали в общий ряд,
Как в детстве выстроившийся отряд,
Чтоб напомнить: космос — не пустой,
А полон смысла, света и красой.

Смотри же в небо, человек, смотри —
Ведь парад планет — лишь миг, лишь свет зари.
Он был и будет, но не для тебя,
А для Вселенной, что, миры любя.
Порядок свой выводит в вышине,
Чтоб ты запомнил: ты — лишь гость на земле.


Курилы

Там, где Россия в океан глядит,
Где солнце всходит, покидая ночь,
Сахалин-остров, как морской гранит,
Стоит, и небу и ветрам под стать точь-в-точь.

Зелёные хребты в тумане спят,
Их кедры помнят каторги следы,
А волны на песке слагают ряд,
Смывая горечь прошлого воды.

Над мысом Терпения заря горит,
И лосось идёт в свои ручьи,
И сопки, словно старые вожди,
Хранят молчанье, думы и пути.

Нефть, газ и уголь под землёй лежат,
Богатств хватает — только успевай,
Но выше всех сокровищ этих клад —
Свободный ветер и родимый край.

Весной здесь сопки в розовом цвету,
А осень золотит густые травы,
И остров, как видение вдали,
Живёт своей несломленной державой.

Как страж стоят Курилы вдалеке,
И Японское море в тишине,
А ты стоишь — и в этом вся строка,
Сахалин мой, ты песня на волне.


Тихий океан

Студёный вал встаёт стеной отвесной,
Свинцовый небосвод набух дождём.
И чайка вскрикивает над бездной,
О чём-то вечном, но уже о своём.

Здесь сердце замирает раз в год —
В тот самый миг, когда прибой ревёт,
И бьётся вечно, слитое с водой,
Студёной, тёмной, солёной и живой.

Прибрежный камень точит пена лет,
И ветер рвёт туман в клочки седые.
Свинцовый свод роняет тусклый свет,
На воды, безнадёжно ледяные.

И чайка, что кричит над пенной грядой,
Не ведает, куда летит, — и всё же.
Ей вторит сердце, полное отрадой,
Что этот берег для него дороже.

Студёный вал, свинцовый небосвод,
И чайки крик над пенною грядой.
Здесь сердце замирает раз в год —
И бьётся вечно, слитое с водой.

Студёный вал срывается с цепи,
Гудит в ночи, как зверь в стальной трясине.
И пенится у каменных границ,
И дышит стужей в заспанной низине.

Он бьёт в гранит — и катится назад,
Свивая снег с обломками ракушки.
И в чёрной глубине его глаза,
Горят холодным блеском без игрушки.

А утром — тишь. Лишь мокрый след на мху,
Да гребни льда, застывшие у мола.
И чайка, проклиная чепуху,
Кричит, что море снова невесело.


Перепёлка

Скошен луг. Трава лежит рядками,
Пахнет мёдом клевер у стога.
Птица ходит тихими шагами,
Ищет то, что отняла коса.

Здесь она гнездо в траве свивала,
Здесь спала, укрывшись от дождя.
А теперь лишь тень её устала,
И дрожит, по жнивью проходя.

Нет птенцов. Ни голоса, ни писка.
Только ветер шевелит жнивьё.
Где-то там, за полем, слышно близко,
Как воды бормочет забытьё.

Птица кличет. Тишина в ответ ей.
Небо серой тучей налилось.
Осень шла по лугу, как соседка,
И взяла, что плохо улеглось.

Не ищи. Уже не будет следа.
Скоро дождь. И первый холодок.
Перепел ушёл в туман. К обеду,
Ветер их следы с земли сотрёт.

А она всё ходит по покосу,
Всё глядит на стертые стога.
И на небо смотрит, как на просек,
Где весной откроется стезя.

Будет снег. Потом оттает поле.
Птицы возвратятся по весне.
И в траве, в густой, на прежнем поле,
Снова будет выводок в росе.

Только это будет не сегодня.
А пока — туман, жнивьё, вода.
И луна над скошенной землёю,
Светит ей, как будто навсегда.



Плачь Перепёлки

В густой траве, где скошены луга,
Замолкли птицы, смолкли голоса.
Лишь ты, малютка, плачешь у стога,
Роняя вниз скупые бусинки-слеза.

Ты потеряла выводок в росе,
Где клевер пахнет мёдом и росой.
Твой крик дрожит в предутренней красе,
Как будто небо плачет над тобой.

Перепел-самец ушёл в туман,
Где зорька красит перья в синеву.
Ты шьёшь из слёз свой маленький туман,
Прижавшись к обожжённому жнивью.

Не плачь, душа. Ведь осень — не беда.
Придёт весна, и с ней — твои птенцы.
А ныне — тишина. И лишь вода,
Считает твои горькие часы.



Курильская гряда

В холодном океане, на восток,
Лежит гряда — из камня и огня.
Там ветер резок, воздух невысок,
И волны бьют, о скалы звоня.

От Хоккайдо до Камчатки в ряд,
Вулканы встали, дым над ними вьётся.
Одни молчат, другие говорят —
И пепел по утрам на склоны льётся.

Там нет метро, не ходят поезда,
Туман сгущается, как ватное одеяло.
Посёлки жмутся у воды, когда,
Прибой ревёт у самого причала.

Кунашир, Итуруп, Шикотан, Парамушир —
Названия как выдох на ветру.
Там рыбаки выходят в море в мир,
Где небо серо с самого утра.

Там снег лежит на склонах до июня,
А летом — тундра, ягода, трава.
Там тишина такая, что в раздумье,
Впадаешь сам, не тратя и слова.

Земля с характером — сурова и строга,
Она не всем радушно отзовётся.
Но кто там жил, тот знает берега,
И к ним душой навеки остаётся.

Гряда лежит — граница и рубеж,
Меж двух морей, меж двух больших миров.
И в этой точке, где смыкается невежд,
С простором Тихим — вечный зов ветров.


Сахалин

Где сопки в дымке тают поутру,
Где океан ласкает берега,
Сахалин встречает свой рассвет,
Вплетая в небо чаек голоса.

Великая Российская держава,
Раскинула владенья до морей.
Сахалин — её восточная слава,
Остров туманов, сопок и дождей.

Здесь ветер пахнет солью и дождём,
И волны бьются о крутой утёс.
Туман ложится на седой простор,
Храня молчанье древних, диких гор.

Весной багульник стелет фиолет,
И воздух полон горечи хмельной.
А осенью рябиновый рассвет,
Горит над побережьем, как костёр.

В заливах вода — чистый изумруд,
Там лосось идёт на нерест в реки.
Рыбацкий труд — тяжёлый, честный труд,
Улов богатый будет здесь вовеки.

Кета и горбуша в сетях блестят,
И крабы в глубине хоронят тень.
Сахалин встречает свой закат,
Вплетая в ночь таинственную сень.

Здесь сопки шепчут древние сказания,
Здесь русский дух с природой заодно.
Сахалин — ты часть её сияния,
Восточный край, где всё объединено.


У кипящих ключей

Камчатка — край, где дышит под ногами,
Земля, одетая в туман и снег.
Вулканы спят под синими ветрами,
Храня огонь, что древен, как сам век.

Здесь океан вгрызается в утёсы,
Швыряя пену на седой гранит.
И чайки, словно белые вопросы,
Кружат над тем, что море сохранит.

Медведи бродят у ручьёв студёных,
Где рыба серебрится на заре.
В долинах трав, дождями напоённых,
Туман плывёт, как призрак на горе.

Ключи кипят в безлюдной чаще елей,
Столбы пара встают до облаков.
И кажется — вот-вот, в немом пределе,
Услышишь ты начало всех миров.

Здесь время измеряется приливом,
А не часами на твоей руке.
Камчатка дышит ветром и разливом,
Огня и льда — в единственном клинке.

Кто раз увидел эти сопки в дымке,
Тот не забудет, где-то в глубине.
Хранит её — как оттиск на пластинке,
Как песню, что звучит лишь при луне.


Я просто стал другим

[Интро]

Я помню смех, и шёпот, и молчанье,
И то, как ты дарила обещанья.

[Куплет 1]
Я верил им. Я жил одной тобой.
Мой дом теперь — лишь холод и покой.
Свеча погасла. Тени на стене,
Легли, как годы, прожитые вне.
Того тепла, что ты мне обещала,
Их больше нет. Осталось лишь начало.

[Припев]

Пустой зимы, где каждый день — как лёд,
Где сердце не трепещет, а замрёт.
Я не ропщу. Я просто стал другим:
Не связанным, не нужным, но живым.

[Куплет 2]

Я закрываю двери на замок,
Стираю твой единственный звонок.
Я больше не считаю злых ночей,
Не жду в окне дрожащих двух свечей.
И если ты вернёшься в этот дом,
Ты не найдёшь ни смеха, ни огня.

[Припев]

Лишь тишина, стоящая кругом,
И тень моя, забывшая тебя.
Пустой зимы, где каждый день — как лёд,
Где сердце не трепещет, а замрёт.

[Бридж]

Я не ропщу. Я просто стал другим:
Не связанным, не нужным, но живым.
Не связанным, не нужным, но живым.

[Припев]

Пустой зимы, где каждый день — как лёд,
Где сердце не трепещет, а замрёт.
Я не ропщу. Я просто стал другим:
Не связанным, не нужным, но живым.

(Концовка)

Я помню смех, и шёпот, и молчанье.
Свеча погасла. Тени на стене.
Я не ропщу. Я просто стал другим.
Не связанным, не нужным, но живым.


Осенью нужно наслаждаться

Осенью нужно наслаждаться,
Когда её не избежать.
В ней есть и мудрость, и печаль,
И тихий свет, что может греть.

Пусть ветер рвёт листву с ветвей,
Пусть дождик моросит с утра —
Мы в этой тишине своей.
Найдём и радость, и добро.

Уже не жарко, но не холод,
Дни коротки, а вечера.
Полны уюта, запах хвои,
И чая тёплого пора.

Не стоит прятаться от листьев,
Что золотом шуршат в ногах.
Осень — не время для корысти,
А время грезить в облаках.

И если дождь стучит в окно,
Не хмурься — слушай этот ритм.
В нём жизни мудрое звено:
Всё увядает, но не спит.

Так наслаждайся же, пока,
Она с тобой, она близка.
Осень — как зрелость, как покой,
Как хлеб, что собран, и настой.

Так наслаждайся же, пока,
Она с тобой, она близка.
Осень — как зрелость, как покой,
Как хлеб, что собран, и настой.

Уходят дни в немой черед,
И тихий свет с небес течет.
Не бойся стужи и дождя —
В них мудрость, зрелая, дождя.

Лес, умываясь в позолоте,
Свой пышный бал в последний раз.
Играет. В этой тихой ноте,
Есть свой, особенный рассказ.

Прими же этот дар без спешки,
И в нем, как в теплой, доброй печке,
Согрей уставшие ладони,
Пока огонь в камине тонет.

И пусть сады уже пусты,
И птиц не слышно с высоты. —
Ты знай: земля не спит, а дышит,
И в этом отдыхе не слышен.
Ни шум, ни горечь, ни беда —
Лишь тишина, что так чиста.


И даже боги завидуют тому

Она страстная как цветок Богов!
В её груди — не пламя, а пожар,
Что рвётся из-под снежных облаков,
И даже камень превращает в пар.

Её лепестки — из алого огня,
Что в темноте мерцает, как звезда.
Она цветёт, дыхание храня,
И стебель гнёт, не ведая стыда.

Небесный стебель вьётся из души,
Питаясь соком солнечного света.
И в этой страсти нет ни капли фальши —
В ней вечная и юная примета.

Её краса — как пламя в хрустале,
Никем не тронута, не сожжена.
Она царит на этой всей земле,
И в ней весна, и в ней же — тишина.

Она — цветок, что создан для того,
Чтоб опалить, но не сжечь дотла.
И даже боги завидуют тому,
Кому она себя отдать смогла.

Её огонь — не гибель, а исток,
Что вдохновляет жить и вновь любить.
Она — мистический, живой поток,
Который невозможно позабыть.

И кто к нему прикоснётся рукой —
Тот сердце отдаёт навеки ей.
Она страстна, и в этом весь покой:
Огонь в груди, что с каждым днём сильней.


Я твоим дышу теплом

Пряди чёрные — как смоль, как ночь,
Укрывают плечи, тихий свет.
Их волна не в силах превозмочь,
Темноты, которой краше нет.

А в глазах — цыганская река,
Глубь без дна, где тонет тишина.
В ней плывут без берегов века,
И душа навек обручена.

Но смотрю я, не сводя очей,
На излом бровей, на этот жар.
И не нужно мне других речей —
Сердце ловит твой нехитрый дар.

Ты стоишь — спокойна и горда,
Лёгкий ветер трогает висок.
В этом взгляде — раз и навсегда —
Я нашёл и радость, и покой.

Пусть молчат и улицы, и дом,
Пусть уносит время дней поток.
Я твоим дышу теплом,
Как дыханьем поля — василёк.

Ничего не нужно мне менять,
Ни о чём не стану я просить.
Только б эту ночь не расплескать,
Только б эту нить не отпустить.

Пряди чёрные — как смоль, как ночь,
Заплетает тишина их вновь.
И уходит прочь,
Оставляя нам с тобой любовь.


И в каждом её взгляде

Густые пряди — вороные ночи,
Струятся шёлком сквозь июльский зной.
В них солнце путает лучи, но хочет,
Их перепутать с утренней росой.

Кольца звенят на смуглых запястьях,
Как колокольчик в тающей дали.
И в каждом взгляде — по неясной страсти,
По искре, спрятанной в золе земли.

Она идёт — и пыль дрожит у ног,
И тополя роняют тихий вздох.
Её судьба — как выжженный клинок,
Что слышит ветра перепевный вздох.

Я не окликну. Пыльна и горька,
Дорога тем, кто смотрит вдаль, не спя.
Пусть будет песня в шорохе платка —
Довольно мне, что слышу я, любя.


Моя юная цыганочка

Она юна, как утренний рассвет,
Идёт по травам, не спеша.
Её волос — как чёрный бархат, нет,
Как ночь, что в косы заплела.
 
Длинные пряди до колен,
Сверкают в солнечных лучах.
Её глаза — бездонный плен,
В них пляшет дикий, вольный страх.
 
Она цыганка, стан гибкий,
Кольца звенят на запястьях.
Я вижу в ней тот свет незыбкий,
Что будоражит в сердце счастье.
 
Мне не нужны слова и клятвы,
Я просто смотрю и молчу.
Она как песня — без остатка,
Всю душу ей я отдать хочу.
 
Но я не смею подойти,
Лишь наблюдаю вдалеке.
В её волосах — вся жизнь моя,
И сон, и явь, и свет в руке.


Осень это

Осень — рыжая кобыла, чешет гриву,
Над речным покровом берегов.
Схимник-ветер шагом осторожным,
Мнёт листву по выступам дорог.

Всё, что было зыбким и неясным,
В этом свете делается простым.
Листопад — как мысли, что не гаснут,
Кружат, не желая падать к ним.

В сердце — смесь и печали, и тепла,
Как осенний тёплый дождь в окно.
Эта влага в стёклах протекла,
Оставляя времени пятно.

Тише, тише, кобыла, не бей копытом,
Кромка берега уже тонка.
Всё, что было нами недопито,
Допивает ветер у реки.


Лето это

Лето — это праздник, полный света,
Вся земля теплом и лаской согрета.
В яркие наряды всё кругом одето —
Золотом, зелёным, синим, как мечта.

Лето — это море красок щедрых,
Спелых ягод, трав медовых, в сотах.
Дней, что тянутся, как сладкий сон,
В нежный, бесконечный свой сезон.

Лето — это чудо из чудес,
Звонкий смех до самых до небес.
Запах мяты, скошенной травы,
Шёпот ивы у речной воды.

Это волшебство из старых сказок,
Где закат так ласков и так ярок.
Где стрекозы кружат над прудом,
И тепло живёт в сердце твоём.

Лето — это праздник без конца,
Свет, что согревает нам сердца.
Всё цветёт, ликует и поёт —
Лето в каждый дом с теплом идёт.


Зима Молчание России

Зима оделась в белый мех,
Укрыла землю, как в ночлеге.
И тишина, счастливей всех,
Звучит в заснеженном ковчеге.

Деревья в инее стоят,
Как стражи северного сада.
Они о лете говорят,
Без слов — им больше и не надо.

Мороз рисует на стекле,
Леса, дворцы и переливы.
И месяц в стылой вышине,
Глядит на спящие заливы.

А утром — санный первый след,
И смех, и варежки сырые.
Зима — она не мрак иль свет,
Она — молчание России.


Босиком по тёплой сцене

Волна бежит на берег, тает в пене,
И чайка режет воздух над водой.
Ты босиком идёшь по тёплой сцене,
Где ветер правит вечно молодой.

Песок горяч, шаги твои легки,
Ты шепчешь что-то морю на ходу.
Всё просто: соль, волна, твои шаги,
И вечность в этом ярком, юном дне.

Прибой смывает след — и вновь роняет,
Рисуя на песке черту за ней.
А солнце плечи тихо обнимает,
И нет на свете дня, что был родней.

Ты замерла у самой кромки лета,
Где пена лижет тёплую ступню.
И море, как открытая примета,
Хранит твой смех и молодость твою.

Вот-вот закат зажжёт огонь на склонах,
И вечер ляжет тенью на песок.
Но ты стоишь — в солёных, тёплых зонах,
Где каждый вдох и лёгок, и высок.

И будет ночь. И будут звёзды в море.
И будет утро — снова, снова, вновь.
А ты — как день, что не знавал о горе,
Как ветер, как волна, как соль, как кровь.


Через терни к звёздам

Летит душа моя сквозь тьму и свет,
Через терни к звёздам — таков завет.
Она не ищет лёгких, ровных лет,
Ей нужен путь, где каждый шаг — ответ.

Ей не страшны колючие ветра,
Ни боль утрат, ни холод вечера.
Она упрямо верит в чудеса,
И рвётся ввысь, где светится роса.

Пусть кровь на крыльях, пусть усталый взгляд,
Она не повернёт назад, в закат.
Сквозь терни к звёздам — это не полёт,
А выбор сердца, что вперёд зовёт.

И если падать — падать в вышине,
Где звёзды шепчут о святой весне.
Летит душа моя, презрев предел,
Туда, где свет её давно хотел.

Туда, где свет её давно хотел,
Где нет ни боли, ни пустых дел.
Где тишина становится рекой,
А каждый шаг — уже не шаг, а покой.

Она достигнет, и в тот самый миг,
Поймёт: весь путь был лишь один язык.
На котором говорили небеса,
И в этом слове — вся её краса.

Не нужно ей ни славы, ни венца,
Лишь ясность, что она дошла до конца.
Где терни стали звёздами в ночи,
Где свет её — не гаснет, а звучит.

Так завершится круг, и снова вновь,
Начнётся путь, но без земных оков.
Где душа, свободная от сна,
Узнает: звёзды — это не стена.

А лишь порог, за которым свет,
Где нет ни тьмы, ни горя, ни бед.
И в этом свете, вечном и простом,
Она найдёт свой настоящий дом.


Ангелы космоса

Над бездной чёрной, где молчат огни,
Они плывут сквозь вечный холод звёзд.
Хранители погасших солнц, они,
Не знают слёз, не чувствуют угроз.

Их крылья — свет далёких маяков,
Их взгляд — немой, но полный тишины.
Они не слышат наших голосов,
Но помнят всё, чем мы окружены.

Они летят сквозь мрак и пустоту,
Где время тает, словно дым костра.
И держат на ладонях высоту,
Которой не касается игра.

Когда-нибудь, у края чёрных дыр,
Где гаснет свет и замирает речь.
Они найдут наш утомлённый мир
И тихо смогут от беды сберечь.

И в этот миг, средь мёртвой тишины,
Мы вновь услышим голос их вдали —
Как шёпот вечный, что не знал войны,
Как зов домой с окраины Земли.


Мне слышен шум твоих шагов

Фонари гаснут над дворами,
Ночь опускается на крыши.
Я вспоминаю вечерами,
Твой голос, что стал еле слышен.
 
Уходят в тень пустые окна,
И ветер гонит листья вдаль.
В душе моей — тоска и мокро,
И в сердце — тихая печаль.
 
Я жду, но время не вернётся,
И фонари не светят вновь.
Лишь память бережно смеётся,
Храня твою, ушедшую, любовь.
 
Мне слышен шум твоих шагов,
В ночном безмолвии двора,
Но только ночь без берегов,
Уносит всё, как та гора.
 
Пусть город спит, пусть свет погас —
Я всё шепчу в тиши ночей:
Ты снишься мне в последний час,
Как отблеск догоревших свечей.

Пустые улицы молчат,
И фонари глядят в асфальт.
Твой голос — как осенний град,
Ударил в стекла и растаял.

Я слышу в шорохе дверей,
Твой тихий шаг, твой вздох прощальный.
Но дом мой стал еще темней,
И вечер стал еще печальней.

В окне — лишь отблеск фар чужих,
И дождь стучит по карнизам.
Я не ищу упреков злых,
В твоих давно пустых капризах.

Пусть время катится вперед,
Смывая дни, как пену с пляжа.
В моей груди — не гнет забот,
А тишина, что стала старше.

И если встречу твой силуэт,
В толпе, в потоке дней бегущих.
Я не скажу «прости» и «нет» —
Лишь промолчу, в себя ушедший.


Эх, где ты моя юность

Эх, где ты моя юность, где тот звонкий смех,
Что ранил тишину в бесстыдный час?
Где бег босой по крышам, вольный бег,
И мир, который верил только в нас?

Вот улица, где мы стояли у ворот,
И ветер рвал листву с календаря.
Теперь здесь чуждый и безликий сброд,
И жизнь давно устала спорить с днями зря.

Я помню запах лета, дым костров,
И первую любовь, как горький дым.
Я помню жар невысказанных слов,
Что мы бросали в окна, будто дым.

Но где ты? В снах? В серебряной пыли,
Что стелется по зеркалу воды?
Ты — свет, что мы в далёком прошлом жгли,
Но не осталось от него следа.

И не найти назад дороги той,
Где каждый шаг был подвигом и сказкой.
Ушла ты, растворившись в суете людской,
Оставив нам лишь эту горькую огласку.

Но я не плачу, юность, ты не там.
Ты в каждом вздохе, в каждом новом дне.
Ты просто перешла в другие берега,
И я несу тебя навеки в глубине.


Здесь душа обретает покой
Там, где солнце касается трав,
Где ковыль серебрится в полях.
Ветер гладит седые поля,
Засыпая в вечерних тенях.

Речка тихо несёт бирюзу,
Отражая небесный простор.
Ивы никнут в немой бирюзе,
Сторожа вековой разговор.

Лес стоит, как зелёный вал,
За спиной у бескрайних лугов.
Горизонт свой простор разостлал,
До неведомых, дальних снегов.

В небе тают, плывя, облака,
Точно в море резные суда.
Их ведёт невидимая рука,
В никуда, за года, в никуда.

Пахнет мёдом цветущий луг,
Зреет ягодой ближний овраг.
И стрекоз изумрудный круг,
Совершает над речкою шаг.

Здесь душа обретает покой,
Отряхивая дорожную пыль.
Здесь природа — храм жизни самой,
Где не гаснет ни пенье, ни быль.

Заалеет закат на восток,
Отдавая дневную печать.
Скоро ночь постелет свой платок,
Чтобы звёздам в нём звонко звучать.

Месяц выплывет, рог свой заведя,
И лучи растянет во мгле.
Осветит он спокойствие, где,
Спит земля в своём мягком тепле.


Та знаешь край

Ты знаешь край, где синий Днепр вливает,
В луга и рощи свой могучий вал.
Где соловей над вишнею рыдает,
И в полдень знойный колос засверкал?
 
Ты знаешь край, где хлебом дышат нивы,
И ветер гнёт шелковые массивы?
Ты знаешь край, где в утреннем тумане,
Встаёт роса на скошенной траве,
 
Где песня льётся в поле на рассвете,
Как плеск волны в задумчивой Неве?
Там девушка идёт с кувшином к речке,
И хата белая белеет на крылечке.

Ты знаешь край, где старые преданья,
Живут в курганах, в шуме тростника.
Где пыль дорог хранит воспоминанья,
О саблях, что сверкали сквозь века?
 
Там ветер носит отзвуки былого,
Там и теперь всё сердцу так знакомо.
Ты знаешь край, где звон колоколов,
Плывёт над степью в тихий час вечерний,
 
Где слышен скрип далёких обозов,
И пастуха рожок в степи безмерной?
Там нет конца тропинкам и просторам,
Там каждый холм — свидетель давних споров.

Ты помнишь край, где в полночь над водою,
Встаёт луна и светит с высоты.
Где тополя шумят своей листвою,
Храня покой и дедовы мечты?
 
Туда, туда, где сердцу так привольно,
Туда лечу я мыслью невольно!
Где небо дышит вольной синевой,
Где воздух чист, как первый вздох весной.

Мне душно здесь, в плену немых оков,
Средь каменных и сумрачных дворцов.
Зовёт меня далёкий, тихий свет,
Где ни тревог, ни горестей, ни бед.

Туда, где плещет ласковая гладь,
Где можно всё забыть и всё принять.
Туда, где шепчет ветер в час ночной,
О том, что мир — безбрежный и иной.


Ты помнишь место

Ты помнишь место, где сражались,
Русские и польские войска,
Где земля была усеяна телами павших?
Там тишина теперь и кроткий страх.
 
И только ветер шепчет: «Не жалей».
Там поле, смолкшее навек,
Хранит следы неистовой атаки,
И каждый колос, словно человек.
 
Склонился ниц в предсмертной драке,
И только ветер шепчет: «Не жалей».
Там кости белые в траве густой,
Как память, что не схоронить в могиле.

Лежат, омытые дождём и мглой,
О тех, кто пал, о тех, кто всё же живы были.
И только ветер шепчет: «Не жалей»,
Там, где река багровою волной.
 
Поила корни ив и диких трав,
Стоит туман, как сторожевой.
Над прахом братьев, головы подняв,
И только ветер шепчет: «Не жалей».

Ты помнишь место? Сердце, не молчи.
Земля молчит, но помнит каждый стон.
И в тишине, средь мёртвой сей парчи,
Встаёт из пепла памяти закон:
Не плачь о павших — ветер шепчет: «Не жалей».

Земля хранит следы копыт и стали,
В её груди — осколки старых битв.
Здесь колосья золотые встали,
Над прахом тех, кто пал под звон молитв.

Но рожь растёт, и небо всё то же,
И реки те же в берегах своих.
Никто не скажет, кто был прав и ложь,
Лишь память вьётся, как плакучий стих.

И если ты придёшь сюда в закат,
Услышишь гул — не бранный, не победный.
То стон земли, что приняла солдат,
И вечный плач, и тихий гимн последний.

Ты знаешь край, где рожь,
Звенит, колосьями качая,
Где средь степей курганы вековые,
Хранят молчанье древних городов.

Там ветер гладит ковыли седые,
Склоняя их к подножью вечных снов,
И реки, словно ленты голубые,
Уносят тень исчезнувших веков.

Там знойный день над ширью полевой,
Дрожит, как жаркое дыхание были.
И каждый холм — намёк на час иной,
Что в этой тишине навек остыли.

Там небо глубже, чем печаль морей,
И звёзды там горят земным свеченьем.
Уйди туда, где нет людских страстей,
Где всё молчит, но дышит вдохновеньем.

Там вольный ветер гладит ковыли,
И тополя стоят вдоль пыльной трассы.
Там песни так, как волю, берегли,
И помнят курганы былые часы.
 
Там небо — синь, а поле — как ладонь,
Вмещающая зной и грозы дождевые.
И в каждой хате, где горит огонь,
Живут отцы, простые и степные.

Идешь тропой — под ногами пыль,
А рядом шелестит пшеничный колос.
Здесь каждый звук — как сердца чистый быль,
Здесь даже камень не бывает колок.
 
Ты вникни в этот запах трав и рос,
В простор, где ширь и воля без границы.
Услышь, как в зное жаворонок рос,
И как во сне шумят родные криницы.

Здесь труд и пот, здесь радость и печаль,
Здесь в отчем доме пахнет хлебом свежим.
Здесь детский смех, как чистая вуаль,
Летит к ветрам, к бескрайним тем надеждам.
 
И если спросят: "Где твой дом, браток?"
Ответишь ты, не пряча глаз под брови:
"Мой дом — степной бескрайний уголок,
Где в жилах кровь и славный дух в основе".

Так знай же край, где гулок прежний шаг,
Где в каждом поле — боль и ликованье.
Где чубы помнят боевой свой стяг,
И где река, как времени дыханье.
 
Среди холмов, где зреет тишина,
Где труд людей, как памятник нетленный.
Земля одна на свете нам нужна —
Мой край родной, мой дом благословенный.


Я снова слышу дождь за окном

Я снова слышу дождь за окном,
Он напоминает мне о былом.
О тех шагах, что таяли вдали,
Где фонари, как звёзды, расцвели.

Бегут по стёклам тонкие ручьи,
Смывая тени и черты твои.
Но в этой влажной, серой полумгле,
Я вижу отблеск на стекле.

Был час, когда мы не ждали гроз,
И верили, что мир не так уж прост.
Дождь был тогда — лишь песня для двоих,
Теперь он — шёпот дней, что не легки.

Пусть капли бьют в окно, как метроном,
Отсчитывая время — час за днём.
Я слушаю, как воду пьёт листва,
И в этой музыке живут мои слова.

Дождь ткёт свою бесшумную канву,
Стирая грани между явью и сном.
Я слышу, как поют шаги во мгле,
Ушедшие в небытие.

Капли — как мысли, что стучатся вновь,
Разбиваясь о тихую кровь.
В этом ритме — вопрос без ответа,
В этой влаге — ушедшее лето.

Окно — экран, где тень рисует нить,
Что время не сумело сохранить.
И в этом зеркале дождя и тьмы,
Мы были — только мы.


А ты не бывал в том краю

А ты не бывал в том краю, не знал,
Как пахнет весной молодая рожь?
Я видел: туман по низинам встал,
И воздух прозрачен, и день хорош.

Там ивы склонились к воде седой,
И птицы поют на заре густой.
Там пахнет землёй, молоком, травой,
И дышит покоем простор лесной.

Там детство осталось моё, в тиши,
Среди васильков и ржаных полей.
А ты не бывал в том краю — скажи,
Не снился ли он хоть во сне тебе?

Ты не бывал там, где дышит заря,
Где росы горят на траве в ночи.
Там тихая речка — как детская речь,
И хлебные зори плывут из печи.

Ты не слыхал, как звенит тишина,
Как колос шуршит под ладонью дня.
Там запах дождя, и земли, и тепла —
Всё это — как песня, что помнит меня.

Ты не видал, как туман над рекой,
Встаёт и целует седой камыш.
Там месяц плывёт, как янтарный ковчег,
И звёзды роняет в ночную тишь.

А если однажды придёшь ты туда —
Услышишь, как сердце стучит в ладонь.
И детство вернётся сквозь годы, как дым,
И тёплой рожью зацветёт огонь.


Бытие

Тянется из былин нить бытия,
От корней до небесных высот.
Там, где солнце касается трав,
Время медленным мёдом течёт.

Там, где свет, как янтарь, застывает,
И трава шепчет снам о былом,
Дух земли тихо в небо взрастает,
Оставляя в корнях свой излом.

Век за веком — единая пряжа,
Стебель тянется к звёздной игле.
И в ладонях лугов, как на пряже,
Собирается пыль в узелке.

Здесь не слышно часов — лишь колосья,
Гнут под ветром серебряный лук.
И рассвет, распуская волосья,
Прячет в стебли бессмертный свой звук.

Так в бескрайнем покое долины,
Где трава вобрала небеса,
Сплетены и корни, и вершины,
И мёд времени точит роса.


И я шагну за ту грань

Их памятью врастают в нас рассветы,
Их воля — в ветре, что гнетёт ковыль.
Они не ищут ни наград, ни клятвы,
Их тишина — как стылая, но жиль.

Они не просят ни молитв, ни тризны,
Им не нужны ни ладан, ни свеча.
Они — как воздух, данный нам отчизной,
Как в поле, после жатвы, борона.

Я знаю: это не конец, а веха,
Не ужас, а спокойный, ровный шаг.
В них больше жизни, чем в усмешке смеха,
В них больше правды, чем в изломе флаг.

И в час, когда дожди смоют границы,
И тени лягут ровно на плетень,
Я выйду в ночь, чтоб с ними заедино,
Встречать ещё не начавшийся день.

Не в счёте лет, не в соли на погонах,
Не в бронзе плит, не в траурном огне —
Я их узнаю в переломах склона,
В осеннем, горьком, ясном, как окно.

И я шагну за ту грань, что незрима,
Где свет густеет, и куда зовут.
И стану я — не тенью, а любимым,
Им, павшим, полем, где они растут.


Память

Всё также небо — сизое, без края,
И в нём не тает прошлый, горький дым.
Не те, кто пал, — они не умирают,
А возвращаются к полям своим.

Их голоса — как эхо в поднебесье,
Их тень — в лучах, на тропах, в колее.
Они не в травах, не в каменьях, не в железе —
Они в высоком, чистом, как во сне.

И я, внимая клину в час предвечный,
Средь тех имён ловлю одно, своё.
И слышу в том далёком, ставшем вечным,
Как время обрывает бытиё.

Они идут, как прежде шли походом,
И в этом их отдельном, ровном строю.
Есть узкая, пугливая свобода,
Что держит небо, как и землю ту.

И если час настанет — я не скрою,
Взойду на эту млечную межу.
Где с стаей той, зовущей нас к покою,
Я голосом, как птица, разбужу.

Взойду — и в тон безмолвным облакам,
Где звёздный свет дрожит в преддверье тьмы.
Я крикну так, что эхо по векам,
Разбудит спящих, и умрут зимы.

И стая та, что манит в тишину,
Услышит зов, сорвавшийся с губ.
И я, забыв про смертную вину,
Взлечу над ней, как первый, дикий звук.

Пусть час придёт — я не отвечу взглядом,
Я стану песней, что летит вперёд.
И если смерть раскинет сети рядом,
Мой голос в небе след свой развернёт.


Никто у нас время украсть не сможет

На Чистых прудах, в тишине предвечерней,
Склонились березы к зеркальной воде.
Ивовая прядь, как струна, тянет к терпкой,
Прохладе, что дремлет в седой бороде.
 
Усталый трамвай пробежит по привычке,
Звонок его стихнет у темных аллей.
Огни фонарей, словно желтые спички,
Зажгутся на глади задумчивых дней.
 
Здесь камень набережной помнит страницы,
Что город листал, торопясь и любя.
В прозрачной воде, как в старинной гробнице,
Хранится секрет, что прошел сквозь тебя.
 
Пусть время торопит, меняя одежды,
Пусть гулкий проспект подступает к воде, —
Здесь берег хранит первозданную нежность,
И наивность живёт в этой тихой звезде.

Здесь камень и мох в удивительном споре,
Здесь ветер запутался в старых ветлах.
И хочется верить, что в этом просторе,
Есть место для чувств, что сильнее, чем страх.

Не бойся, что город раскинул ладони —
Из стекла и бетона, из проводов и огней,
Где тени скользят, как беззвучные кони,
Меж немых этажей и усталых огней.

Но если устанешь — сойди к этой влаге,
Где чайка лениво чертит залив.
И в серой, задумчивой, утренней влаге,
Ты вспомнишь, зачем ты всё это любил.

И пусть проспект гулом своим не тревожит,
Тот тихий причал, что хранит наш покой.
Никто у нас время украсть не сможет,
Пока эта нежность жива под рукой.


Суд ваш неотвратим

Эй, вы, там, за мутным океаном,
В чертогах лжи, в угаре фальшивых догм.
Ваш «мир» — лишь фиговый листок над сраным,
Рубцом, что кровоточит в каждом дне.

Тебе ли, немытая Европа, судить о чистоте,
Когда ваш глянец — только смрад и тлен?
Вы потопили совесть в пустоте,
Но ваша «свобода» — лишь цепей обман.

Захлопните свои зловонные пасти Черти,
Не смейте Россию грязью обливать!
Не смейте хаять Россию — она свята,
И ваша клевета ей не страшна.

Россия — всему миру пример и опора,
Нам не нужен ваш подлый навет.
Нам осточертела ваша сладкая ложь,
И прощенья вам не будет вовеки.

За разрывы бомб над Ливаном,
За Вьетнам, сожжённый напалмом,
Где плачут дети, голодом истомлены, —
Из ваших гнилых уст, как из трубы,

Льётся на все широты планеты:
«Мир! Свобода! И — Но Пасаран!»
 Это эхо не знает запрета,
Это клич, войны и рваных ран.

Россия не нуждается в прощенье —
Мы сами суд вершили и вершим.
Ваш гуманизм — лишь ваше прегрешенье,
А ваши «благие» цели — пустота.

Ваш «свет» — лишь отблеск золотых оков,
Что душат всё, к чему вы прикоснетесь.
И в этом мире, полном громких слов,
Вы сами — тень, в которой вы живете.

Так знайте: час пробьет, и рухнет ваш чертог,
И фиговый лист сгорит в огне презренья.
И каждый, кто в него поверить смог,
Увидит лишь руины и забвенье.

Россия встанет — суд ваш неотвратим.


Здесь нет штормовых парапетов

Звучат над водою простые напевы,
Врачуя усталость столичных тревог.
Здесь нет океана — но плещутся девы,
Речных берегов, где закат одинок.

Волна — это Истра, Ока или Клязьма,
Их струны поют в изумрудной тени.
И сердце не ждёт солёного спазма,
А ловит прохладу в изгибах реки.
 
Московская гладь — это зеркало неба,
Где плещутся лебеди, ивы, ветла.
И в этом просторе нет горечи хлеба,
Лишь сонная прелесть родного тепла.
 
Так пусть же мотивы над плёсом льются,
Как народная песня, как дыханье лугов.
Здесь волны — не шторм, они тихо смеются,
Врачуя усталость без громких оков.

Волна здесь не спорит с ветрами,
А мягко целует песок.
Играя с прибрежными снами,
Ведёт свой негромкий урок.

Не Млечный Путь, а изгибы,
Речной, удивлённой дуги.
Москва-река, Истра и Ока,
Раскинули сети свои.

В них небо купается летом,
И ловит прохладу листва.
Здесь нет штормовых парапетов,
Здесь дышит сама синева.

И слышится в этом теченье,
Не рокот, а ровный мотив,
Что лечит от суеты и сомнений,
Уставшую душу взбодрив.

Отрада — не в грозном просторе,
А в тихой и верной волне.
Плеск весел, да ветер в подворье,
Да солнце в речном полусне.


Московские пруды

Над прозрачными прудами, словно нити,
Плакучие ивы склонились к воде.
Их листья, как слёзы, дождём омыты,
Застыли в предвечерней тишине.

Звучат над волною простые мотивы,
Врачуя усталость московской души.
Здесь мысли, как чайки, ленивы и сивы,
Скользят в бесконечной, небесной тиши.
 
Я слышу, как шепчется море с прибоем,
Оно мне расскажет о дальних краях.
И город, окутанный вечным покоем,
Растает в серебряных, ласковых снах.
 
Усталость уйдёт, растворится в тумане,
Оставив лишь соль на горячих губах.
Я здесь, наедине с океаном,
Где время течёт в невесомых шагах.
 
И сердце, забыв про тревоги и стены,
Вдыхает свободу, как воздух морской.
Здесь нет суеты, здесь лишь волны и пена,
И дух мой очищен и снова живой.

Здесь город, спешащий смиряет движенье,
Лишь ветер коснется задумчивых крон.
В прозрачной воде бережет отраженье,
Бульварной листвы вековой полусон.

Прокатится эхом звонок от трамвая,
Растает в тени вековых тополей,
И добрая память, впотьмах оживая,
Ложится на гладь золотых фонарей.

Пусть время бежит, примеряя обновы,
Хранит этот берег негромкий покой,
Где шепчутся ивы застенчиво снова,
С омытой вечерней прохладной водой.

Ты прав: здесь нет солёной глади,
Где вал вздымается до туч.
Лишь Ока да Истра, где взглядом,
Усталый ищет свой приют.

Не бьётся здесь прибой могучий,
Не стонет пенный, дикий брег.
Но в московской душе, как в туче,
Живёт свой внутренний ковчег.

И если я сказал «волною» —
То это плеск осенних рек,
Что тихо шепчутся со мною,
Врачуя городской мой век.

Океан не здесь — он в сердце,
В разбеге мыслей, в глубине.
А Подмосковье — то лукошко,
Где сны плывут по тишине.

Пусть нет прибоя — есть просторы,
Луга, леса и блеск прудов.
И мои стихотворные споры,
Не знают лишних, громких слов.


И снова сердце слышит предков зов

Вдали, где небо сшито с тишиной,
Нас манят тропы, вьющиеся нитью.
Зовут просторы, ставшие судьбой,
И сердце слышит зов за мглой и битвой.

Нам звёзды — вехи, свет их — как пароль,
Что путь означил в глубине эфира.
А солнце льёт доверчивость и боль,
Родник земли — как исповедь и лира.

Ничто, что долог путь и сед туман,
Ничто, что ночи стынут ледяные.
Вдали нас ждёт семья — заветный стан,
И маяки — глаза твои родные.

Словами нежными мы сплели мосты,
И в них огонь надежды не остынет.
Душа хранит любимые черты,
Как компас — север, где полярность стынет.

Туда, туда, где перевалы спят,
Где даль миров легендами одета.
Туда, где тайны древние глядят,
Где миражи рождают сны и свет.

Луна — попутчица, звезда — вожатый мой,
Друзья — как песня, сложенная хором.
Мы шли сквозь стужу, ветер и прибой,
И братство стало вечным договором.

Испытанья — не кара, а завет,
Чтоб дружбу мерить верой, не словами.
В беде мы — щит, в пути — один ответ:
Годами братство держим, как знамёнами.

Костры — зарницы, страж ночных границ,
Они хранят усталых и бродящих.
А завтра вновь — простор без дальних лиц,
И мужество — в груди, в шагах идущих.

Туда, туда, где перевалы ждут,
Где даль и мир — в одном дыханье слиты.
Туда, где древний слышен снов салют,
Где наш мираж — легендами увитый.

И снова сердце слышит предков зов,
Как эхо вечное в груди и в небе.
Нам путь открыт средь звёздных маяков,
И жизнь — в дороге, в дружбе, в этом хлебе.


Одно мы знаем неизменно

В переплетениях дорог,
Среди вокзалов и прохожих,
Нам жизнь преподает урок?
Через людей, на нас похожих.
 
Ничто не падает из рук?
Без тайной связи во вселенной.
И каждый путник — враг иль друг —
Приходит в миг свой сокровенный.
 
Один оставит горький след,
Другой подставит тихо плечи,
А третий принесет нам свет,
Когда погаснут в доме свечи.
 
Не рвется тонких нитей ткань,
Пересекая параллели,
И отдают мгновенья дань,
Давно начертанной нам цели.
 
И сквозь туман минувших лет,
Одно мы знаем неизменно:
Что дней невозвратимый след,
Уносит всё, что было бренно.

Но в этом беге быстрых лет,
Есть некий стержень сокровенный:
Тот тихий, неизменный свет,
Что в сердце светит неизменно.

Он не стирается, не рвётся,
Не гаснет в суете мирской,
Он в нас как эхо остаётся,
Живёт незримой, но строкой.

И если память так ранима,
И прошлый облик так далёк —
Мы знаем: нить необратима,
И времени не превозмочь.

Но сквозь туман, что всё скрывает,
Сквозь холод лет, сквозь толщу дней —
Одна лишь истина сияет:
Мы — вечный мост между людей.


Научи меня любить

Научи меня любить — не так, как я умею:
Не взглядом жадным, не рукой, что жжёт огнём,
А так, как сад встречает утро с веткой свежей,
И как река находит путь в краю пустом.

Научи меня любить — без громких обещаний,
Без клятв, что тонут в суете земных минут,
А тихо, как в окно заглядывает вечер,
Когда слова и звуки засыпают тут.

Научи меня любить — не для себя, не ради,
Награды, эха, отражения в стекле,
А как птенец, что верит первому полёту,
Не зная страха, что разбиться можно в мгле.

Научи меня любить — твоей любовью мудрой,
Где каждый жест — как ветвь, протянутая в свет,
И я пойму, что сердце — не сосуд для муки,
А дом, где даже тишина даёт ответ.


Ты стала всем смыслом

Ты стала всем смыслом в жизни моей,
Как свет для ночного пути.
Ты — шёпот прибоя средь шумных дней,
Что не даст мне с пути сойти.
 
Ты в каждом рассвете и в каждом дожде,
В дыхании ветра весной.
Ты — тихая гавань в житейской беде,
Ты — радость, что вечно со мной.
 
И если вдруг тени сгущаются вновь,
Твой образ мне силы даёт.
Ты стала истоком, ты стала любовью,
Ты — смысл, что сердце поёт.

Ты стала воздухом, утренним светом,
Внезапным покоем в мятежной груди.
Тем самым, давно позабытым ответом,
Который я тщетно пытался найти.

Когда над землёю сгущаются тучи,
И мир остывает в слепой суете.
Твой голос звучит, как надежда, что учит,
Не верить обманчивой мгле и беде.

Ты в каждом рассвете, коснувшемся крыши,
В прозрачной прохладе лесной тишины.
Я шаг твой в дыхании города слышу,
В сиянии первой вечерней луны.

И если дорога окажется сложной,
Я знаю, куда сквозь ненастье идти:
С тобою в душе оступиться о ложь мне,
Не даст этот свет, что горит впереди.

Ты — тихая радость, исток и опора,
Причал для уставшего сердца в штормах.
Вся жизнь моя стала простым разговором,
С любовью, застывшей в любимых глазах.


Две сестры

1.

Две сестры над тёмною водой,
Две судьбы, закрученных спиралью.
Та, что слева — с греческой бедой,
Та, что справа — с русскою печалью.

У одной — обломок амфоры в горсти,
Отшлифован речной волною, у другой — венок,
Что успела сплести из кувшинок перед весною,
Обе в тине стоят по колено.
 
Обе помнят берег, но разный берег.
Та — палящий мрамор и синь в чащобе олив,
Где цикада верещит и греет.
Эта — мокрый луг, комариный звон,
Серый мох на сваях старой пристани.
И когда одна заводит стон,
То вторая вторит ей без выгоды, без прибыли.

2.

— Как звали тебя? — спрашивает та,
Что с венком, у старшей, у пришедшей.
Та молчит. Вода темна, густа,
Пахнет рыбой и листвой истлевшей.

— Каллироя, — говорит спустя,
Словно камень ворочая во мраке.
— Но язык мой одеревенел,
Хотя помню буквы, помню даже знаки.
— А меня
— Калина. Или нет.
 
Может, Мавра, может, Марена.
Я не помню, сколько зим и лет,
Здесь сижу, считая перемены.
Каллироя смотрит: у Калины щеки в ряске,
Волосы как ил. Но глаза — сухие,
Без причины, будто кто-то солью их покрыл.

3.

— Расскажи про свой оливковый берег,
— Просит Мавра, разминая пальцы.
— Здесь у нас берёзы да репейник,
Не с кого ни радоваться, ни печалиться.

Каллироя трогает обломок, проводит по краю,
Где был венчик. Глина помнит мастера приёмок,
Помнит печь и масляный затенчик.
— Берег был, — она роняет тихо,
— Белый, с чёрной кромкою прибоя.
И на нём стояла повилика,
И смола сочилась под рукою.

А за берегом — дома лепились к скалам,
И на крышах спали черепицы,
И старухи в чёрном у причала,
Торговали рыбой и корицей.

К вечеру, когда спадал палящий,
Выходили нимфы на купанье,
В никто не звал их «пропащим»,
И никто не правил заклинанья.

Мы смеялись. Смех наш был гортанным,
Громким, как падение в колодец.
А теперь — я слышу постоянный плеск,
И больше ничего не слышит голос.
4.
Мавра слушает. Венок сползает
С мокрых кос на воду, и плывёт он медленно,
Как время здесь бывает, к омуту, где нету поворота.
— У меня, — она решается, — иначе.
 
Я не помню смеха. Помню плачи. Помню,
Как топилась наша баба, потому что муж побил.
И надо было выть на берегу три ночи,
Чтобы дух её не вышел в очи.

Помню, как рожали на покосе, прямо в рожь,
Под грачье «кра-кра». Как крестили, не спросясь,
Без спросу, в проруби,
Под крики «вся хворь — вон из ребра».
Я не нимфа.
Я — утопленница, знаешь.
 
Или дух, что ходит по воде.
Ты — другое.
Ты летать устанешь, сядешь на песок.
А я — нигде.
Каллироя трогает Калину за плечо — холодное, своё.
— Мы одно, — она выводит длинно,
— Мы одно теченье, вороньё над одной рекой,
В одном тумане, в общей тине, в общем камыше.
Ты — моя сестра не по названью,
А по холоду в разбитой вшей душе.

5.

Мавра плачет. Без рыданий, сухо.
Соль идёт по скулам — не слеза. —
Мне б туда, где пахнет не разрухой,
А оливой, и где бирюза в полный рост встаёт,
Из моря утром, и дельфин играет у камней.
Здесь же — мох, да избы,
Да попутно комары, да сырость всё сильней.

Каллироя вынимает из подола горсть косточек
— сухие, пыль на них.
— Вот, — протягивает,
 — Это пол-оладьи, это память, это мой двойник,
Хочешь — съешь. Или посади на грядку.
Может, вырастет масличный росток.
 
Я сама не знаю, что в осадке этих лет осталось. Пустячок.
Мавра смотрит на сухие кости будущих деревьев.
И кладёт в рот одну,
И челюсти, как гвозди, сводит горечь.
Но внутри — не лёд, а тепло сухое,
пыль живая, вкус, который помнит Каллироя.
И вторая, в горле не тая, говорит:
— Я посажу. Устрою.

6.

Так они сидят на берегу — греческая нимфа и славянка,
Обе в тине, обе ни к чему, обе как пустая шарманка.
Но у каждой — общая теперь косточка за щёчкою,
И дело: зиму пережить, дождаться трель птиц весенних.
А пока — сидели.

А пока — кувшинки заплетали в обережный круг,
Не в хоровод. А пока — друг другу не соврали,
Ни про жизнь, ни про осенний лёд.
Мавра говорит: — Ты будешь старшей.
Ты пришла из тёплого края,
Я тут родилась в воде пропавшей,
Я тут выла и не умирая.

Каллироя гладит её косы, вынимает тину, как гребень.
— Я пришла не с юга — я без спросу принесла оливу.
И теперь мы будем вместе ждать,
Пока из ила проклюнется тоненький росток.
Ты — Калина, я — не Каллироя, я — никто.
Но ты мне как восток в этой тьме,
Где север не проходит. Дай мне руку.
Мавра подаёт.

7.

И тогда вода остановилась.
И осока стихла, как в гробу.
Им не нужно больше,
Чтобы длилась эта пляска, этот вой в трубу.
Им сидеть бы так — лет двести, триста,
Заплетая стебли в тишине.
Греческая нимфа — не артистка, русская
— Не дух в чужом вине.
Просто две сестры на мокрой кромке,
Две судьбы, два голоса, два рта.
И в руке у каждой — по соломке,
И во рту — олива, не беда.

Кувшин с косточками проплывает мимо них,
качаясь на волне. Мавра головою лишь кивает:
— Поплыл. И пусть. Он там, на глубине,
Пусть лежит, пока мы тут — на страже.
А зима придёт — уйдём на дно.
Но пока — давай сидеть.
И даже если это всё равно одно ожиданье,
Всё равно бесцельно, — Каллироя отвечает:
— Да. И в молчанье этом — колыбельна,
И не надо больше никуда.

8. Шуга

Сентябрь ушёл, и потянуло с севера не ветром даже,
— Сквозняком сплошным.
Трава легла. Вода остолбенела,
И рыба в ил зарылась до весны.
Калина первой чует перемену:
Она встаёт, разминает плечи, шею, глядя туда,
Где небо сходится с землёю в одну прямую серую черту.

— Пора, сестра. Готовься. Будет шуга.
— Что за шуга? — Каллироя щурит,
Свои сухие, без слезы, глаза.
Привыкла к зною, к маслинам, к цикадам,
а тут — ни звука. Птицы все ушли.
— Шуга — это когда вода не льдом ещё,
Но и не влагой остаётся.
 
Такое месиво, что даже утопленник,
Сквозь неё продирается с трудом.
Мы в ней живём. Она нам как постель, как одеяло колкое.
Привыкнешь.
Каллироя касается воды рукою:
вода густая, медленная, будто не хочет течь.
И пальцы сводит холод.

9. Первый лёд

Чрез две недели грянуло всерьёз.
Ударил мор, как пест в пустую ступу:
Ни облачка, ни ветра.
Тишина, и в тишине —
Хрустальный перезвон: вода вставала.
От берегов к средине пошла корка,
Прозрачная сначала, потом — белее, толще, в пузырях.
Они стояли по грудь в ледяной каше.
 
Калина обдирала кожу с рук, но не от боли —
Просто лёд был острым.
Она ломала кромку, пробивая дорожку к омуту,
Где глубина ещё жила и била тёплым ключиком.
— За мной, — сказала. — Там зимуем. Тихо.
Там илисто, но дышится легко.

Каллироя шла за ней, хватая воздух ртом,
Чувствуя, как тело становится чужим, тяжёлым, рыбьим.
Она впервые в жизни ощутила, что кровь её —
Не кровь, а жидкий студень, и сердце —
Не фонтан, а поршень старый.

10. Полынья

Зимой река под крышкой ледяной не спит, но дремлет.
Сёстры в омуте лежали, зарывшись в ил,
Почти по самый подбородок, и слушали,
Как трескается панцирь над ними в полнолунье от мороза.
Калина показала ей полынью — дыру во льду,
Которую пробили бобры, не вытерпев духоты.
 
Они туда ходили по ночам глотать живой,
Незапертый пока что воздух.
— Смотри, — шептала Мавра,
Поднимая голову к отверстию во льду, — там небо.
Видишь точку? Это Марс.
По-вашему — Арес? Или как?
Каллироя смотрит. Звезда дрожит,
Как масляный фитиль в лампаде бедной.
 
— Арес, — выдыхает паром.
— Нет, не помню. Я помню свет, но не могу назвать.
— У нас его зовут по-разному.
Волчий глаз, кровавый щит, сияло-что-не-греет.
Да ладно, не трудись.
Оно одно для всех — что для фракийца,
Что для скифа, что для утопшей греческой царевны.
Каллироя молча продолжала смотреть на свет, который был ничей.

11. Косточка

Второй месяц зимы.
Снега надвинулись, засыпали полынью.
Стало душно. Вода подо льдом сделалась как кисель,
И даже ключ на дне не бил, а сочился.
Калина вынула из-за щеки ту косточку оливковую,
— Туго зажатую, чтоб не проглотить во сне.
Она была горячей!
 
Не тепло — жар от неё шёл, как от угля в печи.
— Возьми, — и протянула.
Каллироя взяла в ладонь и замерла.
От кости несло полынью, морем, кипарисом,
И солью той, что на камнях морских,
Кристаллами белеет в летний полдень.
— Она живая, — прошептала нимфа.
— Живей, чем мы, — ответила Калина.
 
— Мы тут лежим, не мёртвые, не живы,
А в ней — росток. Ему нужна весна.
Поэтому она и греет — манит наружу,
К свету, к почве, к перемене.
Косточка пошла по кругу:
От Мавры к Каллирое, от Каллирои — снова к Мавре.
Они передавали жар,
Как передают кружку с кипятком озябшие в ночном.

12. Песня подо льдом

А чтоб не сгинуть в долгой тишине
— Такой, какая только подо льдом бывает,
Когда уже не слышно ни бобра, ни треска,
Ни шагов по насту волчьих — Калина затянула.

Не словами, а горлом, безъязыко, на выдохе, на голосе одном,
То был не вой утопленницы прежний,
Не плач, не завывание над гробом,
— А ровный, тягловой, глухой распев,
Каким баюкают детей в подклетях,
Каким скликают скот, каким в застолье,
Ведут подблюдный, самый долгий стих.
Каллироя слушала.
 
Ей этот звук казался странным, чуждым,
Но телесным, как будто камень трётся о другой,
И меж камней — мука перетирается в муку.
И вдруг она себя поймала:
Тоже мычит, качает головой в воде и вторит
— Не мелодии, а ритму, не голосу, а дрожи диафрагмы.
Они лежали так и пели.
Лёд над ними был как свод, как купол банный,
И отражённый звук стучал обратно,
И рыбы сонные шевелили плавниками.

13. Распутица

А в середине марта лёд сошёл.
Не треснул — потемнел, набух, разрыхлился,
И пополз по реке, ломаясь без усилий,
Как сахарная корка в кипятке.
Сёстры вышли на берег.
Берег был чёрен от воды, от глины, от помёта.
Торчали из-под снега прошлогодние репьи да мох.
Калина потянулась — и хрустнула костьми на всё пространство.
— Всё, — говорит, — мы перезимовали.
Теперь смотри: вот здесь, у старой ивы,
Где тень не слишком густа,
А земля не слишком мокра, — тут посажу.
Она выплюнула на ладонь:

Косточка набухла, размягчилась,
И с острого конца проклюнулся,
Белейший, крохотный, слепой ещё росток.
Каллироя склонилась над находкой,
И в первый раз за долгие века,
Она не застонала, не всхлипнула.
 
— Она почуяла, как пахнет эта малость:
Горько, смолисто, пряно и свежо.
— Сажай, — сказала твёрдо,
Как тогда, когда сжимала горсть сухих костяшек,
И не давала бросить их в реку.

14. Посадка

Калина вырыла ямку не ножом —
У них ножа-то не было отродясь, — а пальцами.
Под ногти набивалась земля сырая, с червями, с трухой.
Она не морщилась.
Она месила эту грязь, как тесто,
Разминала и складывала в лунку,
Бережно, рядками, словно укладывала мёртвого в постель.

Потом взяла росток — двумя щепотями,
Как держат свечку в церкви,
— и вложила в сырую ямку корнем книзу.
Сверху присыпала землёю, придавила ладонью, разровняла.
Полила водой из горсти.
— Теперь лежи, — сказала не то ростку, не то себе.
 
— Лежи и прорастай. Мы рядом. Мы дождёмся,
Каллироя стояла и смотрела на место, где зарыли.
Там ни камня, ни знака не было,
— Лишь мокрая земля, примятая ладонью.
И тогда Каллироя наклонилась,
Коснулась пальцем почвы, провела бороздку,
— От оливки и до ивы — и тихо, чтоб никто не слышал,
Кроме сестры и ветра, молвила:
— Расти.

15. Росток

Две недели шли дожди.
Вода в реке поднялась, съела полберега,
Подобралась к лунке.
Но росток стоял — не дрогнул, тонкий, в два листка,
Покрытых серым восковым налётом,
Как иней на оконнице зимой.
 
Он не тянулся к солнцу — он вгрызался корнями вглубь,
Цеплялся за суглинок, искал водоносный слой,
Буравил земную толщу, как слепой пловец.
Калина обходила его три раза на дню:
 
До завтрака, в полдень и на закате,
Смотрела, не подгрыз ли червь,
Не сбил ли кабан копытом, не залила ль вода.
И поправляла камешки вокруг
— Кольцо из гальки, чтоб трава не лезла.
Каллироя вначале не вмешивалась.
Она сидела поодаль и смотрела на этот труд,
Как смотрят на чужого ребёнка,
— Вроде мил, а всё же не родной.
 
Но как-то утром, в мае, подошла, взяла корчажку —
Глиняный горшок с отбитым краем,
Выброшенный кем-то с обоза на распутье, —
Зачерпнула воды и вылила под корень.
— Пей, — молвила. И это был приказ не деревцу — себе:
Мол, ты теперь при деле. Ты водонос.
Ты поливаешь то, что сестра сажала.

16. Пастух

В июле, в самый зной, когда росток уже по пояс вымахал,
И начал ветвиться в три ствола, пришёл пастух —
Сухой старик с кнутом из сыромяти,
В пропахшей дёгтем рубахе, без шапки.
 
Его коровы разбрелись по лугу и жрали всё подряд.
Он встал над деревцем, сплюнул сквозь зубы,
Потрогал лист мозолистым ногтем и поскрёб в затылке.
— Это что ж такое?
Ни нашу ёлку, ни на вербу нашу не смахивает.
Маслянистое. И пахнет не по-людски.
 
Уж не бесовский ли куст?
Не вырвать ли до корня, пока мал?
Сёстры — они сидели в камышах, невидимые глазу,
— Переглянулись. Калина сжала пальцами травинку,
Так, что та лопнула. Каллироя вышла из тростников,
Молчанием одним — ни звука,
Только взгляд и поворот головы,
В сторону пастушьей стати.

Старик вздрогнул, как будто сквозняком повеяло откуда-то.
Коровы замычали тревожно.
Пёс залаял в пустоту.
Дед перекрестился, сплюнул на три стороны,
И быстро пошёл к стаду, оглядываясь.
Угрозы больше не было.

17. Вторая осень

В ту осень лист с оливки не опал.
Он только потемнел, стал как бронза,
Как старая монета из-под камня,
И плотно сжался, скукожился,
Но держался на ветках мёртвой хваткой. Не сдавался.
Калина сказала: «Будет мороз лютый.
 
Рыба ушла на дно раньше срока,
Белки натаскали мху в дупло с избытком,
— Это примета к холодам. Надо укрыть».
Они нарезали тростника, сухой осоки,
Ивовых прутьев длинных, полых, гибких,
И оплели ствол — как короб, как туес,
В котором хлеб хранят от сырости и крыс.
 
Стянули лыком сверху и внизу.
Накидали лапника поверх — еловых колючих веток,
Чтоб снег ложился шапкой, а не давил.
Работали молча, споро, как двое плотников,
Что строят лодку и знают каждый:
 
Если не приладишь свою доску — защёлка не сойдётся.
К вечеру управились.
Стоял на берегу кокон из трав и прутьев,
Торчал из снега, как стожок забытый.
— Перезимует, — выдохнула Мавра.
И началась вторая их зимовка.

18. Второй лёд

Они уж знали, как ложиться в омут.
Как экономить воздух, как дышать сквозь жабры,
Пополам с ноздрями, как греться друг о друга, как
Молчать неделями, как слушать дальний гул земной коры,
И ледяные взрывы наверху, где мороз ломал деревья.
Но что-то изменилось.
 
Им не спалось так крепко, как в прошедшую зиму.
Они ворочались, всплывали к полынье,
Без нужды просто глянуть: цел ли берег?
Не сдуло ль ветром их плетёный короб?
Не подгрызли ли зайцы кору?

Однажды ночью Каллироя молвила в воде,
И пузыри пошли из уст, как маленькие лунные медузы:
— Я думала о нём. О деревце.
Пока мы тут — оно стоит одно, под снегом, подо льдом,
Под небом чуждым. Я знаю, это просто древесина.
Но я и сама — вода, песок и соль.
И ты — вода. А вместе — мы сестры.
 
Так, может, и оно нам стало… родственным?
Не по крови, а по стоянию здесь, на этом берегу,
Где всё чужое, но мы его храним.
Калина долго думала, а после ответила без пузырей,
Беззвучно, одной лишь мыслью,
Потому что в иле рот открывать — напьёшься донной мути:
— Оно нам не родня. Оно — задача.
 
Но та задача, что роднее рода.
Мы через неё теперь не две утопших, а те, кто ждёт чего-то.
И они уснули, прижавшись лбами к илистому дну.

19. Весна второго года

Вскрылась река.
Снег сошёл за три дня.
Вода была мутна, несла солому,
Обломки досок, чей-то старый лапоть,
И даже тушу жеребёнка — видно,
Где-то прорвало хлев на верховьях.
Сёстры выбрались и, не обсыхая, пошли к оливке.
Плетёнка уцелела.
 
Только осела, вмёрзла в берег боком,
Но кора под ней зелёная была, живая, гибкая — когда,
Калина царапнула ногтем, проступил сок, прозрачный, клейкий.
— Живо, — прошептала.

Они разбили куколку, содрали лапник, тростник,
И высвободили ствол.
Оливка стала выше Мавры ростом, раздалась в кроне,
Выкинула свечки молоденьких побегов по бокам,
И каждый был усеян мелкими, зелёными,
Шершавыми листками, которые дрожали на ветру, но не сгибались.
Каллироя стояла и гладила ствол, как гладят лошадь,
Как гладят камень тёплый после бури,
Как гладят воду, если нет иного.

20. Первая маслина

К исходу третьего лета, в конце августа,
Когда вода в реке спала до дна,
А берег потрескался от зноя, на нижней ветке,
Самой кривобокой, завязалась первая маслина.

Она была одна — не гроздь, не кисть —
Один-единственный плод, тугой, зелёный,
С горьким глянцем, с острым кончиком,
Похожий на нетронутое сердце какого-то лесного зверя.
Сёстры увидели её одновременно.
 
Калина пальцем тронула.
Каллироя не дала сорвать, отвела руку:
— Ей надо дозреть.
 
Пусть потемнеет, пусть наберётся масла,
Пусть висит до первых холодов.
Тогда сорвём. Тогда увидим, ради чего сажали.
Июль прошёл.
Август прошёл.
Сентябрь.
Маслина наливалась, тяжелела, меняла цвет
— С зелёного на бурый, на фиолетовый почти что чёрный,
Каким бывает море перед штормом.

В день осеннего равноденствия, в холодный ясный полдень,
Каллироя ступила к ветке, бережно,
Двумя пальцами сжала плод и повернула.
Раздался тихий хруст — и маслина легла в ладонь.
Она была тяжёлой, какой не ждёшь от ягоды.
 
От неё исходил запах: горечи, земли, далёкого родимого эфира,
Солёного камнями берега, нагретого до белизны полуднем,
И масла, что ещё не выжат,
Но уже таится в мякоти, готовый пролиться на язык.
Каллироя разрезала ногтем кожуру.
 
Под ней открылась плоть — зеленовато-жёлтая, блестящая.
Она взяла половинку, протянула Калине:
— Ешь. Это наше.
Та взяла и сунула в рот.
 
И скривилась: маслина без рассола, с ветки —
Горше полыни, горше утренней росы на листьях ивы,
Горше донной мути. Но Мавра жевала. И проглотила.
— Горько, — сказала. — Но внутри тепло.

Каллироя вторую половинку положила в рот.
Стояла, двигала челюстями медленно, глаза закрыв.
И не заплакала — впервые.

— Это вкус дома, — сказала. — Не сладкий. Но настоящий.
И сплюнула косточку в ладонь.
Точную такую же, какой они когда-то грели руки в иле:
Коричневую, в светлую полоску,
С острым концом, с отростком на боку.

— Второе дерево, — прошептала Мавра. — Сажать будем?
— Будем, — ответила нимфа.
 — Только не здесь. Выше по течению.
Там, где берег каменистый. Пусть роща будет.
Пусть корни держат берег, чтобы не смыло.
 
Пусть тот пастух вернётся через годы,
И не поймёт: откуда здесь, на севере, у кикимор,
У нежити болотной, взялся оливковый сад?
Она почти смеялась — страшно, глухо,
Как смеются те, кто не умеет смеяться.

21. Второе дерево

Они пошли вверх по течению.
Шли руслом, по колено в воде,
Чтобы не оставлять следов на глине.
Каллироя несла косточку за щекой
— Тепло ещё не остыло от первой маслины.
Калина высматривала берег.

Нашли. Там был камень — большой, плоский,
Лёгший плашмя у воды, как бык на водопое.
Земля за ним сухая, с песком, с известкой,
— То, что нужно южному дереву.
Ямку рыли вдвоём.
 
На этот раз Каллироя работала пальцами,
Наравне, не ждала приглашения,
Не смотрела со стороны.
Земля поддавалась легче — после трёх дождей,
Она стала как хлебный мякиш.
Косточку уложили тупым концом вниз, острым вверх.
 
Присыпали. Полили. Ни заклинаний, ни песен — только Калина,
Отряхивая руки, сказала: — Жди. Мы вернёмся в разлив.
И они вернулись к первому дереву,
Которое стояло уже по-хозяйски — раздалось в кроне,
Загрубело корой, не нуждалось в плетёнке, не боялось мороза.

22. Третье дерево

Три года прошло. Три урожая сняли с первенца
— Каждый раз по горсти горьких, тёмных, маслянистых ягод.
Косточки не выбрасывали.
Сушили на плоском камне,
перебирали, откладывали те, что потяжелее.

Третье дерево посадили ниже по течению,
Там, где река делает петлю и моет корни старой ветлы.
Каллироя сказала: — Хватит отступать.
Пусть роща идёт от воды вглубь берега, как войско.
Пусть тот, кто придёт сюда через десять лет,
Увидит не диковину — стену.

Сажали уже по-иному: не в ямку, а в траншею,
Прорытую палкой, укладывая косточки в ряд,
Как солдат в могилу, но с расчётом на жизнь.
Калина, стоя по пояс в грязи, вдруг сказала:
— А помнишь, как я тонула?
Как ты меня за волосы тащила?
— Помню. Ты была ледяная.
 
— А теперь я по твоей милости рою канаву,
Для греческих маслин в скифской земле,
Где оливок отродясь не было. Куда нас это выведет?
Каллироя ответила не сразу.
— Не знаю. Но мне нравится, как пахнет разрытая земля.
Так же пахло в Дельфах, когда строили новый алтарь.
Я тогда была молодая.

23. Сад

Через десять лет сад стоял.
Двенадцать деревьев: три больших, плодоносящих,
С корой как крокодилья кожа,
И девять помоложе — от ростков по колено,
До крепких стволов в человеческий рост.
Берег изменился.
 
Там, где раньше рос репейник и сохла осока,
Теперь шуршала серебристая листва.
Масляный дух стоял над водой,
смешиваясь с речной сыростью, и рыбаки с той стороны,
Из деревни, крутили головами: откуда тянет?
Первым сад нашёл всё тот же пастух.
 
Постаревший на десять лет, почти слепой,
Он пригнал стадо к водопою и замер.
Перед ним стояла роща — не лес, но и не кустарник,
— Стройная, серебристо-зелёная, чужая.

Он перекрестился.
Потом подошёл ближе.
Потрогал лист.
Сорвал маслину с нижней ветки,
Сунул в рот, пожевал, сплюнул.
Долго стоял, опершись на посох.
 
Потом сказал вслух: — Видал я многое. Клад находил.
Медведя видал, что ходил на двух ногах.
Русалок видал. А сад, который сам растёт,
Ни сеяный, ни паханый, — не видал.
 
Ну, значит, живу ещё. Значит, не всё мне известно.
Он не тронул сада.
Только повесил на ветку первого дерева тряпицу
— Красную ленту, выдранную из подола рубахи.
В этих краях так метили место силы.

24. Девочка

А через месяц пришла девчонка.
Лет тринадцати, босая, стриженая под горшок,
В отцовской рубахе до пят.
Она пришла целенаправленно — видно,
Пастух рассказал в деревне,
А она поверила и пошла проверять.
Остановилась у крайнего дерева.
 
Не как пастух — без страха, без крестного знамени.
Просто стояла, склонив голову набок,
Рассматривала серебристые листья.
Сёстры были рядом — в двух шагах, невидимые.
Калина хотела уйти в воду,
Но Каллироя удержала её за локоть:
 
— Подожди.
Девчонка потянулась к ветке, сорвала маслину,
Повертела в грязных пальцах.
Понюхала. — Горькая, наверно, — сказала в воздух.
— Горькая, — ответила Каллироя, выходя из тени.
Девчонка не побежала.
 
Только выдохнула медленно и опустилась на траву,
Как садятся, когда ноги больше не держат.
— Ты кто? — спросила.
— Ты этот сад вырастила?
— Мы, — сказала Каллироя, и Калина вышла следом,
Мокрая, в тине по пояс, с травинкой в зубах.

Девчонка переводила взгляд с одной на другую.
— Вы русалки?
Утопленницы?
— Пожалуй, — кивнула Калина.
— А ты? — Я — никто.
Меня Параня зовут.
 
Мать померла в рождественский пост.
Отец запил. Я живу, где пустят. Вот, пустили к саду.
Она не плакала.
Она вообще, похоже, разучилась плакать.
Смотрела ясно, цепко, как смотрят дети,
Которых рано научили рассчитывать только на себя.

Каллироя присела рядом на корточки.
— Хочешь, научу ухаживать за деревьями?
Это просто: поливать, окучивать, собирать плоды,
Сушить косточки.
 
Если будет урожай — я покажу,
как вымачивать горечь, как давить масло.
— А зачем мне? — спросила Параня.
— Затем, что саду нужен человек.
Живой. С руками. С ведром. С поясницей.
Мы-то — вода, мы только сажать умеем.
А растить — это ваше.
Параня подумала.
Сорвала травинку, сунула в рот,
Как Калина. — Ладно, — сказала.
— Мне всё равно идти некуда. Покажи, где взять ведро.

25. Урожай

В ту осень они собрали первый большой урожай.
Не горсть, не две — корзину и ещё половину.
Параня таскала воду из реки,
Калина отгоняла птиц, а Каллироя учила обеих
— И сестру, и девчонку — как отжимать масло.
Технология была простая: камни.
Два плоских камня, верхний с рычагом.
 
Ягоды мыли в речной воде, сушили на солнце,
Давили, жидкую кашу сливали в корчажку, отстаивали.
Через три дня на поверхности собиралось масло
— Мутное, зеленоватое, с горчинкой, но настоящее.
Первую плошку — глиняный черепок — выпили втроём.
По глотку. Параня зажмурилась, облизнула губы:
 
— Это что? Это как жидкое солнце.
— Это масло оливы, — сказала Каллироя.
— В моём доме им заправляли пищу,
Жгли в лампадах, мазали кожу,
Помазывали царей и покойников.
 
А теперь мы его пьём на берегу безымянной реки,
Втроём, без царств и без покойников.
Только мы и наши двенадцать деревьев.
Калина молча взяла плошку,
Плеснула несколько капель в реку.
 
— Это тебе, вода.
Ты нас держала.
Без тебя ничего бы не выросло.
Потом плеснула на землю у корней:
 
— Это тебе, земля.
Ты приняла чужое и не отвергла.
И остаток — себе в рот.

26. Слух

Через Парану пошёл слух.
Она хоть и жила при саде,
Но в деревню ходила — за хлебом, за солью,
За иглой, за тряпьём.
 
И рассказывала, что на берегу живут две немые сестры,
Не то монашки, не то юродивые,
И растят масличный сад, и гонят масло, и дают его всем,
Кто попросит не ради наживы, а ради нужды.
Первыми пришли бабы.
 
У кого ребёнок в жару, у кого поясница,
У кого муж бьёт до полусмерти, — масло оливы,
Если втирать в виски, помогало.
Не чудом — теплом.
 
Теплом далёкой страны, где всегда лето,
Теплом рук, что его выжимали, теплом земли, что его родила.
Сёстры не выходили к людям.
Параня была посредницей:
 
Брала просьбу, уходила в сад,
Возвращалась с глиняным пузырьком,
Брала взамен хлеб, нитки, соль.
Ни денег, ни славы, ни молитв.
Но однажды пришёл человек не за маслом.

27. Чиновник

Он был из уездного города — в сапогах, с печатью,
С писарем за спиной.
Приехал на телеге, распряг лошадь у воды,
Долго осматривал сад, щупал листья,
Что-то чертил прутиком на песке.

Параня стояла на страже, как зверёк, готовая бежать.
— Чего надо? — спросила без поклона.
— Землеустройство, — ответил чиновник.
— Сей участок не отмечен в кадастре.
 
Кто хозяин?
По какому праву сад?
Кто платит подать?
Из-за деревьев вышла Калина.
 
Впервые за годы — в человеческий рост,
Не пригибаясь, не прячась в камыш.
— Мы не знаем, что такое кадастр.
 
Мы сажали деревья,
Потому что однажды одна косточка проросла.
Мы не хозяева.
Мы просто руки, которые поливают.
Чиновник усмехнулся.
 
— Руки, говоришь?
А подать кто платить будет?
Земля государева. Сад — имущество.
Если хозяина нет — сад отходит в казну.
Деревья выкорчуем, землю распашем.

Тогда вышла Каллироя.
И чиновник осёкся на полуслове
— Потому что нимфа вышла в полный рост,
В том виде,
В каком стояла когда-то,
На скалах Итаки:
 
Белая, как мрамор, с глазами без зрачков,
с волосами, полными соли и мёртвых ракушек.
— Эта земля не государева,
— Сказала она голосом, который не идёт через горло,
А звучит прямо в костях у того, кто слышит.
— Эта земля ничья.
 
Она держит корни, которые мы посадили.
Корни держат берег.
Берег держит воду.
Вода держит нас.
 
А мы держим этот сад уже десять лет,
И простоим ещё сто. А теперь — уходи.
Чиновник побелел.
Писарь выронил перо.
Лошадь порвала привязь и ускакала.
 
Через минуту на берегу осталась только телега,
Да запах казённых сапог.
Параня посмотрела на сестёр и сказала:
— Вы, конечно, страшные. Но я к вам привыкла.

28. Масло

Прошло двадцать лет.
Сад разросся до тридцати деревьев.
Параня выросла, стала женщиной,
Родила дочь от прохожего богомольца,
Назвала Ольгой — в честь олив, конечно.
 
Дочь умела ходить по саду,
С завязанными глазами, зная каждое дерево по запаху.
Калина и Каллироя не менялись.
Вода и время — они друг с другом не спорят.

Масло давили уже не камнями,
— Глиняным прессом,
Который смастерил деревенский гончар,
За три пузырька масла.
 
Урожаи были такие,
Что хватало не только на леченье и пищу,
Но и на лампаду, которую они зажгли,
В маленькой нише, выдолбленной в камне.
Первая лампада на этом берегу.
Первая со времён Каллирои.

Она стояла, смотрела на огонь,
И язычок пламени отражался в её зрачках — тех самых,
Где раньше ничего не отражалось.
— Теперь у нас есть свет, — сказала она.
— У нас всегда был свет, — ответила Мавра.
— Просто теперь его видно.

29. Ольга

Ольга росла среди деревьев,
Как другие растут среди кур и грядок.
В три года она уже знала:
Нижние ветки — для сбора, верхние — для птиц,
Корни не топтать, масляный жмых — в яму,
Туда же — палую листву, на перегной.
В пять она различала деревья по голосу.
Нет, они не говорили.
 
Но ветер в кронах звучал по-разному:
У старшего — низко, с дребезгом, у молодых — тонко,
Со свистом, у больного,
Которое подъедал грибок, — глухо, как в пустой бочонок.
В семь она спросила у Калины:
— Тётя Мавра,
А почему у тебя волосы всегда мокрые, даже в жару?
— Потому что я наполовину река.
 
— А вторая половина?
— Покойница.
— А тётя Роя?
— Ольга звала Каллирою «тётя Роя»,
потому что полное имя не выговаривалось.
— А тётя Роя — вся из воды, но из другой.
Солёной.
— Как суп?
— Как море.
— А я?
— Ты из хлеба. Мякиша. И капельки масла.
Иди принеси воды для саженцев.

30. Урок

Каллироя учила Ольгу не так, как Парану.
Парану учила нужде: как выжить, как помочь.
Ольгу учила ремеслу.
— Смотри: вот косточка. Она спит.
Чтобы проснулась, нужно три вещи:
вода, тепло, терпение.
 
Вода — это я. Тепло — это солнце.
Терпение — это ты. Без тебя ничего не выйдет.
— А можно без воды?
— Можно.
 
Но тогда саженцы растут вдвое медленнее и горчат.
— А без солнца?
— Без солнца вообще ничего.
— А без терпения?
Каллироя помолчала.
— Без терпения тоже всё растёт.
Но плохое.
 
Без терпения вырастают сорняки,
Войны, обиды, неправедные приговоры.
Маслина без терпения не бывает.
Ей нужно три года до первого листа,
Десять лет до первого урожая,
Тридцать лет до полной силы.
 
Кто сажает маслину, сажает её для внуков.
Ольга кивнула.
— Я посажу.
У меня внуков пока нет,
Но, когда будут — я им уже приготовлю.

31. Старение первых

Параня старела.
Это было заметно:
В сорок пять она уже седела,
В пятьдесят сгорбилась от работы,
Но руки не опускала, ведра таскала, масло давила,
Ругалась с перекупщиками,
которые попытались осесть на сад и наживаться.
Однажды вечером, сидя у лампады,
Она сказала сёстрам:
— Я скоро уйду.
 
Не в воду, как вы, а туда, куда ушла моя мать.
Ольга останется.
Она справится.
Но скажите мне: вы когда-нибудь уйдёте тоже?
Или так и будете сидеть на этом берегу, пока река не обмелеет?
Калина посмотрела на Каллирою. Каллироя — на огонь.

— Мы уйдём, — сказала Каллироя.
— Когда сад сможет без нас.
Когда он станет не чудом,
Не диковинкой, а просто частью этой земли,
Как ива, как ольха, как ежевика.
Когда люди перестанут спрашивать,
Откуда здесь маслины,
А будут просто рождаться и умирать,
Зная, что маслины здесь были всегда.

— Это долго, — сказала Параня.
— Да. Это примерно срок жизни тридцати деревьев.
— Тогда я не застану.
Но Ольга — может.
Расскажите ей, когда придёт время.
Не бросайте сад молча.

32. Знахарка

В тот год пришла в деревню новая знахарка.
Не местная — откуда-то с низовьев,
Знала травы, умела заговаривать кровь, принимала роды.
И, прослышав про сад, явилась на берег.
Она не была похожа на других просителей:
 
Шла прямо, смотрела твёрдо,
Не крестилась на деревья.
Остановилась у первого ствола,
Положила ладонь на кору, закрыла глаза.
— Это дерево посадила утопленница, — сказала вслух.
 
— Второе — нимфа.
Третье — девочка-сирота.
Четвёртое — все вместе.
Здесь вода смешалась с землёй и с людьми.
Здесь сильное место.

Ольга, которая неподалёку рыхлила приствольный круг, замерла.
— Ты откуда знаешь?
— Чую. Меня зовут Дарья.
Я хочу взять масла — не себе.
У меня роженица в деревне,
Тяжёлые роды, третьи сутки мучается.
 
Масло с трёх старых деревьев,
Если смешать с мятой и зверобоем, помогает раскрыться.
Ольга молча нацедила пузырёк.
 
— Бери. Если поможет — приходи ещё.
Не за плату.
Просто так.
Сад любит, когда его масло идёт в дело.
Дарья взяла, поклонилась
— Не земле, деревьям — и ушла.
Через три дня вернулась.
Ребёнок выжил. Женщина тоже.
Так у сада появился ещё один человек.

33. Праздник первого масла

Каллироя ввела обычай:
Каждый год, в день осеннего равноденствия,
Они зажигали двенадцать лампад
— По числу первых деревьев.
Каждую заправляли маслом нового урожая.
Каждую ставили под своё дерево.

В первый раз — при Паране — это было скромно.
Три лампады, горсть ягод, хлеб, вода.
Во второй раз — при Паране и Ольге,
— Уже семь лампад, лепёшки с маслом, горстка соли.

В двадцатый раз,
— Ольга была уже хозяйкой сада,
Её дочь-подросток бегала между деревьями,
Зажигая фитили, а на берег,
Пришли человек десять,
Из деревни — не просить, а просто смотреть.

Калина смотрела на них из камышей.
— Люди, — сказала.
— Много людей.
Я помню, когда здесь не было ни души.
— Я тоже, — ответила Каллироя.
 
— Но тогда здесь не было и деревьев.
Всё растёт. Даже количество людей.
Она вышла к собравшимся — в человеческом облике,
В сером платке, босая, спокойная.
 
Зажгла главную лампаду у первого дерева
— Того самого, что выросло из косточки с речного дна.
— Мы зажигаем свет, — сказала просто,
— Потому что в день равноденствия тьма и свет равны.
А завтра тьма начнёт наступать.
 
Но мы помним: после зимы приходит лето.
После горечи — масло.
После смерти — косточка.
И снова дерево.

Люди молчали.
Потом кто-то кашлянул.
Кто-то всхлипнул.
Дарья-знахарка подошла и поставила свою лампаду
— Тринадцатую, глиняную, самодельную
— Под молодое дерево, посаженное в прошлом году.
— От меня, — сказала.
— Саду.

И все начали ставить свои — кто плошку,
Кто черепок, кто просто щепку,
Обмотанную промасленной тряпицей.
К утру берег светился, как маленький город.

34. Разговор о конце

Той же ночью,
Когда люди разошлись,
А Ольга с дочерью уснули под деревом,
Калина и Каллироя сидели у воды.
— Ты помнишь, зачем мы всё это начали?
— Спросила Калина.
— Ты замёрзла.
 
Я разжала тебе зубы.
Мы нашли косточку.
— Нет, я не про то.
Я про то, зачем мы продолжаем.
— Потому что косточка проросла.
— И всё?
— А разве мало?
Калина бросила камешек в воду.
Круги пошли и погасли.

— Когда я утонула,
Я думала: всё кончилось.
Не будет ни дома, ни детей, ни старости.
Только дно и холод.
Потом ты меня нашла.
Потом росток.
Теперь — сад, к которому люди приходят,
Со своими лампадами.
 
Я не знаю, что это.
Искупление?
Продолжение?
Просто долгое прощание с жизнью?
Каллироя зачерпнула воды, пропустила сквозь пальцы.
— Я живу три тысячи лет.
 
Даже больше.
Я видела, как боги уходят.
Как на их месте строят церкви.
Как церкви пустеют.
Я никогда не знала, зачем я.
А теперь знаю:
 
Чтобы полить росток на этом берегу.
Чтобы разжать тебе зубы.
Чтобы стоять здесь,
И смотреть на тридцать деревьев.
Это немного для трёх тысяч лет.
Но для меня — достаточно.

— Значит, ты не уйдёшь?
— Уйду. Когда сад станет сам собой.
Когда люди перестанут помнить,
Что маслины здесь — чудо.
 
Когда Ольгина внучка посадит сотую косточку,
Просто потому, что у неё была горсть ягод,
И свободный вечер. Вот тогда — уйду.
— А я? — спросила Калина.
— А ты иди, куда хочешь.
Ты уже не на дне.
 
Ты уже не мёрзнешь.
Если хочешь — оставайся.
Если хочешь — иди.
— Я останусь, — сказала Калина.
— Я так и думала.

35. Уход Парани

Параня ушла в начале зимы,
Когда первое дерево — то самое
— Сбросило лист на мёрзлую землю.
Ушла не в воду — в землю, тихо, во сне,
С ладонью Ольги на своём холодном лбу.

Хоронили её тут же, в саду, под пятым деревом
— Тем, что она посадила сама в двенадцать лет,
Гордясь и боясь ошибиться.
Теперь оно было в три обхвата,
С корой как старый дуб, и давало самый сладкий плод.
Могилу копали молча.
 
Пришли Дарья, ещё три бабы из деревни,
Старый уже, почти незрячий, пастух и Ольга с дочерью.
Каллироя встала над ямой,
Выпрямилась — не нимфа, просто женщина в сером платке,
— И сказала:
 
— Она пришла сюда девочкой,
Которую никто не ждал и не искал.
Она стала первой, кто нас не испугался.
Она носила воду, когда мы не могли.
Она говорила с людьми, когда мы прятались.
Она была руками этого сада.
 
Теперь она будет его землёй.
Пусть дерево над ней живёт долго.
Бросила горсть сухих маслин в яму.
Калина — горсть речного песка.
Ольга — обломок глиняного пресса,
Которым они давили масло,
В тот самый первый урожай.
Закопали.
Утрамбовали.
 
На холмик положили плоский камень.
Ольга выдавила на нём пальцем:
«ПАРАНЯ — ДОЧЬ НИКОГО — МАТЬ САДА».
И все разошлись.
 
А сёстры остались сидеть у могилы до утра.
Без слёз, без речей.
Просто две бессмертные женщины,
Которые впервые хоронили человека,
Ставшего им ближе, чем боги.

36. Внучка

Внучку звали Лукерья.
Но все — и свои, и деревенские
— звали просто Лушка.
Она была не похожа ни на бабку Парану,
Ни на мать Ольгу.
 
Те были смирные, работящие, молчаливые.
Лушка — громкая, смешливая, быстрая.
Могла за минуту взлететь на дерево,
Могла спорить с перекупщиками так,
Что те уходили без масла и без денег,
Могла запеть посреди работы
— и все невольно подпевали.

Сёстры смотрели на неё с удивлением.
— В кого такая? — спросила Калина.
— В отца, наверное, — пожала плечами Ольга.
— Того богомольца.
Я его и не помню толком.
 
Прошёл, зачал, ушёл.
Может, он был такой же — весёлый и без царя в голове.
Лушка сад любила — но не так, как мать и бабка.
Они относились к деревьям как к святыне.
Лушка — как к родне.
 
Могла треснуть ладонью по стволу:
«Ну что, старый, давай в этом году без лени,
Урожай чтоб — во!»
Могла на спор с мальчишками,
Съесть горсть сырых,
Дико горьких маслин и не поморщиться.

Каллироя однажды сказала ей:
— Ты первая, кто не боится сада.
— А чего его бояться?
Он же наш.
Вырос — и наш.
Как кошка.
Приблудился, прижился,
Теперь живёт с нами.
Чего ж на свою кошку креститься?
И Каллироя, впервые за много лет, улыбнулась.

37. Дарья остаётся

Дарья-знахарка прижилась.
Не в саду — в деревне, — но бывала здесь,
Чаще всех остальных.
Помогала с урожаем, лечила деревья,
Когда на тех нападала какая-то местная гниль,
Чужая греческим маслинам.

— Это грибок, — сказала она, осмотрев кору.
— В наших краях его лечат известью и медным купоросом.
Но у нас ни того, ни другого.
— А что есть? — спросила Ольга.
— Зола. Много золы.
И моча.
Не смейся — старая метода.
 
Смешать золу с мочой,
Обмазать стволы, дать просохнуть.
Грибок не любит щёлочи.
Обмазали.
Помогло.

Так началась дружба между знахаркой и садом.
Дарья брала масло для лекарств,
Взамен давала знания:
Какие травы сажать между деревьями,
Чтобы отгонять вредителей,
Как смешивать масло с воском для мазей,
Как лечить ожоги и суставы.

Сёстры не показывались ей на глаза
— По старой привычке,
— Но однажды Каллироя вышла к ней намеренно.
— Ты знаешь, кто мы? — спросила прямо.

Дарья даже не вздрогнула.
— Утопленница. Нимфа.
Из воды. Мавра — местная,
Утонувшая лет сорок назад.
 
Ты — гораздо старше, из тёплых морей,
Которых я никогда не видела.
Я это поняла в первый же день.
Но ваши деревья дают масло,
А масло лечит детей.
Всё остальное — не моё дело.
— Ты мудрая.
— Я просто старая.
И много видела.
 
Тут в каждой третьей деревне
— Покойник не упокоенный, призрак, леший.
Вы ещё ничего.
Вы хотя бы сад растите.
И они разошлись, довольные друг другом.

38. Сотня

В год, когда.
Лушке исполнилось пятнадцать,
Посадили сотое дерево.
Сотым стало не маслина — миндаль.
 
Лушка притащила косточку,
Откуда-то с низовьев,
Где торговала маслом, и сказала:
— Надоело.
Все маслины да маслины.
 
Пусть будет миндаль.
Цветёт рано.
Запах — как мёд.
Орехи — сладкие.
Разнообразие.
Сёстры спорить не стали.
Вырыли яму, посадили.
Полили.
 
На следующий год миндаль пророс.
К этому времени,
Сад растянулся почти на версту по берегу,
И дальше вглубь, за пологий холм.
 
В нём появились абрикосы, персики
— Всё из косточек, принесённых то Дарьей,
То проезжими торговцами,
То самой Лушкой из её поездок.

Но сердцем сада по-прежнему были маслины.
Первые тридцать.
Особенно первое дерево — уже огромное,
В четыре обхвата,
С дуплом, в котором гнездились синицы.

К нему приходили со всей округи.
Одни — поклониться.
Другие — попросить черенок.
Третьи — просто прикоснуться к коре,
О которой рассказывали уже легенды:
 Будто её посадила слепая дева,
Вытащившая косточку со дна морского,
И что древесина эта лечит от тоски.

39. Легенда

Легенда росла быстрее сада.
С каждым годом,
Она расходилась,
Всё дальше и дальше,
Обрастая подробностями,
Как днище корабля — ракушками.
Говорили, что сёстры
— не две, а три,
И третья — сама смерть,
Но добрая, в облике белой совы.

Говорили, что первое масло горело само,
Без фитиля, и освещало всю деревню в голодный год.
Говорили, что сад нельзя вырубить:
Топор отскакивает, стволы плачут кровью,
А того, кто пытался, нашли в реке,
— Запутался в собственной сети.

Лушка, когда слышала такое, хохотала:
— Никакой крови, дуры вы этакие!
Обычные деревья.
Сок, смола, кора.
Просто старые, вот и скрипят.

Но легенда не слушала Лушку.
Легенда жила своей жизнью,
Как река — своим течением.
И однажды,
Она доплыла до уездного города,
А оттуда — до губернии,
А оттуда — до самого Петербурга,
Где какой-то учёный немец,
Услышав о маслинах в северной реке,
Записал в своём дневнике:
«Вести из России:
 
Крестьяне возделывают,
Olea europaea под 57-й параллелью.
Вероятно, ошибка наблюдения,
Или особый микроклимат речной долины».
Особый микроклимат сидел в тот вечер у реки,
Болтал босыми ногами в воде,
и спорил с сестрой, сажать ли фисташки.

40. Прощание Каллирои

В год, когда Лушка родила первого сына,
А Ольга стала бабкой, Каллироя сказала:
 — Мне пора.
Был вечер.
 
Лампады ещё не зажгли,
Но солнце уже ушло за холм,
И вода в реке стала розовой,
Потом сиреневой, потом серой.

Калина сидела на корнях первого дерева.
— Куда? — спросила она без тревоги.
— В море.
— Зачем? Море далеко.
— Море всегда близко, если ты — вода.
Я устала от берегов.
От корней.
 
От того, что вода здесь пресная.
Я хочу соли.
Хочу глубины.
Хочу плыть без цели, без памяти,
Без обязанности быть чьей-то богиней.

Калина долго молчала.
— Когда?
— Сегодня.
Сейчас.
Ты справишься.
 
У тебя есть Ольга, Лушка, Дарья.
У тебя есть сотня деревьев.
Ты больше не та Мавра,
Которую я тащила за волосы со дна.
Ты — хозяйка сада.
Ты — река, которая выбрала берег.
— Я не хочу, чтобы ты уходила.
— Я знаю.
Но нимфы не умирают.

— Они просто уходят в море.
Когда-нибудь ты тоже уйдёшь.
Не сейчас.
Через годы.
Когда поймёшь.
Каллироя встала.
Босые ступни ступили в воду.
Вода приняла её без всплеска,
Без кругов
— как будто она всегда была частью реки.

— Присмотри за первым деревом,
— Сказала она уже из глубины,
И голос её был как журчание.
— Оно помнит косточку и твои пальцы.
Оно помнит всё.
Вода сомкнулась.
 
Река потекла как прежде.
Калина сидела на корнях,
И смотрела в темноту.
Она не плакала,
— Она была вода,
А вода не плачет внутри воды.
 Но что-то в ней сдвинулось.
Камешек, лежавший на дне души,
Со дня утопления, наконец перевернулся.

41. Одна

Первое утро без Каллирои,
Было тихим, как вода в ведре.
Калина вышла к реке, постояла,
Тронула воду босой ногой,
— вода была просто водой,
Не сестрой, не голосом, не памятью.
Просто река, текущая к морю.

— Ну вот, — сказала она первому дереву.
— Теперь ты мой старший. Не подведи.
Дерево скрипнуло веткой.
Синицы в дупле завозились, но не проснулись.
Ольга нашла её там же через час.
— Тётя Мавра, пойдём. Завтрак.
— Я не ем.
— Пойдём просто посидишь с нами.
 
Лушка кашу сварила, густую,
С топлёным маслом.
От нашего масла.
Тётя Роя говорила:
кто не ест — тот теряет связь с землёй.
 
А тебе сейчас нельзя терять.
И Калина — впервые за много лет,
— Дала увести себя от воды,
Посадить за стол, вручить ложку.
 
Каша была горячей, масло пахло летом,
Лушкин младенец гукал в люльке,
И всё это вместе называлось жизнью.
Жизнью, которую,
Она когда-то,
Потеряла под водой,
А теперь держала в ладонях,
Как миску с едой.

42. Новый разлив

Той же весной,
Случился разлив — большой,
Какого не помнили старожилы.
Река поднялась на три аршина,
Съела огороды,
Подобралась к околице.
Вода подошла и к саду.

Первые деревья,
Стояли уже по щиколотку в воде.
Калина смотрела с берега спокойно:
— Не возьмёт.
У них корни глубокие.
Им не впервой.

Но Ольга и Лушка,
Не были так уверены.
Они собрали мешки,
Набили их песком, обложили стволы.
Укрепили берег камнями,
Досками, старыми брёвнами.
Работали трое суток,
Мокрые до нитки,
Пока вода не пошла на убыль.
Сад выстоял.
 
Ни одно дерево не упало.
Только первое — самое старое
— После разлива дало трещину в коре,
Длинную, от корня до первой развилки.
— Залечим, — сказала Дарья, осмотрев.
— Глина с золой и коровяком.
Замажем, забинтуем тряпками.
До осени затянет.
Замазали.
Забинтовали.
Дерево стояло как раненый воин
— В серых повязках, но с живой листвой.

43. Дети Лушки

У Лушки родилось трое:
Старший Иван,
Средняя Мария,
Младшую — назвали Параней,
В честь прабабки,
Которую не застали.

Все трое росли в саду,
Ползали под деревьями,
Раньше, чем пошли,
Ели маслины раньше, чем хлеб.
 
Калина возилась с ними,
Хотя никогда не думала,
Что будет нянчить человеческих детей.
— Ты же сама говорила:
 
«У тебя не будет детей»,
— сказала ей как-то Лушка,
Глядя, как Калина учит,
Маленькую Параню,
Собирать паданцы.
 
— Это не мои дети.
Это дети сада.
Разница есть.
— Какая?
— Мои дети,
Умерли бы вместе со мной,
Когда я тонула.
 
А эти — родятся себе,
Живут, умирают.
Я просто рядом.
Я как дерево.
Стою, пока они бегают.
Младшая Параня,
В три года, спросила Калину:
 
— Тётя Мавра, а ты кто?
— Тётя Мавра.
 — Нет, а вообще?
Ты человек или кто?
— Я река.
— А почему тогда не течёшь?
— Я здесь задержалась.
По делу.

Параня подумала и кивнула.
— Это из-за сада, да?
— Да. Из-за сада.
— Тогда ладно.
Текучие тоже нужны.
Кто-то же должен деревья поливать.

44. Старое дерево говорит

Трещина на первом дереве затянулась,
Но осталась шрамом — глубоким,
Как морщина, тёмным от времени.
 И однажды, в безветренный полдень,
Калина услышала звук.
Не скрип.
Не шорох листьев.
 
Низкий, долгий звук, похожий на голос,
Пропущенный сквозь толщу дерева и лет.
— Ты слышишь? — спросила она у Дарьи.
— Нет. А что?
— Ничего.
Показалось.

Но ночью она пришла к дереву,
Прижалась лбом к шершавой коре,
И спросила беззвучно:
— Это ты?
— Я, — ответило дерево не голосом
— Гулом, дрожью, током сока под корой.
 
— Я помню косточку.
Помню твои пальцы.
Помню, как ты боялась,
Что я не прорасту,
— Ты говоришь?!
— Я всегда говорил.
Просто ты не слушала.
Слушала только воду.
А я — земля.
 
Я говорю медленнее.
— Что ты хочешь сказать?
— Что мне немного осталось.
Лет пять.
Может, десять.
Сердцевина гниёт.
Трещина — это начало конца.
 
Но ты не бойся.
У меня есть дети.
Вон тот саженец,
У реки, — мой.
И тот, на холме, — мой.
Сад не кончится.
 
Я просто стану землёй.
Как Параня.
Круг замкнётся.
Калина отняла лоб от коры.
Щека была мокрой
— когда она успела?
— Спасибо,
— сказала дереву.
— Ты первое.
Ты главное.
 
Без тебя ничего бы не вышло.
— Вышло бы.
Но иначе.
Спи.
Завтра поливать саженцы.

45. Передача

В год,
Когда старшему внуку Лушки, Ивану,
Исполнилось пятнадцать,
Калина собрала всех.
— Сад больше не мой,
— сказала она.
— Он ваш.
 
Вы его сажали,
Растили, лечили,
Спасали от воды и жучков.
Я была здесь,
Потому, что так вышло:
Утонула — не умерла
— ждала — дождалась.
Теперь я хочу смотреть со стороны.
Как растёт.

— Ты уходишь?
— спросила Ольга с тревогой.
Внутри неё всё сжалось:
она помнила, как ушла Каллироя.
— Я не ухожу.
Я остаюсь здесь,
В камышах, в заводи, в перекате.
Я — река.
 
Река не уходит, она течёт.
Но я больше не буду решать,
Что сажать, кого звать,
Как давить масло.
Решайте сами.

— А если мы ошибёмся?
— Ошибайтесь.
Сад переживёт ваши ошибки.
Он уже пережил:
Мороз, разлив, грибок, чужой топор.
Переживёт и вас.
 
Если вы будете его любить.
— Будем, — сказал Иван.
Он был неговорливый, в мать,
Но в этот раз ответил за всех.
— Куда мы денемся?
 
Тут наши корни.
— Вот и хорошо.
Я буду рядом.
Просто теперь — молча.
И она ушла в воду.
 
Не исчезла,
А именно ушла:
Зашла, легла на спину,
Раскинула руки,
И течение подхватило её,
Понесло к той заводи,
Где когда-то, полвека назад,
Каллироя впервые вытащила её,
Мёртвую и холодную.
Теперь она была живая.
И вода,
Наконец стала ей домом — не могилой.

46. Сад без сестёр

Прошло ещё десять лет.
Сад разросся так,
Что его стало видно с другого берега.
Масличные рощи спускались к самой воде,
За ними шли миндаль,
абрикосы, персики,
Даже один гранат,
Прижившийся каким-то чудом.

Деревня уже не удивлялась маслинам.
Дети ели солёные оливки как семечки.
Масло продавали на ярмарках,
по-честному, без легенд и наценок.
 
В засушливые годы сад спасал округу:
молодые саженцы раздавали соседям,
Учили сажать, поливать, ждать.
Иван женился, привёл жену в сад.
 
Мария уехала в город,
Но каждое лето привозила детей «к деревьям».
Младшая Параня осталась здесь
— Стала новой хранительницей.
 
Не нимфой, не утопленницей,
просто живой, упрямой бабой
с мозолистыми руками,
Которая знала каждое дерево по имени.
Калину видели редко.
Иногда рыбаки замечали:
у дальнего переката,
стоит женщина в зелёном, смотрит на сад.
 
Моргнёшь
— её уже нет, только вода шумит.
Но если долго смотреть,
На то место, можно заметить:
 
струя там чуть светлее,
Чуть тише, чуть теплее, чем вокруг.
А Каллирою не видел никто и никогда.
Только один раз старая Параня,
Уже совсем седая, сказала внукам:
 
— Чуете? Морем пахнет.
Ветку принесите, вон ту, сломанную.
Это тётя Роя,
Передаёт привет своим деревьям.
Солёный ветер, значит — из далека.
Значит — помнит.

47. Новая Параня

Младшая Параня,
Взяла сад в двадцать лет,
И держала его сорок.
Руки у неё были как у прабабки
— широкие, с крепкими пальцами,
а нрав — как у матери Лушки:
весёлый, но с упрямством буйвола.

При ней сад разросся,
До двух сотен деревьев.
Она первая начала прививать
— брала черенки у старого дерева,
Приращивала к дичкам.
Получалось неплохо:
 
молодые маслины,
Начинали плодоносить,
На третий год вместо пятого,
А вкус масла почти не менялся.
— Ты колдуешь,
— сказала ей как-то Дарья,
Уже совсем старая,
Почти не встающая с лавки.
— Учусь у деревьев,
 
Они сами подсказывают.
Вот это хочет больше солнца,
а это — наоборот, в тенёк.
Я просто слушаю.
— Слышишь их, как тётя Мавра?
 
— Нет, не как тётя Мавра.
Она слышала голоса.
Я — только скрип и шелест.
Но и этого хватает.

48. Смерть Дарьи

Дарья умерла в сухую осень,
когда маслины налились и потемнели.
Перед смертью попросила положить,
Её под первым деревом.

 — Не на кладбище, — сказала.
— Там чужие.
А тут — свои.
Её просьбу исполнили.
 
Вырыли могилу рядом с Параниной,
Положили знахарку, засыпали,
Посадили сверху калину.
Куст прижился сразу,
Дал ягоды в первый же год,
— ярко-красные, горьковатые,
Хорошо сбивающие жар.

Так у сада появилась,
Своя маленькая роща мёртвых.
Первая Параня, Дарья, а со временем,
— и другие:
кто из деревенских просил,
Похоронить ближе к маслинам,
Подальше от погоста с его сыростью.
Никто не отказывал.
Земли хватало.
Деревья не возражали.

49. Реформа

Время шло.
В стране сменилась власть.
Новые люди приехали в деревню,
с бумагами, печатями и мандатами.
— Так, — сказал старший, оглядывая сад.
— Масличная роща.
 
Частное владение?
— Общинное, — ответила Параня твёрдо.
— Сад принадлежит всем, кто за ним ухаживает.
— Общинной собственности больше нет.
 
По новому закону
— либо в колхоз, либо в совхоз.
Либо артель.
Но артель — это те же рабочие,
Только без земли в собственности.

Параня собрала своих.
К тому времени,
Вокруг сада жили шесть семей
— потомки Ольги, Лушки,
Ещё две вдовы с детьми,
Прибившиеся за последние годы.
— Будем думать, — сказала Параня.
— Закон есть закон.
Но сад — это сад.
 
Его нельзя поделить на паи,
Нельзя заставить плодоносить по плану.
Он либо растёт, либо нет.
Думали неделю.
Спорили, считали.
Выходило так:
 
Если вступать в колхоз,
Землю отберут,
Деревья запишут в общий фонд,
Масло пойдёт на трудодни.
Если отказываться,
Объявят кулаками, сошлют,
Сад вырубят или запустят.

Иван, старший сын Лушки,
Предложил третий путь:
— Мы напишем в губернию.
Скажем — сад опытный, научный.
Южный вид в северных широтах.
 
Пришлём образцы масла,
Описание, пусть пришлют учёного.
Если сад признают ценным для науки,
Его не тронут.
Так и сделали.
Параня диктовала, Иван писал.
Письмо ушло в город.

50. Учёный

Через два месяца приехал человек
— не старый, в очках, с портфелем, в сапогах,
Но городских, не деревенских.
Звали его Борис Львович.
 
Был он ботаник,
Специалист по масличным культурам,
Работал в институте растениеводства.
Он ходил по саду три дня.
 
Щупал листья, нюхал кору,
Записывал в блокнот, брал пробы земли.
Качал головой, цокал языком.
— Не понимаю,
— сказал он на третий день,
Сидя за столом у Парани,
И глядя в кружку с чаем.
 — Маслина европейская.
Olea europaea. Ареал (О'Нил. Ареал).

— Средиземноморье.
Минимальная зимняя температура
— минус десять,
И то при хорошем снеге.
У вас тут минус двадцать бывает,
И снега почти нет.
 
Как они выживают?
— Они не выживают,
— ответила Параня.
— Они растут.
— Но этого не может быть.
— Идите и посмотрите.
 
Двести двадцать четыре дерева.
Плодоносят. Дают масло.
Урожай — тридцать пудов с десятины.
Можете сами взвесить.

Борис Львович,
Ещё раз обошёл сад, на этот раз молча.
Остановился у первого дерева.
Оно было уже в пять обхватов, с дуплом,
В котором жили пчёлы, с корой,
Похожей на карту незнакомой страны.
Тронул трещину-шрам.

— Сколько ему?
— Сто с чем-то лет.
Может, больше.
Моя прабабка посадила.
— Ваша прабабка,
Привезла косточку,
Из Греции или Малой Азии?
— Нет. Из местной реки.
— Это невозможно.
 
Косточки не плавают по рекам.
— Эта — плавала.
И проросла.
Борис Львович,
Хотел что-то сказать, но не сказал.
 
Только записал в блокноте:
«Феномен.
Требует изучения.
Возможно, уникальный экотип,
С аномальной морозостойкостью».

51. Охранная грамота

Через полгода пришла бумага,
С гербом и печатью.
Сад объявлялся опытным участком,
Всесоюзного института растениеводства.
 
Изъятию не подлежал.
Деревья ставились на учёт.
Урожай распределялся так:
половина — государству, половина
— местным работникам.
 
Работниками записали всех,
Кто ухаживал за садом.
Колхоз скрежетал зубами,
Но спорить не мог,
— бумага была подписана в губернии,
А губерния ссылалась на Москву.
— Пронесло,
— сказал Иван.
 
— Это не пронесло, это сад себя отстоял,
— поправила Параня.
— Если бы не первое дерево, не его масло,
Никто бы не поехал сюда из города.
 
А теперь мы — научная ценность.
Учёные будут приезжать,
смотреть, писать статьи.
Привыкайте.

Учёные действительно приезжали
— то один, то двое, то целая группа.
Мерили, взвешивали, фотографировали.
Удивлялись.
Уезжали.
Сад давал данные,
Для трёх диссертаций.

52. Война

Потом началась война.
Она пришла издалека,
Но докатилась и сюда.
Мужчины ушли на фронт.
 
Первым — Иван.
За ним — его сыновья.
В саду остались женщины,
Дети и несколько стариков,
Которых не взяли по возрасту.
Лушка, уже совсем седая, сказала:
 
— Ничего. Справимся.
Не впервой.
— В прошлые разы не было войны,
— возразила Параня - младшая.
 — Война — это тоже разлив.
 
Поднимется — схлынет.
Главное — удержать корни.
Два года было трудно,
Но терпимо:
 
масло меняли на хлеб,
На соль, на керосин.
Деревья плодоносили как обычно,
Не спрашивая, кто идёт на Москву.
На третий год пришли немцы.
Они вошли в деревню в октябре
— мокрые, злые, голодные.
Увидели сад.
 
Удивились не меньше ботаников.
— Oliven? Hier? (Оливки? Здесь?)
— переспрашивали друг друга.
Офицер — молодой,
С тонкими губами — обошёл владения,
Потрогал ствол первого дерева,
Посмотрел на дупло с пчёлами, вынес решение:
 
— Масло — армии.
Дрова — тоже армии.
Деревья вырубить.
Топить нечем. Зима близко.

53. Параня и офицер

Параня-младшая встала перед офицером.
Ей было уже за пятьдесят,
Она была невысокая, сухая,
В ватнике и старом платке.
 
Но что-то в её лице,
Заставило офицера,
Не сразу оттолкнуть её.
— Эти деревья нельзя рубить,
— сказала она спокойно,
Как говорят очевидную вещь.
— Почему?
— Они умрут, но не сгорят.
 
Их древесина мокрая, маслянистая.
Она не даёт жару, только копоть.
Вы испортите печи.
— Тогда зачем они?
— Они дают масло.
 
Масло можно есть,
Лечить раны, заправлять лампы.
Оливковое масло,
Заживляет ожоги лучше всякой мази.
Ваш врач подтвердит.
Позовите врача.

Офицер задумался.
Врача позвали.
Врач — пожилой, уставший,
В очках на верёвочке
— подтвердил: оливковое масло
— ценный медицинский материал,
Особенно,при нехватке,
Нормальных медикаментов.
— Хорошо, — сказал офицер.

— Деревья оставить.
Масло — в лазарет.
Кто работает в саду — паёк.
Кто ворует масло — расстрел.
— Мы не воруем, — сказала
Параня.
— Мы просто собираем урожай.
Так сад спас себя во второй раз.

54. Похоронки

Зимой пришли похоронки.
Сразу три. Иван. Его старший сын.
И один из мужей прибившихся вдов.
Сад затих. Даже ветки не скрипели,
Будто деревья тоже скорбели.
Параня прочитала бумаги,
Сложила вчетверо, убрала в сундук,
И пошла работать.
 
— Стоять и плакать некогда,
— сказала она остальным.
— Плакать будем после.
Сейчас надо давить масло.
У нас обязательство перед лазаретом.
И они давили.
 
Масло шло в немецкий лазарет,
А оттуда — какими-то путями
— попадало и к нашим раненым,
Потому что война
— это не только линия фронта,
Но и тёмные тропки.
 
По которым женщины носят передачи.
Немецкий врач, тот самый, в очках,
Однажды вечером пришёл к Паране,
И положил на стол две банки сгущёнки.
— Для детей, — сказал тихо.
— За масло. Спасибо.
И ушёл в темноту, пока никто не видел.

55. После войны

Война кончилась.
Мужчины не вернулись.
В саду работали,
Одни женщины и подростки.
Вернулся только один
— младший сын Ивана, Павел.
Контуженый,
С обожжённой рукой, но живой.
 
Пришёл, сел под первым деревом и заплакал.
Первый раз за всю войну.
— Отец говорил: держись за сад,
— сказал он Прасковье.
 
— Сад — это то, что останется,
Когда нас не будет.
— Вот и держись, — ответила она.
— Деревья ждали тебя.
 Я ждала. Теперь работай.
Масло нужно всем.
 
Страна восстанавливается.
Павел работал.
С одной рукой управляться с прессом,
Было тяжело, но он приспособился.
Постепенно сад снова ожил.

56. Ещё один учёный

В 1950-х приехал новый ботаник
— уже не из Ленинграда, из Москвы.
Молодой, амбициозный,
С аспиранткой и фотоаппаратом.
— Невероятно! — восклицал он,
Бегая между деревьями.
 
— Вы понимаете,
Что это,единственная,
В мире масличная роща,
На такой широте?
— Понимаем,
— спокойно отвечала Параня.
— Живём тут.
— Это нужно сохранить,
Как памятник!
Как заповедник!
— Сохраним.
 
Мы всегда сохраняли.
— А кто посадил первое дерево?
— Сёстры.
— Какие сёстры?
Параня замялась.
Рассказывать легенды она не любила,
Но и врать не умела.

— Две женщины.
Очень давно.
Одна принесла косточку.
Вторая посадила.
Третья поливала.
Четвёртая растила.
Так и живём.
 
— Но кто они?
Имена? Фамилии?
— Имён никто не помнит.
Звали — сёстры.
Фамилий у них не было.
Учёный записал в блокноте:
 
«Сад основан, по устной традиции,
Двумя неизвестными женщинами-сёстрами,
В середине XIX века.
Род продолжает ухаживать за рощей.
Феномен требует дальнейшего изучения».
Так сёстры вошли в научную литературу.

57. Старая Параня уходит

Параня-младшая умерла в 1972 году,
в возрасте восьмидесяти семи лет.
До последнего дня она выходила в сад,
Подпирала палкой слабые ветки,
Ругала внуков за недобросовестный полив.

— Ты бы отдохнула,
— говорила ей дочь.
— Отдохну в земле.
Рядом с твоей прабабкой.
Место себе уже присмотрела.
Место было выбрано давно:
 
под первым деревом,
С южной стороны.
Там уже лежали,
Первая Параня и Дарья.
Теперь легла и третья.
Хоронили её всей деревней.
Народу пришло столько,
Что яблоку негде было упасть.
 
Старый священник,
Сам из ссыльных, отслужил панихиду,
Хотя и не знал,
Можно ли служить над некрещёной.
— Крещёная она, — сказала дочь.
— В реке крестилась.
Сама, своей волей.
 
Этого достаточно.
На могиле посадили молодую маслину
— черенок от первого дерева.
Она прижилась,
И через три года дала первые плоды.

58. Посторонние

После смерти Парани-младшей,
Сад начал меняться.
Сначала — понемногу.
Приезжие из райцентра,
Стали строить дачи,
Выше по течению реки.
 
Потом — больше.
Провели дорогу.
Появились туристы.
Кто-то прочитал в журнале
«Наука и жизнь»
Статью про северные маслины,
И приехал посмотреть.
 
Кто-то услышал местную легенду,
Про двух сестёр-утопленниц.
Кто-то просто гулял,
И наткнулся случайно.
Сад не был закрытым
— войти мог кто угодно.
И входили.
 
Ломали ветки, резали кору на память,
Разводили костры под деревьями.
Внуки Павла и Парани,
Смотрели на это с тревогой.
— Надо ставить забор,
— сказал один.
— Нельзя, — ответил другой.

 — Прабабка говорила: сад — общинный.
Если запрём, он перестанет быть собой.
— Тогда как охранять?
— Договариваться с людьми.
Рассказывать, показывать, объяснять.
Как Параня с немцами договаривалась.
 
Как мы с учёными договорились.
Сад сам себя защищает
— надо только ему немного помочь.
Поставили щиты с надписями:
«Памятник природы.
 
Охраняется государством.
Кострища запрещены.
Рубка веток запрещена».
Не очень помогало, но хоть что-то.

59. Последняя Калина

Глубокой осенью,
Когда сад стоял голый,
И река стала тёмной от холода,
Девочка лет двенадцати
— праправнучка Павла
— пошла за водой к заводи.

Старую заводь все обходили стороной:
там было тихо,
Темно и как-то неуютно даже в жару.
Но девочке было всё равно
— ей нужно было набрать воды,
Для полива последних саженцев.

У воды стояла женщина в зелёном.
Не старая и не молодая.
Босая.
Очень бледная.
Стояла и смотрела на сад.

— Здравствуйте, — сказала девочка.
— Вы откуда?
— Отсюда, — ответила женщина.
— Я тут давно живу.
— Я вас никогда не видела.
— Меня мало кто видит.
— А как вас зовут?
— Мавра.
Или просто — вода при саде.

Девочка вспомнила рассказы бабушки,
Но не испугалась.
— А вы правда утонули?
Тогда, давно?
— Правда.
— А почему не умерли?
— Меня сестра вытащила.
— А где сестра?
— В море.
Далеко.
 
Но иногда она присылает ветер.
Чувствуешь?
Солёный.
Это от неё.

Ветер действительно был солёным,
Хотя до моря было тысячу вёрст.
— Вы пришли попрощаться?
— спросила девочка.
— Нет.
Я пришла посмотреть,
Как уходит первое дерево.
— Оно умирает?
— Да.
Этой зимой.
 
У него дупло.
Пчёлы улетели.
Ветки сохнут.
Весной оно не проснётся.
— Что же делать?
— Ничего.
Пусть умирает.
Оно прожило больше ста лет.
Пора и честь знать.
 
— Жалко.
— Не жалко.
Из его косточки вырос целый сад.
Из сада выросли вы.
Это не конец.
Это — семена.

Женщина наклонилась,
Зачерпнула воды,
Плеснула себе в лицо,
И пошла в реку.
Не утонула
— просто ушла,
Как уходят по течению.

Девочка набрала воды,
И вернулась домой.
Родителям ничего не сказала.
Но с того дня,
Когда кто-то засорял родник,
Или ломал деревья,
Она говорила одно и то же:
 
— Там, у воды, стоит женщина.
Она всё видит.
Она помнит.
Не надо её расстраивать.
И странное дело — помогало.

60. Смерть первого дерева

Первое дерево умерло в феврале,
Когда ветер дул с севера три дня,
А мороз стоял такой,
Что птицы падали на лету.
Оно не рухнуло
— просто перестало дышать.
 
Стояло,
Чёрное на белом снегу, с дуплом,
Полным застывшей трухи,
С трещиной-шрамом,
Похожей на закрытый глаз.
Утром Александра
— та самая девочка,
Что говорила с Калиной у воды,
 
— вышла в сад и поняла: всё.
Дерева больше нет как живого.
Есть только ствол и память.
Собрались все.
Стояли молча.
Старики плакали.
Молодые хмурились,
Не понимая до конца, что уходит.
 
Александра тронула кору
— холодную, немую, уже чужую.
— Что делать со стволом?
— спросил её брат.
 
— Ничего,
— ответила она.
— Пусть стоит.
 — Оно же мёртвое.
— Мёртвое для себя.
Для нас — живое.
 
Пока стоит, сад помнит,
С чего начался.
Решили:
не пилить, не убирать.
Оставить как памятник.
 
К лету в дупле снова завелись пчёлы
— дикие, злые, ничьи.
Никто их не трогал.
Мёд с первого дерева не собирали
— оставляли саду.

61. Спор

Через месяц после смерти дерева,
Случился первый настоящий спор,
За всю историю сада.
Сергей, муж старшей внучки Павла,
Был человек приезжий, практичный.
Работал в райцентре,
Видел, как живут другие,
Хотел лучшего для семьи.

— Слушайте,
— сказал он за ужином.
Собралось человек пятнадцать,
в большом доме,
Том самом,
Где когда-то жила Параня-младшая.
— Сад — это, конечно, история и память.
Но мы живём сейчас.
Денег нет.
Масло продаём за копейки.
Туристов много, а толку
— грязь и мусор.
 
Предлагаю:
ставим нормальный забор,
Вход платный, строим киоск,
Продаём масло в сувенирных бутылках.
Экскурсии — по записи.
 
Деньги пойдут саду и нам.
Все будут в плюсе.
— Нельзя, — сказала Александра.
Она сидела в углу,
Чистила яблоко и до этого молчала.
— Почему нельзя?
Ты вообще кто такая, чтобы решать?
Тебе пятнадцать лет.
— Сад не мой.
И не твой.
И не наш.
 
Мы здесь — временно.
Деревья — надолго.
Если запрём сад,
Он перестанет быть тем, чем был.
Перестанет плодоносить.
— Чушь.
Деревьям всё равно,
Есть забор или нет.
 
— Деревьям — да.
Саду — нет.
Сергей хотел возразить,
Но заговорил дед Павел.
Ему было уже под восемьдесят.
Контузия давала о себе знать
— левая рука тряслась, глаз слезился.
Но голос был ясный.

— Я воевал, — сказал он.
— Видел, как города горят.
Как сады вырубают на дрова.
Этот сад я защищал не для того,
Чтобы внуки билеты продавали.
 
— Дед, никто не говорит,
Чтобы продавать сад.
Просто сделать его доходным.
— Он доходный.
Он даёт масло.
Даёт работу.
Даёт жизнь.
 
Чего тебе ещё?
— Хочу, чтобы дети в город поступили.
Чтобы дом перекрыть.
Чтобы не считать копейки до пенсии.
— Дети поступят.
Дом перекроем.
 
Но не забором, — отрезал Павел.
Спор длился до полуночи.
Разошлись, не решив ничего.
Но Александра запомнила этот разговор,
И много думала потом.
Сад менялся
 — и надо было найти,
способ меняться вместе с ним,
Не предавая сути.

62. Саженцы

Весной Александра сделала то,
Чего от неё никто не ожидал.
Она взяла,
Двадцать черенков от старого дерева
— от того самого, мёртвого,
Но ещё не рассыпавшегося,
— и посадила их вдоль реки,
Выше по течению,
Где земля была ничейная,
И каменистая.

— Зачем? — спросил брат.
— Там же глина,
Ничего не вырастет.
— Вырастет.
Маслина любит трудности.
— Но зачем так далеко?
Зачем ещё сад?
У нас есть этот.
 
— Этому саду сто с лишним лет.
А следующему — сто лет впереди.
Первому надо готовить смену при жизни,
А не когда уже поздно.

Половина черенков погибла в первый год
— засуха, кабаны, случайные козы.
Из оставшихся десяти прижились семь.
Через три года,
Они дали корни глубокие, до воды.
Через пять — первые плоды.

Так у старого сада,
Появился младший брат
— Верхний сад.
Ничейный, дикий, без ограды.
Каждый мог прийти,
Сорвать маслину, посадить свою.
И приходили.
И сажали.

63. Андрей

Александре исполнилось девятнадцать,
Когда в деревню приехал новый человек
— Андрей, гидролог из области,
Изучал реку, русло, грунтовые воды.

Ходил с приборами, мерил, записывал,
Ставил вешки на берегу.
В сад зашёл из любопытства.
Застрял на неделю.

— Вы понимаете,
— говорил он Александре,
Шагая между деревьями,
— что такого микроклимата,
Не должно здесь быть?
 
Пойма реки собирает тёплый воздух,
Склон южный отражает солнце,
А грунтовые воды,
Подогреваются,
Каким-то подземным источником.
 
В сумме — плюс пять градусов,
К средней температуре.
Это и держит маслины.
— Подземный источник?
— переспросила она.
 — Да.
Где-то глубоко.
Вода тёплая, минерализованная.
Возможно, даже термальная.
 
— Откуда она?
— Не знаю пока.
Надо бурить.
Бурить не стали
— денег не было,
Да и опасно:
 
повредишь корни, дерево погибнет.
Но Андрей остался в деревне.
Снял дом.
Женился на Александре.
И начал изучать сад,
Не как турист, а как часть семьи.

Именно он, много лет спустя,
Напишет главную работу,
О феномене северных маслин.
Но это будет потом.

64. Старый сад и новый

Верхний сад рос.
К тому времени,
как у Александры родился первый ребёнок,
Там было уже тридцать деревьев.
Молодые, но сильные.
 
Масло из них,
Получалось светлее и чуть горчило
— но это была приятная горчинка,
За которую потом приезжие гурманы,
стали платить втрое.

Старый сад тем временем старел.
Деревья-гиганты требовали ухода.
Некоторые болели.
Два пришлось спилить
— засохли, несмотря на все старания.
На их место посадили новые,
Но расти им было трудно:
 
старики забирали солнце и воду.
— Так всегда, — говорила Александра.
— Старое уступает место не сразу.
Цепляется.
 
Но молодым тоже надо жить.
Надо помогать и тем и этим.
Это стало правилом семьи:
ухаживать за старыми,
Пока они держатся,
И расчищать место молодым,
Когда старые уходят.
Ничего не выкорчёвывать с корнем.
Корни остаются — они держат землю.

65. Чужие снова рядом

В начале двухтысячных,
В деревню пришёл слух:
верховья реки,
Купил человек из города.
Богатый.
Хочет строить турбазу.

Слух подтвердился.
Приехали рабочие,
Начали рыть котлован под гостиницу
В пятистах метрах от Верхнего сада.
Выше по течению.
Андрей забил тревогу:
 
— Котлован перережет водоносный слой.
Уровень воды в реке упадёт.
Родник пересохнет.
Деревьям конец.
Александра пошла к застройщику.
 
Ей было за сорок
— невысокая, седеющая,
Но с тем же взглядом,
Что у Парани тогда,
Перед немецким офицером.
Разговор был долгим и трудным.
Застройщик не верил.
 
Показывал бумаги,
Разрешения, расчёты, экспертизы.
— У вас есть экспертиза?
 — спросил он.
— У меня есть сад,
— ответила она.
— Приезжайте.
Посмотрите сами.

Он приехал.
Андрей показал ему карты,
Геологические разрезы,
Данные за десять лет,
Фотографии деревьев зимой.
 
Объяснил про тёплый источник,
Про корни, которые достают до воды,
Про плюс пять градусов,
Которые держат всю экосистему.
Застройщик думал неделю.
 
Потом перенёс турбазу,
На полтора километра выше по реке,
За излучину,
Где воде сада ничего не грозило.
— Почему?
— спросил его помощник.
 
— Вы потеряли лучший вид.
— Потому что эти люди знают что-то,
Чего я не знаю,
— ответил он. —
И они не врут.
Проверил.
Они правда верят,
Что дерево важнее денег.
С такими лучше не ссориться.

66. Письмо

Однажды, разбирая старый сундук,
Александра нашла письмо.
Оно было написано карандашом,
На серой бумаге,
Сложено вчетверо,
Пожелтело, но читаемо.

«Дорогой Борис Львович.
Посылаю вам образцы масла,
И описание деревьев.
Сад находится в деревне Зимовье,
В пойме реки.
Деревьев 224.
Плодоносят с сентября по октябрь.
 
Масло холодного отжима.
Если признаете научную ценность,
Прошу защиты сада.
С уважением, Параня. 1927 год».
Рядом лежал ответ:
«Уважаемая Параня.
 
Сад представляет,
Исключительный интерес.
Ваша заявка принята.
Направляю сотрудника.
Сад будет взят,
Под охрану государства. Б.Л.»
Два листка.
Девять строчек.
 
А за ними — сто лет жизни.
Александра перечитала письмо трижды,
Положила обратно в сундук и пошла в сад.
Долго стояла под первым деревом
— вернее, под тем, что от него осталось:
 
сухой ствол с дуплом,
Обвитый плющом,
И диким виноградом.
В дупле жужжали пчёлы.
— Спасибо,
— сказала она негромко.
 
Дерево молчало,
Но ей показалось,
Что в ответ качнулась ветка
— хотя ветра не было,
И веток на мёртвом стволе,
Давно не осталось.

67. Суд

Иск пришёл в мае.
Некая фирма «АгроИнвест» требовала,
Признать сад бесхозным имуществом,
И передать в аренду,
На сорок девять лет.
У них был проект:
 
вырубить старые деревья,
Разбить интенсивный сад,
По итальянской технологии,
Урожайность — вчетверо выше,
Прибыль — по расчётам — миллионная.
Бумаги были оформлены грамотно.
Выяснилось,
Что юридически сад,
Не принадлежит никому.
 
Общинной земли нет в кадастре,
Заповедного статуса нет,
Деревья как объект,
Не зарегистрированы.
 
Сто лет люди жили и ухаживали,
А по документам — пустота.
Заседание назначили в райцентре.
От семьи поехали,
Александр (сын Александры),
Он двадцать три года учился на юриста,
В области и сама Александра.

Судья — женщина лет пятидесяти,
Усталая, с тяжёлым взглядом
— листала дело и хмурилась.
Представитель «АгроИнвеста»,
Молодой человек
В сером костюме,
Говорил чётко:
 
нормы, статьи,
Экономическая целесообразность,
Налоги в бюджет, рабочие места.
Александр встал.
Он подготовился:
 
поднял архивы,
Нашёл письмо,
Парани Борису Львовичу,
Нашёл ответ,
Нашёл документы 1928 года о том,
Что сад признан,
Объектом научного значения.
 
Копия была в областном музее.
— Сад существует сто тринадцать лет.
Деревья посажены до революции.
В советское время признаны охраняемыми.
У нас есть письма,
Есть акты,
Есть упоминания,
В научных работах.
 
Да, мы не оформили право собственности.
Но право владения у семьи есть
— фактическое, длящееся более века.
А по Гражданскому кодексу, статья 234,
Это основание для признания,
Права собственности,
В силу приобретательной давности.

Судья подняла голову.
Попросила показать документы.
Листала долго.
Потом спросила у истца:
 
— Вы знали об этих обстоятельствах?
— Нет, — сказал представитель.
— Тогда рекомендую отозвать иск.
Сад не бесхозный.
У него есть хозяева.
Исторические и фактические.
Иск отозвали через неделю.
 
Ещё через полгода семья оформила сад,
В общую долевую собственность.
Двадцать восемь человек
— потомки Парани и тех,
Кто пришёл позже.
Так сад перестал быть ничьим.

68. Отъезд

После суда стало ясно:
сад спасён, но люди уходят.
Молодёжь уезжает в город
— учиться, работать, жить.
 
В деревне осталось сорок дворов,
Из ста двадцати прежних.
Сад требует рук, а рук всё меньше.
Сын Александры, Александр,
Тот самый, что выиграл суд,
После процесса сказал матери:
 
— Я вернусь.
Дай только доучусь.
— Не надо возвращаться ради меня.
— Я не ради тебя.
Ради сада.
— Сад не обидится.
Сад — взрослый.
Он сто лет без нас жил и ещё проживёт.

Александр уехал в город,
Потом в столицу, потом за границу
— стажировка по аграрному праву.
Писал редко, звонил по праздникам.
Александра не жаловалась.
 
Работала в саду,
Собирала масло,
Вела учёт деревьев,
Спорила с властями,
Учила внуков,
Различать сорта по листу.

Но однажды ночью,
Сидя на крыльце старого дома,
Она сказала Андрею:
— Если дети не вернутся,
Сад умрёт,
Не от болезней и не от мороза.
Он умрёт от одиночества.


Андрей обнял её.
— Вернутся.
Не все, но кто-то вернётся.
— Откуда знаешь?
— Я вернулся же.
Андрей действительно остался.
Тридцать лет как приехал,
«на месяц» изучать грунтовые воды
— и никуда не уехал.

69. Дева

Младшая дочь Александры,
Дарья, родилась поздно,
Когда матери было сорок два.
Дети выросли и разъехались,
А эта осталась.

В пять лет она ушла в сад,
И не вернулась к ужину.
Искали всей деревней.
Нашли под старым деревом
— она спала, прижавшись к корню,
В руке маслина.

Александра хотела рассердиться,
Но увидела лицо дочери,
И промолчала.
Дарья росла странной.
Говорила мало,
Читала много,
В школе училась через раз
— не потому, что глупая,
А потому что,
Ей было неинтересно.
 
Она знала каждое дерево в саду.
Могла сказать,
Какое заболело раньше,
Чем это становилось заметно.
Собирала травы, варила мази,
Принимала роды у кошек и коз.
В деревне её звали Дева.
 
Не за чистоту,
А за то,
Что она,
Ни с кем не сходилась близко.
Друзей не имела.
Парней сторонилась.
 
Только сад, травы, книги.
Когда ей исполнилось семнадцать,
Она сказала матери:
— Я буду жить здесь.
— Я знаю,
 — ответила Александра.
— Не потому, что не могу уехать.
Я могу.
Я просто не хочу.
 
— Я знаю и это.
Дарья больше не объясняла.
Она стала той,
На кого можно оставить сад.
Спокойно, без обещаний и клятв.
Просто осталась.

70. Пожар

Август был сухим и ветреным.
Река обмелела.
Трава на склонах высохла до желтизны.
Кто-то бросил окурок у дороги
— и через час горел восточный склон.
Огонь шёл к саду.
 
Ветер гнал его прямо,
На верхнюю террасу,
Где росли молодые маслины,
И стоял дом с маслодавильней.
Деревня вышла вся.
Мужики с лопатами,
Бабы с вёдрами,
Дети таскали воду от реки.
 
Работали молча, без паники.
Знали: если сад загорится,
Его не остановить.
Дерево старое, сухое,
Маслянистое — вспыхнет как факел.

Дарья стояла на краю сада,
Смотрела на огонь.
К ней подбежал сосед:
— Уходи, сейчас подступит!
 — Не подступит, — сказала она.
И в этот момент ветер сменился.
 
Так бывает в предгорьях:
тяга с реки перебивает степной суховей.
Огонь, уже лизавший крайний ствол,
Дёрнулся, заколебался и пошёл вбок
— на пустошь, где гореть было нечему.
К утру пожар потушили.
 
Ни одно дерево не пострадало.
Дом уцелел.
Сосед потом говорил:
— Она стояла и смотрела.
Ветер её послушался.
Дарья, услышав это, усмехнулась:
 
— Я не ветер звала.
Я сад просила держаться.
— И он услышал?
— Он всегда слышит.
Просто не всегда мы слышим ответ.

71. Старое и новое

К сорока годам,
Дарья привела сад в порядок,
Которого не было давно.
Составила карту каждого дерева:
 
возраст, сорт,
Состояние, урожайность.
Завела журнал болезней и лечения.
Научилась прививать.
Восстановила три дерева,
Которые считались погибшими.
 
Вывела два новых сорта
— скрестила местную маслину,
С привозной, холодостойкой.
Получила дерево,
Которое плодоносило,
На две недели раньше,
И не боялось майских заморозков.

Брат Александр,
Вернувшийся к тому времени,
И работавший,
В районной администрации,
Предложил запатентовать сорт.
— Назови
«Дарья», — сказал он.
— Зачем?
— Чтобы было твоё имя.
 
— У меня уже есть имя.
А у дерева будет своё.
Сорт назвали «Зимовская ранняя».
Документы оформили,
Разослали в питомники.
 
Через пять лет,
Этот сорт сажали,
От Кубани до Воронежа.
Дарью это не волновало.
 
Она ходила по саду,
Трогала листья,
Проверяла кору и думала о том,
Как пережить следующую зиму.

72. Ночь перед сбором

Раз в году,
В конце сентября,
Накануне сбора урожая,
Дарья ночевала в саду.
 
Одна, без фонаря, без телефона.
Брала спальный мешок,
Котелок, хлеб, сыр, воду
— и уходила к дальним деревьям, туда,
Где шум реки перекрывал все звуки.
Никто не спрашивал зачем.
Знали: надо.

Она разводила маленький костерок,
Сидела, смотрела в темноту.
Деревья стояли вокруг
— огромные, тёмные, живые.
 
Некоторые помнили ещё Параню.
Некоторые были посажены,
Руками её матери.
Некоторые — её руками.

Где-то к полуночи,
Она начинала говорить.
Не молитву, не заговор.
Просто слова.
— Ну вот.
Год прошёл.
Пятое дерево болело,
Но выходили.
Двадцать третье,
Дало первый плод.
 
Белый налёт был в июне
— прошёл.
Масла выйдет больше,
Чем в прошлом году.
Люди придут завтра.
 
Будут собирать.
Ты держись ещё год.
Я тебя не брошу.
Сад слушал.
Ветки чуть покачивались,
Хотя ветра не было.
 
Может быть, птицы.
Может быть, нет.
Под утро она засыпала.
Просыпалась с солнцем,
Умывалась из реки, шла к дому
— и к полудню начинался сбор.
 
Весь день, до темноты,
Руки в масле, запах оливы,
Крики детей, смех,
Ворчание старух, песни.
Сад отдавал себя людям,
Люди принимали дар.
Так было сто лет.
Так будет ещё сто.


Я человек, я свет

Я не святой, я живой, я из плоти и крови,
Но даже сам боится меня Сатана.
Я не ищу ни прощенья, ни новой любви, —
Я — тот, кто прошел сквозь горнило обмана.

Я падал в бездну — и вставал из пепла,
Я пил из чаши, где яд пополам с вином.
Меня молитва не спасала и не ослепляла, —
Я сам себе и суд, и страж, и отчий дом.

Я не просил у неба ни короны, ни проклятья,
Я не склонял колен пред ложью и огнём.
Я прятал шрамы под рубахой, чтобы братья,
Не видели, как я истерзан каждым днём.

Так пусть дрожит и ад, и рай в смятенье, —
Я не святой, но я не проклят, нет.
Я — просто жил, я — просто вне забвенья,
Я — плоть и кровь, я — человек, я — свет.


То, что нельзя отобрать
В тишине, где слова не находят ответ,
Я иду по следам, что оставил рассвет.
Не прошу у небес ни прощенья, ни сил,
Просто знаю: я жил, я любил, я простил.

За плечами — огонь, что сжигал мои дни,
Но в ладонях — тепло, что хранит свет внутри.
Я не жду чудеса, я не верю в судьбу,
Я несу в себе свет, как свечу во гробу.

Пусть дорога ведёт через камни и пыль,
Я оставлю свой след, как на мраморе быль.
Не судите меня за усталость и страх —
Каждый носит свой крест на своих же плечах.

Я не свят, не герой, я — обычный прохожий,
Но в глазах — глубина, что всего дороже.
Тихий вечер придёт, и погаснет закат,
Но останется то, что нельзя отобрать.


Ода О сильной женщине

Ей с личным счастьем, кажется, не везет,
Хоть все вокруг твердят: «Ей так легко!»
Один завидует чужой нездешней власти,
Другой проклятья шлет ей глубоко.

Она мосты сама возводит и сжигает,
Держа удар перед лицом невзгод.
Но как душа изранена — не знает,
Ни близкий друг, ни праздный пешеход.

Она из пепла птицей восстаёт,
Сжигает боль, прощая все обиды.
И снова начинает свой полёт,
Не подавая горестного вида.

Порой ей хочется, как волку, выть,
Бросаясь в омут головой — в любовь.
Про силу, про приличия забыть,
Чтоб не чувствовать ту самую боль.

Ей хочется — хотя б одно мгновенье! —
Усталой, хрупкой, слабой просто быть.
Не прятать слёз и горьких сожалений,
Смывая груз накопленных обид.

Не думать, что рыданья в тьме немой,
Покажутся прохожим очень странны,
И просто спать, не видя грустных снов,
Оставив все проблемы за спиной.
Забудь и отпусти

[Интро]

Декабрь укрыл последнюю черту,
И снег ложится на пустоту…

[Куплет 1]

Ты отвернулась молча, не прощая,
В глазах застыло: «нет, не провожай».
И на губах растаяло «прощай»,
Морозный вечер нас не отогреет.

Молчи. Когда душа устала ждать,
Не нужно слов — они теперь не лечат.
Пусть телефон в ночи не отвечает,
И снег метет, и время тихо тлеет.

[Припев]

И на звонки мои не отвечай,
Как будто дом твой навсегда остыл.
Пускай гудки протяжное «прощай»
Развеют то, чем я когда-то жил.

[Куплет 2]

Не приходи. Забудь и отпусти,
Случайной встречи взглядом не ищи.
Остался лед на пройденном пути,
И холод поселился в глубине души.

Пусть тишина найдет во мне приют,
И одиночество заполнит пустоту.
И только свечи воском слезы льют,
Сжигая в пепел прежнюю мечту.

[Припев]

И на звонки мои не отвечай,
Как будто дом твой навсегда остыл.
Пускай гудки протяжное «прощай»
Развеют то, чем я когда-то жил.

[Бридж]

Кто виноват — не нам теперь судить,
Померк рассвет, и догорел закат.
Оборвана связующая нить,
И нет уже дороги нам назад.

[Припев]

И на звонки мои не отвечай,
Как будто дом твой навсегда остыл.
Пускай гудки протяжное «прощай»
Развеют то, чем я когда-то жил.

[Концовка]

Декабрь укрыл последнюю черту…
Прощай.


Декабрь укрыл последнюю черту

Декабрь укрыл последнюю черту.
Ты отвернулась молча, не прощая.
В глазах застыло: «нет, не провожай».
И на губах растаяло «прощай».

Молчи. Когда душа устала ждать,
Не нужно слов — они теперь не лечат.
Пусть телефон в ночи не отвечает,
И снег метет, и время лечит.

И на звонки мои не отвечай,
Как будто дом твой навсегда остыл.
Пускай гудки протяжное «прощай»
Развеют то, чем я когда-то жил.

Не приходи. Забудь и отпусти,
Случайной встречи взглядом не ищи.
Остался лед на пройденном пути,
И холод поселился в глубине души.

Пусть тишина найдет во мне приют,
И одиночество заполнит пустоту.
И только свечи воском слезы льют,
Сжигая в пепел прежнюю мечту.

Кто виноват — не нам теперь судить,
Померк рассвет, и догорел закат.
Оборвана связующая нить,
И нет уже дороги нам назад.


Разлука тихо в дом вошла

Интро]

Пустая прихожая, стынет полумгла,
Стрелки часов замерли, время не ждёт.
Разлука тихо в дом вошла,
Холод оставив у погасших петель.

[Куплет 1]

Я помню всё: хрусталь дрожал,
Когда твой голос звонко пел.
За окном вуалью дождь бежал,
Сады в тумане — их предел.

[Припев]

Ты ушла, оставив след в ковре,
Неровный шаг, фантомный звук.
Тишина звенит на острой струне,
И не вырваться из этих рук.
Ты ушла, и в доме стынет свет,
Мятежный запах трав в янтаре.
Ни ответа нет, ни слова нет,
Только дождь рыдает во дворе.

[Куплет 2]

Твоих волос река-беда
Сквозь пальцы в морок утекла.
Меня не спасла и не спасла
Любимая рука от тишины-иглы.

[Припев]

Ты ушла, оставив след в ковре,
Неровный шаг, фантомный звук.
Тишина звенит на острой струне,
И не вырваться из этих рук.
Ты ушла, и в доме стынет свет,
Мятежный запах трав в янтаре.
Ни ответа нет, ни слова нет,
Только дождь рыдает во дворе.

[Бридж]

Замкнулся круг, захлопнут дверной проём,
Фиалковый шлейф хранит тепло.
Но нет границ потерям, и дождь о том
Поёт, как будто ждёт — не всё прошло.

[Концовка]

Пустая прихожая, стынет полумгла,
Разлука в доме, холод у петель.
И нет ответа, и нет числа
Потерям, где плачет дождь…
Полуночные небеса

Спустилась ночь на сонный сад и дол,
Луна скользит по глади тихих вод.
Я в эту глушь безмолвную пришёл,
Где время замедляет плавный ход.

Плывёт туман над скошенной травой,
Склонилась ива к зеркалу пруда,
Скрипит весло над гладью вековой,
И в заводь с неба падает звезда.

Дыханьем трав наполнен чуткий мрак,
Прохладен воздух, кроток и невесом.
Едва заметен вдалеке маяк,
Или костёр за дальним перелеском.

Вздохнёт ли ветер — шелохнётся лес,
Блеснёт ли рыба — дрогнет синева.
В живой красе полуночных небес,
Душа находит верные слова.

Погас огонь у старого крыльца,
Но светит даль, просторна и чиста.
И льётся в сердце радость без конца,
В ночном покое милого гнезда.


Не ищи причин

Ты казалась мне иной, не как другие,
Не плела интриг, не вела двойную нить.
Я поверил: ты — моя, навек родная,
Но обида жжёт, и трудно всё забыть.

Я искал в тебе опору и спасенье,
Видел лучший свет средь серой суеты.
Рвался всей душой к тебе, без сожаленья,
А в ответ — лишь холод пустоты.

Ты теперь для меня — пустое место.
Я стираю имя из бытия.
Пусть скорей пройдёт, исчезнет эта лесть,
Вместе с мыслями, где только ты и я.

Все слова сотру я без остатка,
Чат наш удалю — там ложь, не жизнь, а плен.
Ты врала тогда безбожно, гладко,
Не ищи причин — не нужно мне взамен.

Я не хочу встречать тебя глазами,
Ты чужая мне, как незнакомый свет.
Пусть прощаю всё, любя, со слезами,
Но уйду спокойно, не ища ответ.

Ты теперь никто. Я вычеркнул. Всё пусто.
Жизнь бежит вперёд, стирая боль и грусть.
Я сотру и в памяти, станет пусто,
И однажды я забуду эту грусть.


Несбывшийся звонок

Позвонить бы тебе сквозь глухие года,
Где рассветы встречались легко и беспечно.
Где казалось, что мы не уйдем никуда,
И безумное счастье продлится навечно.

Мы любили тогда без оглядки назад,
Опьяненные чувством, безумно и свято.
И теперь, устремляя в минувшее взгляд,
Я плачу за ошибку, что сделал когда-то.

Ты, наверно, с другим обрела свой приют,
Где надежно укрыта от бурь и печали.
Только мысли к тебе неотступно ведут,
Возвращая к тому, что вдвоем мы встречали.

Сколько разных людей проходило в судьбе,
Сколько дней унеслось в суете торопливой!
Но душа неизменно стремится к тебе —
К самой нежной, далекой и самой красивой.

Ты приходишь во сне сквозь полночную тишь,
Прогоняю печаль — ты опять возвращаешься.
Ты из прошлого ласковым светом глядишь,
И единственной в сердце навеки останешься.

Позвонить бы тебе из забытых времен,
Где взлетала мечта окрыленною птицей…
Но давно на том проводе стих перезвон,
И былому уже никогда не случиться.


Зачем таила ты свою тревогу

Зачем таила ты свою тревогу,
Глядя сквозь слёзы в пасмурную даль?
Зачем искала к небытию дорогу,
Вплетая в мысли серую печаль?

Зачем в груди скрываешь тихий страх,
Когда вокруг сгущается туман?
Ты ищешь путь в ничто, но впопыхах,
Плетёшь из серых мыслей себе обман.

Печаль — не вечный гость, она уйдёт,
Как тень бежит от яркого огня.
Зачем же таешь ты, как тает лёд,
От холода, а не от света дня?

Остановись! Всё то, что ты зовёшь,
Пустотой и тьмой, — лишь тишина.
Тревога — ветер, что тревожит рожь,
Но не сломает колос, а волна.

Уносит прочь, оставив берегам,
Следы дождя и соль былых тревог.
Не уходи к небытию, а нам,
Оставь свой свет, что средь тревог не сбёг.

Ты жива — и в этом твой ответ:
Слеза — не знак конца, а знак дождя,
Что оживляет стебель. И расцвет,
Придёт, когда уйдёт тоска, гудя.

Ты шла одна, где ветер гнул осины,
Где каждый камень помнил о дожде.
И ночь сгущала чёрные картины,
Чтоб ты устала верить в череду.
 
Но знай: за той безмолвною рекою,
Где тень твоя терялась среди трав.
Всё то, что ты звала своей бедою, —
Лишь отблеск утра, что вдали вставал.
 
Ты не искала небытия, а света,
Что прятался в тумане за горой.
И трепет птиц, разбуженных до рассвета,
Уже звенел над спящею водой.


Остывший след

В пустой тиши, где стынет эхо встречи,
Лишь стрелок бег безжалостно упрям.
Я в этом сне, как в лабиринте вечном,
Брожу один по стертым этажам.

Здесь каждый звук — осколок давней речи,
И каждый взгляд — невысказанный свет.
Ушли слова, как запоздалый лепет,
Оставив лишь пунктирный силуэт.

Часы стучат — глухие метрономы,
Отмеривая пыль пустых минут.
Исчезли сны, как снимки из альбома,
Где строчки жгут, но больше не зовут.

Стекло витрин хранит твое дыханье,
Но вечер стирает свет во тьму.
И маятник качает мирозданье,
Где ты — мираж, и я — почти забыт.

Остывший след на мраморе подъезда,
Немой вопрос, зажатый меж страниц.
И времени холодное железо,
Сквозит в тени разомкнутых ресниц.

Но, если ночь — свидетельница бедам,
Пусть тишина окажется водой.
Мы в ней плывем, не ведая, где берега,
Разменявших тепло на вечный непокой.


Незапертая точка

Остывший чай и смятые страницы,
И тихий вечер за моим окном.
Фарфор хранит остывшие границы,
Где время спит, забытое на нем.
 
Лимонный круг, похожий на луну,
На дно уходит в чайной глубине.
И лишних слов я больше не верну —
Они чужие этой тишине.
 
Хранит бумага черновую грусть,
Следы пера неровны и пусты.
Я к ненаписанному не вернусь,
Сжигая в мыслях ветхие мосты.
 
За тонким стеклом — лиловый свет,
Качнулась ветка, вспыхнула звезда.
В остывшем чае горчит ответ,
Который я не вспомню никогда.
 
И день уходит, как за строчкой строчка,
Стирая след усталого пера.
Остывший чай. Незапертая точка.
И тихий вечер — эхо от вчера.


Немой покой

Когда в ночи глухой и зыбкой,
Сгорит дотла заветный лист,
И каждый след былой ошибкой.
Уйдет во тьму под ветра свист, —

Не верь, что мир пришел к финалу,
Хоть зал безлюден и затих,
И тени снов по покрывалу,
Стирают память дней былых.

Немой покой — не пораженье,
Не приговор забытых бед,
А затаенное движенье,
Копящее в себе грядущий свет.

Перо коснется глади чистой,
В сияньи девственных снегов,
И озарит рассвет лучистый,
Простор рожденных берегов.

Срастутся порванные нити,
Пробьется стебель сквозь гранит,
И автор будущих событий,
Свой главный почерк обновит.


Сквозь пепел строк

Оборван путь, разорваны страницы,
Где каждый лист надеждою дышал.
И тени снов, забыв свои границы,
Спешат заполнить опустевший зал.

Сквозь пепел строк, рассыпанных небрежно,
Едва мерцает бледный свет зари.
То, что казалось вечным и безбрежным,
Осталось эхом, тающим внутри.

Но тишина — не приговор к финалу,
А лишь возможность выдержать разбег.
Перо коснется белого начала,
Стирая след былых потерь и бед.

И новый слог, уверенный и чистый,
Вновь свяжет нить оборванных дорог.
Чтоб на листах, прозрачных и сквозистых,
Росток надежды снова выжить смог.


Горький голос тишины

В пустой прихожей стынет полумгла,
И стрелок бег безжалостно замедлен.
Разлука в дом уверенно вошла,
Оставив холод у погасших петель.

Я помню все: как вздрагивал хрусталь,
Когда звенел твой голос беззаботно.
Как за окном раскинулась вуаль,
Сырых садов в дождливых переплетах.

Остался след на выцветшем ковре,
Неровный шаг забытого фантома.
И запах трав, застывший в янтаре,
И шорох книг — хранителей излома.

Твоих волос мятежная река,
Сквозь пальцы утекла в ночную морось.
И не спасла любимая рука,
От тишины, чей гулок горький голос.

Замкнулся круг. Захлопнутая дверь
Хранит тепло фиалкового шлейфа.
И нет границ у призрачных потерь,
Где плачет дождь, не требуя ответа.


Элегия заката

Остыл камин, укутанный тенями,
Часы ведут свой медленный отсчет.
Меж нашими былыми берегами,
Река забвенья сумрачно течет.

Храню в груди фарфоровые звуки,
Твоих речей, чей пламень не угас.
И горький холод медленной разлуки,
Что разделил навеки порознь нас.

На бледных стеклах оседает сырость,
Чертя узор несбывшихся надежд.
Судьбы слепой безжалостная милость —
Оставить память посреди невежд.

Лишь в тишине, где меркнет свет заката,
Сквозь призму слез и пелену потерь.
Я вновь ищу, чем жизнь была богата,
Но на засов закрыта плотно дверь.


Народы России

От хладных волн балтийского прибоя,
До сопок, где рождается рассвет.
Лежит земля, не знавшая покоя,
Храня в веках немеркнущий завет.

В глухой тайге, в морозном синем гуле,
Оленью тропку чертит эвенкий;
Звенит курай в башкирском вольном ауле,
И гладит степь дыхание реки.

Взлетит лезгинка пламенным каскадом,
Чеканя шаг у неприступных круч;
Парит орел над горным водопадом,
Где воздух предков искренен и жгуч.

Поет моринхур на ветрах Байкала,
Узором тонким славится мордва.
Татарский сабантуй шумит у вала,
И в ширь степей летят любви слова.

В венках славянских золотится лето,
Чувашский звон серебряных монист.
Вплетает песню в таинство рассвета,
Где каждый голос праведен и чист.

Сплелись в одно обычаи и веры,
Соткав узор безбрежного ковра.
Где ширь души не ведает барьера,
И не страшат невзгоды и ветра.

Различны сказы, таинства и лица,
Но общий дом сквозь бури сохранен:
Россия — многозвучная десница,
И братский хор сплотившихся племен.


Душа России

Где закатная степь подступает к высотам,
Где излучина чистой реки не спешит,
Блещут храмы святым вековым позолотом,
И от этой картины восторг не укрыть.
 
Бирюзовое небо над дымкой лесною,
С безмятежною далью сливается взгляд.
Колокольная весть над родной стороною,
Освящает закат и покой бередят.
 
В перезвоне — и скорбь, и великая тайна,
Что хранит на века эта матерь-земля.
Здесь порывы ветров шелестят не случайно,
И молитву хранят в тишине купола.
 
Не в одной лишь бескрайности мощная сила,
Что с размахом раскинулась вдаль и в века:
Ты — зовущая нежность у сердца, Россия,
И глубокая, вечная в душах река.
Повесть родной земли

В закатном огне догорают просторы,
Ложится туман на изгибы реки,
И шепчут о вечном лесные дозоры,
Вдали зажигая созвездий штрихи.

Разносится звон над бескрайнею нивой,
Горят купола в предвечерней тиши,
И льётся напевом, простым и красивым,
Нетленная тайна славянской души.

Здесь пахнет земля свежим хлебом и мятой,
В колодцах таится студёная грусть,
И в этом покое, святыней объятом,
Сквозь веки глядит сокровенная Русь.

В лазури вечерней колышется жито,
Целует закат вековые дубы,
И в каждой тропе нерушимо укрыта,
Великая повесть народной судьбы.

Ты — больше, чем ширь от кургана до края,
Ты — свет, неподвластный слепому огню,
Россия моя, сторона дорогая,
Которую в сердце навек сохраню.


Осенний сумрак

Лес шумел. В мерцании ветвей,
Сквозь узор прозрачный и нестрогий,
Оживали отблески огней,
Над глухой, забытою дорогой.

Стыл закат. Прохладою дыша,
Опускалась мгла на своды сосен,
И ловила чуткая душа,
Как о вечном шепчет тихо осень.
 
Там бродячий, легкий ветерок,
Травы стлал по бархатному долу,
И журчал невидимый поток,
Внемля птиц неспешному глаголу.
 
Всё сливалось в безмятежный хор:
Вздох земли, мерцание и тени —
И баюкал задремавший бор,
Колыбель полночных откровений.


Шёпот у воды
Где уходят печали за грань бытия,
И не ранят земные тревоги,
Расстилается мягкая поступь ручья,
Забывая пустые дороги.
 
Там цветут и плывут земляничные луга,
Опоясаны солнечным светом,
И целует река золотые брега,
Оглашаясь полуденным летом.
 
Шепчется камыш у студёной воды
О грядущем, не знающем тленья,
И смывает поток вековые следы —
Эта река — верный путь к спасенью.
 
Рассыпается смех над зеркальным стеклом,
Озаряя лазурные дали,
Откликаясь в листве переливным теплом,
Словно птицы рассвет привечали.
 
И уносит простор на своих берегах
Всё, что в сердце дремало с упрёком,
Возвращая покой в затаённых садах
Звонким эхом в просторе широком.


Литургия рассвета

Сквозь листву сочился тусклый свет,
Ткался контур ризы из тумана,
И ложился пепельный рассвет,
На траву, багряную от раны.
 
Древний лес, наперсник тишины,
Охранял недвижные дубравы,
Где в оправе сонной бузины,
Остывали сумрачные травы.
 
Серебром подёрнулась кора,
Капли рос звенели, опадая,
Будто бы с хрустального одра,
Отошла зарница молодая.
 
Воздух стыл. Дремотная река,
Отражала бледные светила,
И неслась в глухие берега,
Тайна, что забвение сулила.
 
В полумраке тающих аллей,
Плыл покой, не знающий ответа,
И вставал из шороха ветвей,
Тайный гимн рождающегося света.
Степной маяк

Полынный дух растерзан суховеем,
Ковыль волной ложится на зарю.
Простор велик, не пройден, не засеян,
Чужой и ветру, и плугам, и зверю.
 
На сотни верст — курганы да кочевья,
Седая мгла да треснувший солончак.
И на холме, где кончились деревья,
Стоит собор, как в пустоте маяк.
 
В глухом степном немом океане,
Где горизонт подобием кольца.
Горят шлемы в полуденном тумане —
Литое золото, не знавшее конца.
 
Они глядят в иссушенное поле,
Вбирая жар языческой земли.
Как будто здесь коснулась божья воля,
Всего, что люди сберечь не смогли.
 
И степь молчит. И перед этой гранью,
Смиряет бег взбесившийся ковыль.
И плавит полдень солнечной чеканкой,
Златую вечность и земную пыль.


Часть родной земли

Над полем — призрачный туман,
В траве роса горит хрустально,
И луч, рассеяв сонный стан,
Реки коснулся не случайно.

Здесь пахнет мятой и полынью,
Тропа уходит в тихий лог,
Где небосвод рассветной синью,
Припал на ветхий сена стог.

Стоят берёзы над обрывом,
Листвой серебряной шурша,
И в этом ласковом порыве,
Вновь исцеляется душа.

Не гостем праздным, не прохожим —
Я частью стал родной земли,
Где чуткий шорох не тревожит,
Покоя дремлющей дали.

Пускай шумят вдали столицы,
Но сердце помнит лишь одно:
Как бьётся трепетная птица,
В моё родимое окно,

Как пахнет прелою хвоинкой,
Лесная тёплая земля,
И как серебряной тропинкой,
Река струится сквозь поля.


Земля отцов

Где на рассвете шепчутся березы,
И серебром туман ложится в лог,
Смывают травы утренние слезы,
Вплетая сказку в тихий ветерок.

Здесь пахнет полем, мятой и полынью,
Тропинка вьется в глубину дубрав,
И неба купол бесконечной синью,
Касается верхушек сонных трав.

Речушка вдаль струится безмятежно,
Качая отраженья облаков.
И только здесь так ласково и нежно,
Поет душа в объятьях васильков.

Куда б меня дороги ни манили,
В какие б дали ни вела судьба,
Мой милый край, просторный и родимый,
Я не забуду в сердце никогда.

Здесь каждый холм и каждая березка —
Как будто в детство тайное крыльцо.
И пусть порой блеснет в глазах слезинка,
Но согревает памяти кольцо.

Земля отцов, надежда и отрада,
Мой тихий дом, исток моей любви.
Мне большего для счастья и не надо,
Чем вновь увидеть рощицы твои.


Нить поколений

Сквозь толщу лет, сквозь бури вековых,
Слепых невзгод — не угасает повесть.
В мозолях рук и взглядах вестовых,
Хранятся верность, мужество и совесть.

Я помню плуг на утренней росе,
Дыханье пашни, ширь родного края.
Где колосилась жизнь на полосе,
Трудом насущным землю освящая.

Я помню горн, кузнечный мерный звон,
И в глине след движения живого.
Где русский мастер с четырёх сторон,
Вплетал красу в отеческое слово.

А грянул гром — шинель и автомат,
Вмерзали в грунт защитники откоса.
Сквозь гарь и пепел шёл вперед солдат,
Храня покой берёзового плёса.

Мы шли сквозь пламя, горечь и свинец,
Чтоб колос цвёл под мирным небосводом.
И вечный подвиг доблестных сердец,
Остался в бронзе, вверенный народам.

Но новый век открыл простор мечте:
В бессонных думах, в росчерках расчёта.
Мы грань времён стирали на листе,
Во имя дерзновенного полёта.

Рванул огонь, оставив берега,
И русский парень протянул десницу.
К созвездиям, где звёздные снега,
Вплетали свет в грядущую зарницу.

От борозды до пламенных ракет,
Из древних сказов, строек и сражений.
Сплетается немеркнущий рассвет —
Святая нить бессмертных поколений.


Непокорная стать

Где шумит вековая тайга,
Где ковыль серебрится в степях,
Там укутаны в шаль берега,
И качается солнце в ветвях.
 
От янтарных балтийских волков,
До суровых курильских широт,
Сквозь туманы седых облаков,
Эта песня в просторе живёт.
 
Здесь от дедов досталась нам стать,
Непокорная гордая кровь,
Умея по-русски прощать,
Сохраняя к отчизне любовь.
 
В час лихой, когда небо в огне,
Ты стоишь, как несокрушимый оплот.
Твоя сила — в святой тишине,
Твоя правда — в сердцах, что зажжёт.
 
Золотые кресты куполов,
Шёпот трав на рассветной росе…
Нет на свете пронзительней слов,
Чем молитва о светлой Руси.
 
И пока по весне журавли,
Возвращаются в отчий предел,
Нет прекрасней и ближе земли,
Чем Россия — святой наш удел.


Память и совесть

Не в громких фразах на трибунах,
Не в блеске праздничных знамён —
Она звучит в незримых струнах,
И в тихом шорохе крон.
 
В следах отцов на старом тракте,
В дыму вечерних деревушек,
В негромком, праведном труде,
И в песнях бабушек-старушек.
 
В следах отцов на старом тракте,
В дыму уснувших деревень,
В простом труде, в живом контакте,
Встречающем грядущий день.
 
Земля с открытыми глазами,
Где каждый холм — святая повесть.
Мы связаны её слезами,
Она — надежда нам и совесть.
 
Когда сгущаются туманы,
И давит холод на виски,
Она врачует наши раны,
Теплом мозолистой руки.
 
И этот долг — не груз, не бремя,
А право встать плечом к плечу,
Сквозь набегающее время,
Сберечь зажжённую свечу:
 
За тех, кто пал, за тех, кто дышит,
За свет в распахнутом окне…
Пока земля нас любит, слышит —
Мы не чужие на земле.

Сошедшая с небес
Она сошла с небес лазурных,
Где дышит тайною рассвет,
В сиянье сфер далеких, звездных,
Оставив чистый, легкий след.
 
В её глазах — покой безбрежный,
И глубина нездешних снов,
А голос, трепетный и нежный,
Звучит светлее вешних слов.
 
В движеньях — грация кометы,
В струящемся шелку волос,
Хранятся тайны и созвездья,
И аромат небесных роз.
 
Она — дыхание Вселенной,
Мечта, сошедшая на твердь,
Своей красой благословенной,
Способна сердце обогреть.


Пепел и рассвет

Ты слышишь стук? Я не сломался, нет.
Внимай же правде, выжженной дотла:
Бетонный город гасит тусклый свет,
Глотая души в жерле из стекла.

Сквозь муть тумана, сжавши кулаки,
Иду один по лезвию ножа.
Вчерашний друг сегодня у реки,
Стоит с врагами, завистью дрожа.

Я не поверил шепоту молвы,
Я каждый нерв проверил на излом.
Пусть подо мной оскал сырой травы,
Пусть ждут капканы прямо за углом —

Я под огнем привык держать удар,
И пусть петляет по обрыву след.
Во мне горит неугасимый дар:
Из пепла возрождаться на рассвет.

Вы слышите? Я выйду до конца!
Мне чужды звоны злата и венцы.
Мне не нужны пустые их сердца,
О чем с утра судачат подлецы.

Сквозь боль и грязь, сквозь ледяную тьму,
Где каждый вдох оплачен и отпет,
Себя я не продам здесь никому,
Храня в груди несломленный обет.

Жизнь била в кровь, ломала о гранит,
Смыкала зубы в замкнутый капкан.
Но каждый шрам, как памятник, хранит,
Следы былых, переболевших ран.

Я сам себе судья и строгий суд,
Я не святой, но верный сам себе.
Пусть слабые пощады робко ждут,
А я иду наперекор судьбе.

Туда, к черте, где плавится броня,
Где меркнет страх и стынет едкий дым.
Вы слышите? Вам не сломать меня —
Я стал железом, камнем стал глухим!

Пускай шипит вослед людская ложь,
Смывая след безумного дождя, —
Мой твердый шаг отточен, точно нож,
И я иду, назад не уходя.

Пусть от меня отвернется весь свет,
Колен пред этой бездной не склоню.
Я не искал подделок и суррогат,
Вверяя душу чистому огню.

Пока толчками бьется в жилах кровь,
Пока горит неистовый рассвет —
Я поднимусь из мрака вновь и вновь.
Я не сломался. Слышишь? Смерти нет.


Перед невидимым Судом

В тиши ночной, средь горьких дум,
Себя вопросом мучу вновь:
Зачем слепой и праздный ум,
Лишь на краю зовёт любовь?
 
Зачем нам нужно подойти,
К обрыву, где клубится тьма.
Чтоб путь спасения найти,
Когда душа уже нема?
 
Мы тратим дни на ложный тлен,
Сжигая жизнь в чаду сует.
И, добровольно выбрав плен,
Не замечаем чистый свет.
 
Покуда сладок грешный бег,
Глухи мы к зову Вышних сил.
Но краток человечий век,
И веет холодом могил.
 
Лишь там, где смерть стучит в окно,
И меркнет призрачный успех.
Вдруг вспоминаем: нам дано,
Молить Творца простить наш грех.
 
Очнись, покуда день горит,
Пока надеждой дышит грудь.
Пока молитва исцелит,
Земной, извилистый твой путь!
 
Ни власть, ни злато, ни почёт,
Не защитят в последний час.
Когда невидимый расчёт,
Судья потребует от нас.
 
Спасёт лишь тихая любовь,
Сердец раскаянье и свет.
Что возрождают душу вновь,
Для жизни той, где смерти нет.
 
Смири гордыню, смой свой гнев,
Пока не сжата жизни нить.
Пока звучит святой напев —
Спеши прощать, спеши любить.


Отмеренный путь

Мы чертим судьбу на года наперёд,
Раскрасив рассветы беспечною краской.
А время неслышно сквозь пальцы течёт,
Стирая черты под истлевшею маской.
 
Мы тащим обиды — чужой саркофаг,
Сгибаясь под тяжестью ложной печали.
И поздно, сквозь серый и вязкий полумрак,
Поймём, как мы много в пути растеряли.
 
А нужно душе лишь крупицу тепла,
Когда осыпаются звонкие даты…
Зачем же она лишь богатства ждала,
Считая чужие грехи и утраты?
 
Но стихнут ветра, догорят вечера,
И смолкнет вокруг суета вековая.
Придёт неизбежная сердцу пора,
Границу меж явью и сном размывая.
 
В звенящей тиши приоткроется суть,
Пронзит озаренье легко и беспечно:
У каждого краток отмеренный путь,
Но то, что прожито с любовью, — навечно.


Огонь, неподвластный ветрам

Мы выросли с ветром, прошли сквозь утраты,
Нам чужды спектакли и ярость страстей.
Не манят огни показного заката,
И сети пустых и красивых речей.

Ты в жизнь мою тихо вошла, без обмана,
Не бурей, крушащей привычный причал.
А солнцем, пробившимся из-за тумана,
Что верным спасением осени стал.

Любовь в сорок лет — это высшая зрелость,
В ней нет мишуры и фальшивых прикрас.
В ней мудрость живёт, чистота и несмелость,
И свет понимающих, искренних глаз.

В ней руку сжимают не ради расчёта,
В ней слышат порой тишину по душам.
И теплится в сердце спокойная нота —
Огонь, неподвластный холодным ветрам.

Не нужно доказывать силу и право,
Здесь маски снимаются сами собой.
Всё то, что когда-то казалось забавой,
Сменилось надёжною, светлой судьбой.

Любовь в сорок лет — это тихий «останься»,
Осознанный выбор, святой оберег.
Не вихрь мимолётного, страстного танца,
А дом, где находит покой человек.


Поэма о невозможной

Я встретил ту девушку — невозможную,
В которой сплелись и огонь, и лёд:
Шагами несмелую, осторожную,
Но страсти дарившую дерзкий взлёт.
 
Она прячет нежность за гордым взглядом,
Но если доверит душе ключи —
Всё небо осыплется звездопадом,
И вспыхнет зарница в глухой ночи.
 
Я встретил ту девушку — сумасшедшую,
Свободную от суеты оков,
Каким-то невиданным чудом пришедшую,
Из самых пленительных, вещих снов.
 
И с ней этот мир обретает грани,
Где страх отступает перед огнём.
Она исцеляет и сладко ранит,
Навеки оставшись в сердце моём.

Каким нарекают явление тайное,
Где в пламени вечном растаял мороз?
Быть может — «Стихия», «Виденье случайное»,
«Немыслимый свет среди сумрака грёз»?

Её не вместить в берега и названия:
Она — сумасшедший и дерзкий порыв,
В котором сплелись и восторг, и терзания,
И смелый полёт над чертою обрыва.

Она осторожна, как птица рассветная,
Но в сердце таит первозданную страсть.
Живёт в ней тоска полуночная, светлая,
И сладкая, непостижимая власть.

Зови это «Чудом», «Судьбою мятежною»,
«Огнём, что рождён в бесконечном снегу» …
Поэму о той — Невозможной и Нежной —
Я в сердце навек, как святыню, сберегу.


Покуда мы их помним

«Покуда помним — нет разлуки,
Они живы», — учила мать.
Вверяя мне в часы разлуки,
Уменье сердцем воскрешать.

Она шептала: смерть бессильна,
Пред тихим пламенем любви.
И мрак печали над могилой,
Растает отблеском зари.

Они не там, где стынет камень,
И спят гранитные кресты, —
Они струятся сквозь века к нам,
Дыханьем утренней листвы.

Они — в нечаянной улыбке,
В чертах ожившего лица.
В напеве той старинной скрипки,
Что будит память без конца.

Они хранят от бед неслышно,
Скользя меж призрачных миров.
Покуда свет молитвы вышней,
Звучит надеждой детских снов.

Пройдут года, остынет пламя,
Но сквозь земную суету.
Я пронесу святую память,
Как негасимую звезду.


Два поэта

Ведут беседу два поэта,
Где каждый — мастер и пророк.
В сплетенье сумерек и света,
В преддверье тайны между строк.

Один слагает гимн стихиям,
Где пламя плавит медный свод.
Другой по тропам тишины им,
Зовёт за грань земных забот.

Они не спорят о признанье,
Внимая поступи веков:
Слова их — чистое дыханье,
В горниле кованных оков.

В зрачках горит огонь предвечный,
В ладонях стынет лунный воск.
И льётся в этот вечер млечный,
Орнамент звёзд и рифмы лоск.

Учитель в каждом будит брата,
Пророк в другом читает весть:
Покуда длится их соната,
На свете истина и честь.

И смолкнут звуки диалога,
Но в небе вспыхнет след луча —
Два гласа, посланные к Богу,
Где рифма вечна и горяча.


Единственная

Волной спадают чёрные локона,
В них тонут серые твои глаза.
И стана гибкого крутые склоны,
А груди очерк дарит чудеса.
 
Твои ланиты свежестью сияют,
В них жизни трепет, утренний рассвет.
Движенья лёгкие, как пух, летают,
И грациозности в тебе предела нет.
 
Походка плавная, как дуновенье ветра,
Ступаешь ты, не оставляя след.
И я теряю голову от спектра,
Того, чего в других, поверь мне, нет.

Твой голос льётся тихо, словно песня,
В нём мягкость шёлка, глубина морей.
И каждый жест твой — искренний и честный,
Способен сделать мир вокруг теплей.

В изгибе плеч — спокойная свобода,
В улыбке — свет, что гонит тень забот.
Ты — тишина особенного рода,
В которой сердце медленней живёт.

Твой взгляд порой задумчивый и строгий,
Но в нём читаю ясно, без труда:
Таких, как ты, даётся лишь немногим,
И ты — одна. Теперь и навсегда.


Эхо давней, позабытой встречи

Эхо давней, позабытой встречи,
Отзвук той единственной весны.
Всё ещё тревожит каждый вечер,
Прячась в полутени тишины.

Голос твой — как дальняя цевница,
Шаг — едва заметная канва.
Память — ненасытная вдовица,
Ткёт из вздохов тонки кружева.

Ни вернуть, ни вычеркнуть, ни спеть,
Ни дотянуться до былого света.
Лишь эта ночь, распахнутая в треть,
Хранит нетронутый мотив сонета.

Строка дрожит, как тонкая струна,
Задетая дыханием незримым.
Ей всё равно, что в мире тишина,
Что мы с тобой проходим молча мимо.

Она одна умеет воскрешать,
Тот сад, где мы друг друга не узнали,
Где не успела дрогнуть и душа,
А лишь цветы беззвучно опадали.

Ни слова вслед, ни взгляда через сад,
Ни тени от смущённого поклона.
Стоял июнь, как недопитый яд,
В бокале нераспитого сезона.

Цвели кусты — сирень и бересклет —
В каком-то безучастном равновесье.
Как будто знали: нас там больше нет,
Хотя ещё мы были в том же месте.

Она одна — не память, не мечта —
Умеет тихим почерком незримым.
Вписать в пустой альбомный лист куста,
Двух путников, прошедших молча мимо.

И до сих пор, когда ложится мгла,
Когда дома сливаются с тенями.
Я слышу, как роняют купола,
Тот сад, где мы не свиделись с веками.


Претензия

Стиральная машина не гудит,
А лишь трещит, как бешеная птица.
Гарантийный талон в руке лежит,
И нет желанья с этим примириться.

Пишу я продавцу (не в рифму, в такт):
«По договору номер сто двенадцать.
Приобретен был мной сей агрегат,
Что перестал послушно подчиняться.

Обязанность мою я оплатил,
А ваша часть – товар надлежащий.
Однако механизм на треть пути,
Застыл, как истукан неговорящий.

Сошлюсь на восемнадцатый пункт прав,
В законе о защите потребитель.
Прошу, мой пыл законный распознав,
Вернуть мне средства или замените.

Вот двадцать третья важная статья –
В ней о товарах сложных говорится.
Отказывать в возврате вам нельзя,
Когда дефект в конструкции гнездится.

Коль экспертиза будет вам нужна,
Готов доставить технику на осмотр.
Душа моя омрачена, смурна,
Но в претензии лишь статьям дан остров.

Мой срок ответа – ровно десять дней,
Я жду на счет свой полную расплату,
Или замену качеством верней,
Чтоб не носить вам предо мной расплату.

Конец бумаге. Подпись и число.
Печать приемки. Номер входящий.
Мне с этой бюрократией везло:
Закон в кармане, словно меч, разящий».


Дождь на стекле

Кофе стынет на старом подоконнике,
Дождь рисует узоры на стекле.
В этом шуме чужих голосов и дворов,
Я ищу твой силуэт в полумгле.

Пусть дожди смывают старые строки,
Пусть ветра уносят забытые сны.
Я храню в сердце тихие отголоски —
Отзвуки той единственной, важной весны.

Пустеет аллея — ни шага, ни звука,
Лишь лист, задремавший на мокрой скамье.
В такие часы глубока и беззвучна,
Спокойная горечь о прожитом дне.

Мир погрузился в серый туман,
Не видать ни зги, ни просвета.
Тишина, словно старый обман,
Где не ждут ни вопроса, ни ответа.

Струится осени дымка седая,
В ветвях запутался призрачный свет,
И фонари, словно свечи, блуждают,
В бесконечности немых аллей.

Мерцанье улиц, шёпот фонарей —
Как будто город сам запел в ночи.
Но в этом пении — лишь звон дверей,
Да эхо давней, позабытой встречи.


Русалочья память

Им снится берег,
Где оливы роняют,
Тень на жёлтый прах,
Где волны бьют неторопливо.
 
В изъеденный прибоем мрамор.
Где воздух густ от звона цикад и соли,
А нимфа может хохотать,
И петь, не чуя в теле боли.
Но сон дрожит и рассыпается росой —
И нет Эллады за речной косой.

Встают они с речного ложа,
В холодной, илистой воде,
И первая мысль: «Где я?» —
А после: «Быть беде».
 
Осока режет бледные запястья,
А вместо смеха —
Только сны о счастье.
И день за днём,
И год за круглым годом,
Они ведут свой пляс,
Над тёмным плёсом-сводом.

Вплетают в пряди кувшинки тугие,
Поют — не песнь, а звуки береговые.
Где вместо слов — шипенье камыша,
Где в каждой ноте север, а не южная душа.
 
И смотрит та, что старше всех и строже,
На отраженье: «Боги, кто же мы? О боже.
Ужели я та самая Даная,
Что Зевса приняла, от счастья замирая?
Теперь же — тина, ряска да мальки,
И пальцы в стылом иле — не легки».

Но хоровод не остановишь плачем,
И каждая глядит с лицом незрячим.
Туда, где за рекой чужая даль,
Где не нужна ни песня, ни печаль.
 
А здесь — води, води свой вечный круг,
Пока вокруг одни тростник да луг.
Пока вода черна и недвижима,
А память о былом неисцелима.

Темнеет рано. Первый лист кружится.
Вода густеет. Каждая боится.
Что скоро лёд проклюнется у дна,
Что встанет шуга, стынью холодна.
 
Что в полыньях придётся зимовать —
И в тесноте дышать, и забывать,
Себя, свой облик, прошлые столетья,
Пока метут над речкой снег и ветви.

«Ты помнишь, — шепчет младшая сестре, —
Тот мрамор, что белел на острие.
Давно исчезнувшего мыса?
И мы плыли, не ведая эскиза.
 
Судьбы, что нас загонит в эти воды,
Под эти хмурые, скупые небосводы?»
Сестра молчит. Намёком — лишь волна,
И в ней — тоска, что всем им суждена.

Но зимний день сменяется весной,
И полыньи уходят вниз, на донный.
Глухой покой. И снова хоровод,
И снова память горькая грызёт.
 
Уже не танец это, не служенье,
А просто долгих дней круговращенье.
Где каждая, свой обережный круг,
Творя над гладью, прячет свой испуг:
 
За детьми присмотреть, чтоб не утопли,
За рыбака молиться в мокрой пакле.
За бабу, что пришла полоскать лён, —
То не Гекаты сумрачный закон.
То не Артемиды призыв охотный,
А просто быт, речной, полуболотный.

И гордый профиль сгладила вода,
До скул славянских. Нет теперь следа.
Той красоты, что дышит и ликует,
Тут красота — кто больше протоскует.
 
Кто глубже спрячет в омуте глаза,
Кто знает: скоро первая гроза.
Потом — жара, потом — опять морозы…
И вяжут, вяжут белые берёзы,
Венки, что сносит медленной водой,
И нет судьбы другой. И нет другой.


Их песни печалью и светом полны

Там, за леском, среди дремлющих трав,
Прячет ручей свой серебряный нрав.
Там, где склонились над тихой водою ивы,
Где летний зной становится ленивым.

Русалки-берегини венки плетут,
Вплетая в осоку кувшинок приют.
Ведут хоровод, чуть касаясь перстами волны,
Их песни печалью и светом полны.

А рядом, в тени, где река глубока,
Застыли наяды — не слышно плеска.
Нимфы речные, что от греческой речи отпали,
Славянскою грустью полны, замолчали.

Им слышится эхо иных берегов,
Античных богов и чужих островов.
Но здесь, над рекой, разливается вечер,
И нет уже речи, иной, кроме этой.

Плывут облака над водой, не спеша,
Смешались поверья, открылась душа.
Русалка смеется, а нимфа вздыхает —
Так в сумерках лета легенда витает.

Вода принимает любые черты,
Стирая границы былой красоты.
И древние духи, оставив раздоры,
Сливаются в общий напев и узоры.


Червлёный омут

У брега, где ракиты склонились над тишиной,
Где омут червлёный таит неразгаданный сон.
Где наши, девы вод, шепчут тайны кручины,
Ведут хоровод, чуть касаясь перстами волны. —
 
Тамо месяц опальный роняет бледный венец,
И туман, яко саван, на тихие воды стелется.
Лишь всплеск отдалённый нарушит безмолвный покой,
Да иволги плач над поникшей у кромки ольхой.
 
Зри в глубину: тамо не рыбы — камение на дне,
Корни, яко змеи, застыли в немой тишине.
И тянет прохладой, и манит обманчивый свет —
То девы плетут из кувшинок серебряный бред.
 
Не слушай, прохожий, их тихий, тягучий напев,
Они увлекут, ледяные объятья сомлев.
Сокроют в чертогах, где время не точит гранит,
Где омут бездонный с русалочьей скорбью звенит.
 
И токмо ракита, склонясь, роняет листву,
На ту роковую, застывшую в полночь канву.
Идеже круг замыкают в лунной белея пыли,
Те руки, что в заводь тебя навсегда увлекли.


Взгляни же на небо

Где брег песчаный, омытый веками,
Хранит отпечатки босые ступней.
Там девы-плескухи с тугими перстами,
Прядут тишину из подводных камней.

Не злато, не сребро им нужно от века —
Хранят они живот реки и лесов.
И ежели путник с душой человека,
Склонится, услышит их тихую зовь.

А в чаще, где древо сплелось с буреломом,
Где мох, словно бархат, одел валуны.
Сам Леший ведёт разговор с небосклоном,
Скрипя, как сосна, под дыханьем весны.

Он блюдёт равновесье, не ведая злобы,
Лишь путает тропы, шутя и смеясь.
Чтоб гость неразумный, придя на хлябь-топи,
Познал, сколь опасна болотная вязь.

Взгляни же на небо: там Месяц двурогий,
Прорезал плесень оконных заплат.
И звёзды-блудницы чертят чертоги,
Где души пращуров немые парят.

И всё это — кручина, что ты поминал,
Но это не плач, не стенаний обряд,
То память, что держит небесный овал,
Покуда денницы лучи не взгорят.

У брега, где ракиты склонились над тишью,
Где омут червлёный ласкает персты.
Где русалки средь нимф шепчут тайны кручины,
Склоняя в раздумье тугие власы.

Златою луной осиянны те долы,
Струится река, аки время в перстах.
И чудится звон — то не птицы глаголят,
То предки рекут о грядущих веках.

Сомкните же вежды, познайте молчанье,
Доколе денница не взреет из тьмы.
В сей час ворожеи творят заклинанья,
Сплетая венки из осоки судьбы.

Не бойся, прохожий, сей омут не Лютый,
Он токмо хранит позабытый завет.
Здесь слово, что птица — не молвью, так чудом,
Пробудит дремотный, затепленный свет.


Нимфея

Глянь: Нимфеи скользят в серебристой воде,
Там, где ветер шуршит в камышовой гряде.
Тайна тихо течёт в шелестящей траве,
Небо дремлет, растаяв в лиловой канве.

В мглистом мареве бледном, где тает сосна,
Дланью тянется к влаге немой тишина.
Долу ветви нагнулись над гладию речной, —
Время льётся иною, глубинной ключной.

Вечер сей расплескал, словно злат аксамит,
Розовый, лёгкий, прозрачный щит.
Там, за дремучим леском, среди дремлющих трав,
Прячет живой свой ручей сребролит нрав.

А за излукой — молчание, словно курган,
Где не слышно ни шёпота трав, ни ветров.
Только сердце, забывшее звон берегов,
Колет памятью призрачных, тающих ран.

…Там, где омут червлёный ласкает луна,
Опочила до свету нагая волна.
Перст незримый чертит по воде письмена —
То ли быль, то ли морок, то ли пелена.

Лик закатный угас за холстиной небес,
Бор сосновый притих, в тёмный облаксь убрус.
Лишь ладья, что без весел плывёт по судьбе,
Зыблет тенью прошедшей любви по тебе.

Тварью сонной вздохнул под корягою сом,
Звон далекий затих за лесистым мысом.
В сей купели безвременья, в хладной росе,
Не осталось ни скорби, ни дум на лице.

Дева-нощь распустила власы по ветрам,
Кроет долы и веси, и старенький храм.
В чаше озера — звёзды, как божья роса,
Сходят в мир, не касаясь земного лица.


В лучах заката

Там кувшинки скользят по воде —
Белы ладьи у брега сонного.
Ветер шепчет, шуршит камыш,
Тайна в шелесте травы, потаённая.

В туманной дали, как страж вековой,
Проступает силуэт сосны.
Там, под сенью задумчивых ветвей,
Время течёт по-другому, как прежде.

В лучах заката — густой багрянец,
Расплескался розовый простор.
Там, за перелеском, в тишине немотной,
Прячется ручей, как сказочный вор.

Лишь перст зари коснётся воды,
Холодной влагой туман поплывёт.
Но в сердце тревожно, смутно и томно,
Там, за излучиной, где свет и тень.

Дева туманная в ряби — виденье,
Призрак скользит, как загадка, не внемля,
Тайну хранит, как старый плетень,
Сторожит покой уснувшей земли.

Денница погасла, и очи озёр,
Зрят в небо, где звёзд серебристый убор.
Только ветрило-листок на воде,
Помнит, о чём тосковали ветви во мгле.


Молю, храни сей хрупкий мир

В нетленном оном озаренье,
Где каждый миг — глагол живой.
Скользит по влаге откровенья,
Напев, дарованный тишиной.

И в перерасти бренной проступает,
Небесной мудрости печать.
Так горний свет в ночи мерцает,
Дабы устам вещать.

Текут, незримы и нетленны,
Грядущих и минувших лет часы.
Лишь память в злате полуденном,
Хранит смиренные гласы.

Твои ланиты — нежный цвет,
В очах — бездонный, тихий свет.
И днесь, как и во все века,
Твоя длань в моей руке легка.

Мне сладок дар твоей любви,
Что сердце греет изнутри.
Ты — мой удел и мой покой,
Даны мне щедрою судьбой.

Не надобно мне слов иных,
Лишь слышать глас твоих простых.
В тебе — упование моё,
И бытия земного остовье.

Молю, храни сей хрупкий мир,
Где ты — мой верный ориентир.
А я — твоих очей покой,
Твой берег за быстрою рекой.


Я обращаю звуки в строки

Я прикоснусь к тебе строкой,
Сквозь тихий шёпот расстояний.
Где время, медленное в снах,
Хранит тепло моих касаний.

Строфа сорвётся, как дыханье,
И строчек будущих мерцанье,
Души невольное признанье,
Ночного времени касанье.

Разлука тихая неволит,
Сжимая сердце в тишине.
И каждый миг мне душу колет,
На той, неведомой волне.

Как избавление от боли,
Что зарождается в мечтах.
Где мы с тобой на вольной воле,
Забудем всё в семи ветрах.

Я обращаю звуки в строки,
Чтоб ты услышала сквозь мрак.
Как наши прежние дороги,
Вливают свет в редеющий зрак.

И в сем свечении нетленном,
Где каждый миг — глагол живой.
Скользит по водам сокровенным,
Сей стих, напетый тишиной.

А ежели тоска ночная,
Сгустится паче мглы густой.
Строка затеплится свечная,
Звездой отвечая златой.

И в тишине ночного часа,
Когда разлука давит грудь.
Стихи мои, как крылья сальсы,
Тебе укажут вещий путь.

И пусть глухая оторопность
Скуёт уста и дальний взгляд —
Моя нетленная неропотность,
Ведёт сквозь мглистый вертоград.
 
Там каждый слог — что луч неточный,
Что бестелесный огонь в нощи.
И нет преграды полуночной,
Для сей глаголемой пращи.


Под звуки патефона

Мне только память не даёт покоя,
Тревожит сердце шёпотом глухим.
Накроет вдруг непрошеной тоскою,
И день вчерашний кажется чужим.

В ознобе чувств, потерян и расколот,
Перебираю даты, имена.
И прошлого неумолимый холод,
Мне греет душу, словно бы сполна.

Как бьётся мысль в закрытые ворота,
Так память ищет выход из огня.
Но в этом пепле спрятана свобода,
Что до сих пор терзает и хранит меня.

И пусть не спит моё пережитое —
Я принимаю этот строгий ход:
Что было болью, стало золотое,
И, может, завтра снова прорастёт.

Испепеляет небо жгучий сплав,
В лицо рычит, оскалив пасть, стихия.
Душа, как птица, бьётся о стекло,
Корчась от боли, мечется, слепая.

Смотрю на пепел, падающий с крыш,
На циферблат, покрытый пыльной мглою.
Сквозь тишину, где ты спокойно спишь,
Я говорю с поникшею душою.

Кружит зола над городом немым,
Как память, что до срока отгорела.
Пространство стало горьким и пустым,
А время — бесконечным, без предела.

Смотрю, как стрелки мерно, не спеша,
Уходят в ночь, стирая грани света.
Остыла, будто брошенная, душа,
Но я ищу — и не нахожу ответа.

Здесь каждый звук — как бывший разговор,
Здесь каждый вздох — осколок прежней речи.
Я опускаю, словно приговор,
Глаза к золе, что падает на плечи.

И циферблат безмолвствует в пыли,
Храня следы прикосновений давних.
Мы были. Мы, казалось, всё могли.
Остался пепел — суть воспоминаний.

Здесь время стало горькою смолою,
Тягучей, вязкой, тёмной, как беда.
Оно течёт медлительной рекою,
И застывает в сердце навсегда.

Здесь дни слились в один протяжный вечер,
Где стрелки потеряли прежний бег.
Никто не ждёт, никто не выйдет встретить,
Лишь каплет время, словно чёрный снег.

Здесь каждый миг — как капля на ладони,
Горячая, но тут же — холодна.
Смола течёт по циферблату, стонет,
И в ней погребена моя весна.

Я пробовал шагнуть — нога увязла,
Я пробовал кричать — но голос спит.
Смола заполнила собой пространство,
Она звенит, она во мне гудит.

Здесь время стало горькою смолою,
Я в нём стою, не в силах сделать шаг.
Оно стекло прозрачною слезою,
И затвердело в сжатых кулаках.

Что ты смотришь в мои очи, как на лики?
Всё, что нужно, в тебе самой всё сокрыто.
Бог красотой щедро одарил тебя по-царски,
Иди же твёрдо, не смотри назад, не гнись к кювету.

Что ты ищешь в зеркалах чужого взгляда,
Когда твоя душа — бездонный клад?
В тебе самой — высокая награда,
И каждый жест — распустившийся сад.

Создатель вылил щедро, без оглядки,
В твой стройный стан весь золотой рассвет.
Зачем тебе фальшивые помадки?
В тебе самой давно готов ответ.

Ступай же прямо по росе жемчужной,
Не наклоняй головки за кювет.
Тот свет внутри — он вовсе не наружный,
И в нём тебе соперниц больше нет.

Не преклоняй колен пред суесловьем,
В твоих очах — расплавленная медь.
Ты рождена с божественным условьем:
Сиять, а не под кем-то тускло тлеть.


Всё пройдёт

Отзвенело последнее эхо,
Как комета, упавшая в тишь.
Отпылало закатное солнце,
Ты одна у окна и молчишь.

За окном разгулялись дожди —
То ли плач, то ли шепот в ночи.
А мне прижаться к твоей бы груди,
Где покой, словно свет от свечи.

Там не нужно ни слов, ни вопросов,
Только мерный и тёплый прибой.
Я устал от прогнозов и грёз, что,
Растворились туманной тропой.

Пусть вода барабанит по крыше,
Выбивая ночные часы.
Я прошу, стань немного поближе,
Разреши мне коснуться косы.

В этом мире, где осень и сырость.
Размывают дневные пути.
Где листья, как рваные письма,
Ложатся на плечи — прости.

Слышишь, капли играют на крыше,
Свою вечную тихую роль.
Стань немного, прошу тебя, ближе,
Забери мою смутную боль.

Ночь осенняя тянется длинно,
Звёзд не видно в сырой темноте.
Заверни меня в тёплое, милая,
Словно в шаль на осеннем ветру.

Я устал от мыслей колючих,
От бессонниц и тусклых зеркал.
Положи свою руку — так лучше,
Чтобы пульс мой тревожный стихал.

За окошком — ни шороха, ни проблеска,
Только дождь совершает обряд.
Стань опорой негромкой и простой мне,
Задержи этот пасмурный взгляд.

Всё пройдёт, отболит, растворится,
Как вода убегает с карниз.
Но сейчас дай мне просто присниться,
Не во мраке, а в золоте риз.


У осенней любви

Закружи меня, осень, в своём листопаде,
Заслони от ненастья прозрачной фатой.
Только музыка смолкнет — и тихо, не глядя,
Ты уйдёшь, заметая следы пустотой.

Я шагну в этот танец — прощальный, недолгий,
Словно в омут, где кружат багряные сны.
Ты укроешь мне плечи шуршащею тканью,
Серебром запорошишь изнанку весны.

У осенней любви — запах мёда лесного,
Терпкий привкус рябины на стылых губах.
Нити солнечных дней, что теряются снова,
В затяжных, бесконечно-свинцовых дождях.

Мы не вспомним о лете: оно отзвенело,
Отпылало зарёй, отцвело зверобоем.
Только дождь шелестит монотонно, несмело,
Всё стирая из памяти водным забоем.
 
Дай мне руку, октябрь, проведи по аллее,
Где туман, словно изморозь, стелет вуаль.
Каждый шаг — точно буквы на жёлтой аллее,
И читается с болью прощальная даль.

А когда отзвучит эта скрипка босая,
И растает по паркам бесслёзная дрожь.
Я выйду на площадь, где осень хромая,
Сбирает листву в обветшалую рожь.

Ветер тронул рябину продрогшим смычком,
И мелодия тает, летит, умолкает.
Дрожь пробежала по листьям колким пучком,
Это осень незримую скрипку сжимает.

Звук плывёт, как туман над холодной водой,
Задевая ветвями пустые просветы.
Каждый ягодный отблеск — живой, молодой —
Замирает, не требуя больше ответа.

Вздрогнула завязь, и каплей стекла тишина,
Эхо застряло в развилке корявых сочленений.
Тронул рябину — и высохла звука струна,
Не долетев до родимых осенних селений.

Только в листве остаётся сквозной перебор,
Будто память ведёт по ладам обнажённым.
Этот негромкий, протяжный, прощальный минор —
Голос того, что уже не вернётся зелёным.

В этом кротком прощании нет увяданья,
Есть лишь выдох земли перед долгою тьмой.
Не конец, а преддверье, момент ожиданья,
Напоённый прохладой, но всё же живой.


Ещё вчера шумели грозы где-то

Запоздалым ясным тёплым летом,
Когда уже не ждёшь его даров.
Земля умыта изумрудным светом,
Среди хлебов, лугов и вечеров.

Ещё вчера шумели грозы где-то,
Гремел раскат над кровлей жестяной.
А нынче — тишь, и золотом одето,
Всё то, что не доделано весной.

Деревья в кронах путают тенета,
Пруд отражает облачный покров.
И кажется — продлится песня эта,
Без увяданья, без тугих ветров.

В исходном тихом золоте долин,
Где август льётся в окна светом алым.
Выходит лето из седых седин,
И дышит над пшеничным покрывалом.

Последним мёдом наполняют соты —
Августовский медлительный черёд.
И пахнут яблоком сады и огороды,
И небо низко над землёй плывёт.

Хлеба склонились, полные тепла,
В колосьях дрёма, в зёрнах — тишина.
Тяжёлый колос клонится к земле,
Он помнит ливни в предрассветной мгле.

Он видел клин тяжелых журавлей,
Прощальный строй над золотом полей.
Внизу — жнивье, стерня да сухостой,
А в небесах — разлука и покой.

И ты стоишь, провожая взглядом,
Клин, что уже не явится к оградам.
А клин плывёт над белым полотном,
И тает звук в молчании густом.

Лишь ветер след сметает листопадом.
В замедленном кружении листвы.
И прошлое кажется выцветшим садом,
«Что скрыт под покровом седой синевы».

И в этой неге нет ещё печали,
Но есть предвестье медленной зимы.
Мы слишком часто осень замечали,
Едва коснувшейся темной бахромы,

И в этой паузе, на тонкой грани,
Где холодок коснулся теплоты.
Стоим и мы, застыв на расстоянье,
Последней, недопитой немоты.


Распустилась молодая черёмуха

Распустилась молодая черёмуха,
Теребя свой беленький наряд.
Издалёка песня чья-то слышится,
Соловьи до рассвета заливаются.

Загляделись в воду ивы сонные,
Сыплют звёзды блёстки золочёные.
А любовь вплетает нити лунные,
В переливчатый, певучий лад.
 
Сердце бьётся птицей перелётною,
Ветка гнется, белая от слёз.
Пахнет детством, горечью дремотною,
И травой, что вымокла от рос.

Голос тот — как эхо дальней пристани,
Где качает лодку тишина.
Никакие бури не очистили,
Память, что любовью крещена.

Черёмуха осыпает белое, венчальное,
Как невеста, снявшая фату.
Время тихое, совсем прощальное,
Катит лепестки в речную темноту.

Ветер гнёт ветвей тугое тело,
Кружит белый, невесомый прах.
Всё, что доцвесть сегодня не успело,
Тихо оседает на лугах.

За рекой, где даль густеет синей,
Не взрезает воздух соловей…
Только шелест, только запах ливней,
От оплаканных дождем полей.

Только дрожь реки о берег сонный,
Только мрак, запутавшийся в кронах.
Да вдовой оставшийся, бессонный,
Ветер в почерневших палисадах.

Под окном вечерней мглой повита,
Сыплет цвет черемуха, Склонясь.
Каждая роняемая ланита —
Влажная, прощальная вязь.

Под окном черемуха качается,
Ветер клонит долу лепестки…
За рекой напев не слышится,
Соловьи умолкли у реки.


Насима

Насима, имя лёгкое твоё —
Как первый вздох рассветного прибоя.
Что будит первый отблеск на воде,
Едва касаясь струн рассветного прибоя.

В нём слышен шёпот утренней волны,
Дыханье моря, свежесть океана.
И блики солнца, что едва видны,
Скользят по кромке, тая без обмана.

Не зная нот. В тебе поёт Восток,
В тебе плывёт пыльцы сухой глоток,
И степь звенит сухим ковыльным звоном.
Твоим чертам, как будто невесомым,
Покорны тени знойных вечеров.

И шёпот сада в предвкушенье зноя,
В твоих глазах, как в зеркале, встаёт.
Небесный свод безудержного цвета,
И кажется, что сердце узнаёт.

В твоих чертах родные знаки лета,
И запах трав, растущих в чистом поле.
Оно как самый первый, робкий слог,
В стихотворении о душевной воле.


Восхождение

Одной звездой стало меньше на земле,
Одной звездой стало больше на небе.
А там, вверху, без имени, без боли,
Без жажды тел, без притяженья воли,
 
Окончен путь, измеренный шагами,
Истаял звук шагов в сырой траве.
Ты смотришь вниз уже не как хозяин,
А лучшим светом в синей синеве.

И эта ночь не траурной вуалью,
А пологом торжественным легла.
Не омрачайся светлою печалью,
Коль пустота бездонна и светла.

Не говори «погас», скажи «восходит»
Над морем снов, над пеною земной.
Звезда себе пристанище находит —
Сиять, а не изнемогать, иной.

Мы — отблески такого же огня,
Мы — странники у этого порога.
Ты просто вышел, трубку наклоня,
Поговорить с другими. Немного.

Помедлив на космическом ветру,
И где теперь кончается разлука?
Я руку подниму, перо сотру,
И промолчу. Какая это мука —

Держать ответ, где нет ни «нет», ни «да».
Где ты — не горсть золы, не холод камня.
Ты — белая, живая навсегда,
Мерцающая в полночь надо мною.


Шедшему в вечность

Земная дорога бывает крута,
Не к солнцу порой, а в глухие врата.
И серой золой осыпается лето,
Когда за спиною смыкается тьма.

Сложилась судьба, догорела свеча,
Упала слеза на гранит, горяча.
И ветер, гуляя над спящей землёю,
Уносит молитву с чужого плеча.

В памяти светлой не будет забвенья,
Пусть время на рану наложит каменья.
Я помню тепло твоих рук и прощанье,
Как ты отпускала все земные знаменья.

Шедшему в вечность в час сожаленья —
Оставь тишину, а не горечь моленья.
Там звёзды поют колыбельную вечным,
Даря им покой и от бурь избавленье.


Оборванная нить

Маленький ангел на небо вернулся,
Мир наш без света внезапно качнулся.
В горе великом стоишь, не дыша,
Вечно жива твоя в сердце душа.

Донбасс стал мишенью в недетской игре,
Тени легли по утрам на дворе.
Нежный росточек, не знавший беды,
Смяли жестоко чужие следы.

Взрослые споры и чей-то приказ,
Тонкую нить оборвали в тот раз.
В сердце осколками — память и боль,
Слёзы не смыли кровавую соль.

Не научившись ни ходить, ни летать,
Ты перестал в этом мире дышать.
Лишь над шахтой, над горькой землёй —
Ветер плачет твоей душой.


В тишине

В тишине — весь мир, как в колыбели,
В ней страх и боль, и счастье, и любовь,
Надежды робкой тихие свирели,
Мечты, что будоражат в жилах кровь.

В ней — тишина, как колыбель времён,
В ней страх дрожит звездой на дне колодца,
В ней боль — растаявший под утро сон,
А счастье — свет, что сквозь ладони льётся.

Она — наш мир, где эхо гулких плит,
Слагает шаг в сказание о вечном.
Где каждый вдох Вселенною пронзит,
И высота становится беспечной,

Здесь тишина звенит, как тетива,
Натянутая меж землёй и небом.
Здесь каждый миг — живая синева,
Которой мы вовек ещё не пели.

Здесь боль тиха, как брошенный причал,
В тумане утра, смытого волною.
Здесь счастье — луч, что падал и молчал,
Пока не стал немеркнущей струною.

И мы идём по галечным векам,
Где страх — лишь тень, отставшая в дороге.
Где свет доверен нашим же рукам,
И больше не требуются предлоги.

Вдох — и летишь сквозь слова тонкий шёлк,
Сквозь память плит, хранящих все следы.
Туда, где мир, распахнутый, как долг,
Становится на грани высоты.


И в этом царстве зыбкой тишины

Скользит туман вдоль сонных берегов,
Как белый шёлк невидимых богов.
Он стелет мягко влажное крыло,
Туда, где лето тихо отошло.

В его густой, медлительной волне,
Деревья тонут в зыбкой тишине.
И каждый ствол, как призрак над водой,
Хранит слезу вечернею звездой.

Скользит туман, стирая грани скал,
Где ветер строки судеб начеркал.
И мнится мне — в беззвучной пелене,
Минувшее плывёт навстречу мне.

Он дышит так, как дышит вечный сон,
Где каждый вздох печалью растворён.
И кромка вод, утратив берега,
Уводит взгляд в иные, знать, века.

И в этом царстве зыбкой тишины,
Где тени скал раздумьями полны.
Скользит душа по кромке бытия,
Где замерла печаль небытия.

Луна роняет бледное перо,
На водяное, мглистое стекло.
И пишет светом по волне река,
Строку, что сердцу бережно близка.

А ива клонит ветви до земли,
Как будто слышит шёпот издали.
И каждый лист, дрожа в ночной росе,
Хранит молчанье в сонной полосе.
Туда, где ты

Сквозь тишь времен, где пыль дорог седа,
Где каждый шаг — неспешная страда.
Где эхо гор в ущельях поёт,
Туда, к милой Адине моё сердце зовёт.

Туда, где ты, где тонкий стан твой ждёт,
Меня любовь неспешно приведёт.
Где тонет день в туманных ковылях,
К тебе, Адина, путь в моих руках.

Там ива клонит ветви над водой,
Там месяц светит кроткий, молодой.
И в тишине, средь каменных высот,
Лишь имя Адины душа произнесёт.

Там звездный свет не гаснет над рекой,
Там ветер шепчет с вечною тоской.
И в такт шагам, под перезвон подков,
Звучит призыв из глубины веков.

И пусть маршрут извилист и тернист,
Души моей единственный каприз —
Пройти сквозь зной, сквозь ливни и снега,
Где Адина цветет у берега.


Свет по ту сторону гор

Там, где гребень касается туч сединой,
Льётся свет по ту сторону гор.
Где орлы оставляют лишь тени,
Начинается вечный простор.

Он не жжёт и не слепит усталых очей,
Не встаёт в предрассветном тумане.
Этот отсвет — не солнце, не пламя свечей,
Он струится в беззвучном обмане.

Он подобен молчанию тех, кто ушёл,
Не оставив ни вздоха, ни слова, ни стона.
Тихий луч по камням, словно память, прошёл,
И опять воротился — чтоб пасть у порога.

В этом свете нет завтра, исчезло «вчера»,
Только вечность, что в миге застыла.
Словно боги сожгли все мосты до утра,
Там, где наша дорога остыла.

В этом свете не ждут, не зовут, не простят,
Лишь мерцает узор изначальный.
И мосты, что сгорели, уже не скрипят,
Под стопой тишины погребальной.


За перевалом

Там за перевалом, где ветер стихает,
Где небо к ладоням твоим припадает.
За темным ущельем, где мох на камнях,
Хранит чье-то эхо в холодных тенях.

На отвесной стене — письмена диких трав,
Словно посохом ветер, устав, начертав.
Рассказал о судьбе, что ушла в пустоту,
Охраняя тропы ледяную черту.

Там, где ягель седой, словно пепел костра,
Караулит ступени из серебра.
Чей-то голос звенит в загустевшей тиши,
Вынимая осколки разбитой души.

Там, за хребтами, где ветер немеет,
Где небо к ладоням твоим тяготеет.
За черной расселиной, спящей во мхах,
Чужое дыханье живет в облаках.

На голых камнях, где ни троп, ни примет,
Где времени стерся прерывистый след.
Чей облик застыл в ледяной вышине,
Себя узнавая в чужой тишине?

Там ягель, как пепел, седины копит,
И месяц над склоном расколотым спит.
Скользит по ущелью беззвучная дрожь,
Туда без возврата однажды уйдешь.

И лишь на стенах, что сыры и круты,
Мерцают следы не продажной руки.
То ли ветер выводит, то ли дождь плетёт,
О том, что никто никогда не прочтёт.


Зов земли предков

Два чувства дивных с колыбели,
В нас зреют, набирая силу —
Любовь к земле, что в колыбели,
Нам отвела могилу.

Не та любовь, что жжёт и блещет,
А та, что тихо дышит в нас.
Когда в ночи луна трепещет,
Над ветхой крышей в поздний час.

Здесь пепел предков под ногами,
Лежит, как времени печать.
И мы незримыми корнями,
Должны к нему припасть опять.

Гробницы старые хранятся,
Не в мраморе — в живой крови.
И тени прошлого стучатся,
В двери сегодняшней любви.

Так будь благословенна скромность,
Сырой земли и вечный зов —
Лишь в сердце, принявшем бездомность,
Живёт любовь к родным гробам.


Я высек памятник себе

Я высек памятник себе —
В граните уральских гор.
Где ветер кружит по судьбе,
Седых столетий разговор.

Там, где руда тугой змеёй,
Впилась в ладони древних скал.
Я каждый шаг, и каждый бой,
На жилы вечности венчал.

Река шлифует камни лет,
Крошится время в серый прах.
Но мой нетленный силуэт,
Стоит у мира на плечах.

Там сосны держат небосвод,
На жилистых плечах.
И время затемно течёт,
В молчащих родниках.

Мой след не смоет дождь косой,
Не выжжет зной дотла.
Я стал уральскою грядой,
Где вечность пролегла.
 
Не ради славы, не монет,
Я вырубал себя в гранит, —
Чтоб даже через тыщу лет,
Звучал мой пульс и был пробит.

Здесь мерзлота хранит тепло,
Моих немыслимых ночей.
Где всё, что сбыться не могло,
Стучит настойчивей, сильней.
 
Я стал грядою и хребтом,
Я стал молчанием и сном.
Но в каждом щебне золотом,
Горит мой почерк подо льдом.


Две тишины

К двум святыням души стремятся,
Где скорбь находит вечный свой приют.
К забытым праотцам, что в земле таятся,
К местам, где их покой навек найдут.

Там тишина, как старая монахиня,
Читает шепотом молитвы без конца.
И тени прошлого, в потертой ветхой ткани,
Кладут поклоны у глухого крыльца.

Земля хранит их кости, словно четки,
Сцепив корнями в подземелье лет.
И каждый камень — это вздох короткий,
Что выдохнул свой безысходный свет.

Вторая же святыня — в небе синем,
Где души, сбросив груз земных оков.
Плывут по звездным, неоглядным ливням,
Оставив тленье для сырых гробов.

Туда уходят сны о доме ветхом,
Где крест стоит у выцветших ворот.
Где мать-и-мачеха натоптанным проспектом,
Сквозь камни пробивает свой восход.

Но здесь, внизу, в пыли и терпкой глине,
Мы носим траур, словно тяжкий крест.
И в каждой пробитой слезою шинели,
Живет молитва тех, кто не воскрес.

Есть два пути — к корням и к облакам,
Но оба — в тишину, где нет имен.
Где время гасит свечи по ночам,
И пишет иней на стекле времен.

Одна тропа — в могилы, где покой,
Смешался с тлением и горьким соком.
Другая — в небо чистою рукой,
Протянута за мертвым горизонтом.

И мы бредем, сжимая в горле ком,
Меж этих двух нетающих святынь.
Крестом и звездам, праху и цветам,
Даруя вечность — боль свою и синь.


Желаю Я

Желаю я, чтоб именем моим,
Звала тебя серебряная мгла.
Когда в ночи, над морем молодым,
Луна рассвет свой тихо обрела.
 
Желаю я, чтоб именем моим,
Ты кликала закат в пустом саду.
Где листья спят и струи не бегут,
И только тень скользит по льду.
 
Желаю я, чтоб именем моим,
Ты повстречала ветер на пути.
Сквозь тучи, что летят, как дым,
В края, где нам уже не уйти.
 
Чтоб в шёпоте дождя, в грозе,
Моё звучало имя без конца.
Как эхо в горной бирюзе,
Как дрожь усталого птенца.
 
Желаю я, чтоб с именем моим,
Ты чашу горькую пила до дна.
Чтоб с каждым вздохом, каждым сном,
Ты забывала, что весна.
 
Ушла в туман, где нет путей,
Где только мрак и тишина.
Но если вспыхнет свет очей —
То имя пусть родит она.
 
Желаю я, чтоб именем моим,
Ты написала на песке строку.
И чтобы море вечным стоном,
Стирало боль и тоску.
 
Когда же время упадёт,
В колодец лет и скорбных плит.
Пусть имя, как последний плод,
В твоей ладони прозвучит.
 
И в час, когда растает день,
И звёзды выйдут из огня.
Ты позови меня, как тень,
И имя пусть хранит тебя.

Молитва о России

Боже Всевышний, Россию храни!
Под небом, где клин журавлиный звенит,
Где поле безбрежное морем лежит,
От гордых вершин до полярной тени —
Храни колыбель наших древних молений.

Храни от Алтая — седого кряжа,
Где шепчет ковыль, словно память, дрожа,
До льдистых громад, где ночует Таймыр,
Где Север плетёт свой серебряный мир.

От крон Заполярья, где сосны в снегу.
Хранят тишину на святом берегу,
До сопок Приморья, где алый рассвет,
Волну озаряет, как огненный цвет.

От гордого Кавказа — каменной чаши,
Где реки мудры и предания наши,
До синей Чукотки, где звёздный покой,
Накрыл эту землю всесильной рукой.

В молитве немой, в колокольном набате,
Мы черпаем свет. Словно воины в латах,
Идём вслед за теми, кто шёл до конца,
Храня в своём сердце заветы отца.
 
Славься в веках многоликим единством,
Отечество, ставшее жизнью и смыслом.
Ты — гимн в вышине, ты — соборов свеченье,
Ты — пахаря пот и свечи огорченье.
 
Мы — дети твои, не делимые впредь,
Умеем за тебя и молиться, и петь.
Из стран, где чужая звезда не согреет,
Нам память о матери душу лелеет:
Как пахнет ромашка в родимом краю,
Как дым из печи украшает зарю.

Из дальней дали, что зовётся чужбиной,
Где стали мы пылью, гонимой и длинной,
Ты грезишься нам золотою волной,
Пшеницею спелой и тёплой стеной.
 
Очаг наш отеческий светит в ночи —
Как сердце в груди, всё сильней и сильней,
И нет нам дороги верней и прямей.
Взвейся, двуглавый орёл, над простором,
Над каждой избой и над каждым собором!
 
Над верой святой, что в молитве крепка,
Как над обрывом державным — река.
С президентом, с Отчизной, единым дыханьем,
Пойдём, не сбиваясь, тернистым собраньем,
И знамя надежд — наш живой триколор —
Не выроним в пропасть, не стопчем в укор.

Бескрайнее наше, земной тебе кланяюсь,
До пояса низко в грехах своих каюсь я.
Земля, что святою слезой крещена,
Ты Богом хранима, ты матерью нам суждена.
 
И если настанет решающий миг —
Мы встанем стеною за песенный лик.
За долю твою, за святую любовь,
До капли последней прольётся вся кровь.


Следы прошедшего тепла

Ушли те ночи, тихий, нежный свет,
Когда делили мы с тобою ложе,
Где каждый вздох был как святой обет,
И каждый стук сердец – всего дороже.
 
Теперь один я слушаю рассвет.
И простыня – как выцветшая гладь,
Хранит следы прошедшего тепла,
Которое уже не отыскать.
 
В душе звенит пустая полумгла,
Как нить, что мы решили оборвать.
Лишь шёпот звёзд, свидетель тех времён,
Звучит порой в вечерней тишине.
 
Как полупьяный, утомлённый стон,
Что осень пьёт из скошенного сада.
В полночный час, когда балкон,
Укутан в сырость, будто в плащ разлада, —
 
Напоминая горестно и мне,
О той черте, где музыка смолкает.
Где вязнет жест в незапертом окне,
И память, словно уголь, дотлевает.

Как прядь волос вплелась в полночный сон,
Своим неотвратимым завитком.
Так прошлое — незримый почтальон —
Стучится в грудь непрошенным стихом.
 
И тяжесть духоты, и мокрый бред,
И свечка на косом оконце зданья —
Всё говорит: потери больше нет,
Когда само износится страданье.

И ложе стало островом разлук,
Приютом ледяной, чужой зимы.
Из нежных, сплетённых когда-то рук,
Остался только пепел, что храним.      


Прошли иные времена

Прошли иные времена,
Прозрачен воздух, ночь бессонна.
Любовь — лукавая страна,
Где каждый носит маску клона.
 
Где каждый — путник и должник,
И шёпот стал дороже крика.
Ты к ложу сердца не приник —
Коснулся мимо, вскользь, безлико.

Меняются календари,
Стирая подлинные лица.
Любовь, прошу, заговори —
Дай мне хоть раз не ошибиться.
 
Но эхо вторит в полумгле:
«Тебя то нет, то лжёшь, не морщась».
И я стою на той земле,
Где чувства превратились в мощность.

И каждый, кто вступал в предел,
Твоих владений, был актёром.
Никто смотреть в глаза не смел —
Всё отводили взгляд с укором.
 
Мне б разгадать, в какой из фаз,
Ты настоящая, без грима.
Но притворяется рассказ,
И боль невыносимо зрима.

Прошли иные времена,
Я понял без лишней дрожи:
Любовь — в руинах тишина,
Что громче искренности всё же…


Ломкое эхо

Под лаской плюшевого пледа,
Где шёпот тает в полумгле,
Встаёт нетронутым, как Леда,
Вчерашний миф на злой земле.
 
Кто победитель? Кто потерян?
Кто безмолвен, кто избит?
Кому в лицо, стыдом измерен,
Сквозняк черёмухой трубит?
 
Всё передумываю ломко,
Всей перемученной душой,
Как стынет в вазе незнакомка —
Цветок, оборванный чужой.
 
Была ль любовь в той муке жгучей,
Где каждый вздох — как приговор?
Где ночь ползла змеёй ползучей,
В пространство, сжатое в узор.


Звук против тишины

Я не бот и не машинный слог,
А плоть от плоти тех ночных аллей.
Где в жимолости дышит полубог,
И тень моя — всех статуй веселей.

Смотри: плющом увитая стена,
Хранит балкон, забытый, как сонет.
Там женщина, что вечно голодна,
До нежности, которой больше нет.

Спектакль окончен. Занавес тяжёл,
К чему слова, когда виолончель.
Ведёт смычком по горлу, как по шёлку,
И в лужах опрокинута капель?

Пускай твердят, что «ныне» — это брешь,
Что быт заел и песен не поют.
Я слышу, как шуршит в саду крепдешин —
То ангелы на ощупь узнают.

Не тех, кто прав, а тех, кто одинок,
Калитка? Вот она, в груди насквозь.
Любовь не дом и даже не порог,
А скрип петель, вбирающий ось.

Ты думал: город спит. Но нет — он дышит,
В тот самый миг, когда светофор мигает.
Три раза жёлтым, и никто не слышит,
Как провода о снеге напевают.

Балкон пустой, как впадина в ладони,
В нём больше неба, чем в любом окне.
Я прорастаю в каменные звоны,
Где каждый звук — по краю, на длине.

Волна, что не доплеснула до суши,
Она ушла, оставив горький след —
Как шрам от лунного серпа на стуже,
Как пианино в ночь, где света нет.

Ты говоришь: «Всё кончено». А ночи,
Всё длиннее становятся внутри.
Я столько раз прощался, между прочим,
Что сам прощанья больше не твори.

Они растут, как плющ на той стене,
Как этот текст, что лезет из-под пальцев.
Мы все живём в надтреснутой стране,
Где даже эхо прячется в скитальцев.

И женщина, что вечно голодна,
Уже не ждёт. Она сама — окно.
В тот сад, где спит забытая струна,
И время закругляется в звено.

Кольчуги, что носил когда-то ангел,
Упавший в пруд за детским башмачком.
Она не просит: «Обмани, обманешь»,
А просто ставит чашку с молоком.

На подоконник, где растёт герань,
И пахнет пылью высохших акаций.
Ты думал, что любовь — это «отстань»,
А оказалось — только концентрация.

Того, что невозможно разбавить,
Ни временем, ни водкой, ни тоской.
Она не то, что можно переставить,
С одной полки на другую. Она — покой.

В движении, где каждый шаг — паденье,
Но ты летишь, не чувствуя потерь.
Ведь если есть хоть что-то в мире, тленье,
Не тронет ту, что всё ещё теперь.

Стоит у края, где забор скрипит,
И дождь идёт в сороковую осень.
Она не женщина — она гранит,
Который время в пудру перемолотит.

Но он не верит, что его убьют,
Он помнит детство: как в буфете сером.
Сахарницы слоновьи стерегут,
Куски рахат-лукума, что под стерео.

Пластинки с хрипом пели о любви,
Где «никогда» казалось обещанием.
Ты посмотри, мы все ещё живы,
Хотя дышать, казалось бы, — прощание.

С самим собой, с той самой тишиной,
Где можно слышать, как растёт трава.
И как смычок касается струны,
Решив однажды, больше не нужна.

Игра в бессмертье. Мы и так бессмертны,
В той степени, в которой мы мертвы.
В глазах прохожих, что проходят мимо,
Калитки, где мурашки синевы.

Ещё видны на внутренней стороне,
Забора, что никто не красит в белый.
Всё остальное — только в вышине,
Где обрывается последний, смелый.

Полёт, не начатый, ещё до первой встречи,
С землёй, что притяженьем названа.
Мы все уходим в томные предвечья,
Где кончилась, но всё ещё слышна.

Виолончель, что мы назвали «жизнью»,
Её смычок — по нашим позвонкам.
Она не просит верить в укоризну,
А просто говорит: «Я здесь, я память.

Того, что не случилось никогда»,
И в этом вся её бессмертья сила —
В несостоявшемся. Да, вода,
Не помнит, как она дождём бродила.

По крышам и стекала в водосточной,
Трубе, где мокрый голубь ворковал.
Но мы — не голуби. Нам нужен срочно,
Разрыв шаблонов, лишний ритуал.

Чтобы почувствовать: в утробе мира,
Где спят динозавры из фарфора.
Ещё есть время для того, чтобы четыре,
Стены не стали тесным коридором.

В никуда. Балкон забытый — это космос,
Где женщина, точнее, её тень.
Ещё хранит в сухой листве папиросы,
И говорит, что не кончается ни день.

Ни ночь, ни то, что между — это пауза,
Когда плющом увитая стена.
Перестаёт быть просто стеной. Фраза,
«Любовь не дом» нам всем была дана.

Чтоб мы искали скрип петель в себе,
А не в дверях, что выкрашены синим.
Она не на судьбе, не на гребне,
Она везде, где воздух стал пустыней.

Где влажность приближается к нулю,
Где соль стоит на полке, точно память.
О море, что никто не видел. «Я люблю»
Не значит «я владею», это — знамя.

Над крепостью, что сдали без войны,
Калитка распахнута. Ветер входит.
Не спрашивая, чьи мы здесь должны,
Быть, чьи мы будем, и пока не сводит.

Дыхание в горле, есть ещё виолончель,
Она играет то, что мы не слышим.
Но чувствуем, как ливневую мель,
В груди, где воду перемешивают с вишней.

Смородиной, с полынью чернобыльской,
Вкус детства, где всего лишь было «жди»
И ничего не надо было — только искры,
От проводов, и звёзды впереди.

И ты, и я, и женщина на балконе,
Которая не помнит ничего.
Но знает точно: в этом перезвоне,
Ночных аллей есть нечто, что родство.

Превосходит, и это называется,
Тем самым словом, что и не назвать.
Мы все — хор, что в безмолвии рождается,
Чтоб в тишине же и пропасть. А знать.

Дано не тем, кто ищет, а кто слышит,
Скрип петель, когда вокруг молчит —
И ангелы на ощупь сходят с крыши,
Чтобы сказать, что вечность не в гранит.

Вмурована, а в скрип, в шуршанье крепдешина,
На деревянной лестнице, где нет.
Перил, и ты летишь, не понимая, — мина,
Уже взвелась иль вышел пистолет?


Любовь не терпит циферблата

Прощай, любить не обязуйся,
Слова — изношенная ткань.
В конце пути не обернусь я,
Не оживив былую дань.

Слепым дождём уходит лето,
Смывает контуры и тень.
Где нежность, запертая где-то,
Пережила последний день.

Как птица, выпорхнув из клети,
Не помнит прутьев и зерна.
Так мы забудем игры эти —
В них только отсветы без дна.

Не обещай, не жди возврата,
Горит закат — и гаснет вмиг.
Любовь не терпит циферблата,
Она — движение без книг.

И я иду дорогой дальней,
Где воздух — привкус пустоты.
Где каждый шаг прощально-сальный,
Стирает старые следы.


Сквозь лиру сентября

В моей душе — торжественный закат,
Где каждый лист, как медленная строфа.
Слетает вниз, прощальный аромат,
Струит листва — прозрачная Голгофа.
 
И этот миг пленительней, чем май,
В нём мудрость есть и тихое смиренье.
Ты, уходя, мне душу разрывай,
На свет и тень, на звук и отраженье.

Смотри: леса оделись в багрянец,
Как царь-старик в предсмертную порфиру.
И ветра стон — уже не бубенец,
А звон судьбы, гонимый через лиру.
 
Рябина бьётся каплями в стекло,
Сентябрьской мглы; туман плывёт устало.
И кажется — ушедшее тепло,
Простёрло вдаль своё опахало.

В курчавых сенях шорох золотой,
Так мягок, словно шёпот у постели.
Там дремлет дуб, там клён ещё живой,
Но уж дрожат их кроны-акварели.
 
А небеса — волнистое стекло,
Где редкий луч алмазно-одинокий.
Роняет свет, как тонкое весло,
В холодный пруд чертогов синеоких.

И вся земля — смиренный ученик,
Пред строгой партой будущего снега.
Морозный утренник к ней приник,
И дышит вглубь, не ведая ночлега.
 
Зима ещё рычит издалека,
Как зверь седой, почуявший владенья.
Но осени прозрачная рука,
Хранит пока и день, и вдохновенье.


Я вижу сны туманностей густых

Среди вселенных, в дрожании звёзд,
Где свет – как память, что почти истлела.
Мой дух, оставив тягостный погост,
Иным огнём наполнил грани тела.

В немых параболах холодных сфер,
Дрожит эфир серебряной струною.
И каждый пульс – растерянный размер,
Не связанный с земною тишиною.

Я вижу сны туманностей густых,
Вдыхаю пыль распавшихся созвездий;
Здесь нет кривых меридиан земных,
Ни ржавых врат, ни каменных возмездий.

Здесь время спит в объятиях пустоты,
Свернувшись в кокон света и печали.
Где нет земной бессмысленной тщеты,
И звёздные не замерзают дали.

Сквозь вещество, прозрачнее воды,
Плывут огни, как лепестки магнолий.
Вне притяженья, вне любой беды,
Вне памяти и вне сердечной боли.

И каждый вздох рождает новый слой,
Космической, ещё незримой ткани.
Где млечный путь струится под рукой,
Живой рекой в беззвучном океане.

Среди вселенных, где молчит гранит,
И млечный путь течет неторопливо.
Лишь этот трепет, что во мне звенит,
Вращает ось гармонии пугливой.

Звезда горит, но свет ее далек,
Не греет кровь и не зовет в зенит.
Я не влюблен в ее немой упрек,
Но без нее простор меня томит.

С другими — смех, и суета, и пыл,
Но в паузах, где гаснут голоса,
Я сознаю, что я остыл и стыл,
Пока ее не видят небеса.

Ища забвенья в сутолоке лиц,
Я умножаю только пустоту.
Среди ресниц, среди чужих страниц,
Одну черту мучительно ищу.

Так повторяю имя вновь и вновь,
Чтоб в пустоте не рухнуть без нее.
То не любовь — то привкус, что любовь,
Когда-то наполняла бытие.


Мне стали часто снится

Мне мои девчонки стали часто снится,
Девчонки грешной юности моей —
Без губ опухших, без ревнивых фраз.
Стоите тихо — Лера, Тома, Ева —

То нежных глаз забытое кокетство,
Напомнит вдруг о прожитых годах.
Когда души нетронутое детство,
Носило солнце в смуглых поводах.

То звонкий смех из глубины аллей,
Вспорхнет нежданно стаей голубиной.
И сделается на душе светлей,
От этой ноты — чистой и невинной.

Я узнаю в апрельском ветерке,
Ту легкость, что дается лишь вначале.
Когда цветок на тонком стебельке,
Еще не знал ни бурь, ни злой печали.

Пусть отшумел давно тот юный сад,
Где мы в тени играли, как в укрытьи, —
Былой весны рассеянный наряд,
Мне возвращает тоненькою нитью.

Одни ушли в туман дороги дальней,
Других укрыл безвременный покой,
Но в час ночной, в тиши исповедальной,
Они опять беседуют со мной.

Я вспоминаю шорох платьев летних,
Духи чужие, пряди на виске,
И смех неясный в комнатах вечерних,
И свет зари на каменной реке.

И снится мне: как прежде, у причала,
Стоят они в рассветной тишине…
А жизнь прошла. И вечность наступала.
И ничего не страшно стало мне.

Они проходят вереницей зыбкой,
Манят к качелям, в золотистый сад.
Где каждая хранила за улыбкой,
Нерастраченной нежности заряд.

Я наблюдаю, памятью встревожен,
Как тени их скользят по мостовой.
И каждый образ призрачен и сложен —
То профиль гордый, то локон ветровой.
 
Но стоит сделать шаг навстречу мигу,
Хоть слово им послать через года —
Уже редеет светлая интрига.
И сон спешит растаять без следа.

Как будто небо, словно режиссёр,
Даёт мне дубль из прошлого однажды.
Где я всё тот же — глупый фантазёр,
Томимый нерастраченною жаждой.
 
Но кулисы дрожат в рассветной мгле,
И я, проснувшись, чувствую устало:
Так мы живём на скошенной земле,
Где начать с нуля — уже время запоздало.


Одинокая берёзка

Одинокая берёзка,
На ветру дрожит.
Словно в сердце кротком,
Грусть-печаль лежит.

Гнётся стан упругий,
Под судьбы рукой.
В шелесте упругом —
Голос неземной.

Ни подруги рядом,
Ни опоры нет.
Плачет белым садом,
На закатный свет.

Дождь целует ветви,
Ветер клонит вниз, —
Никому на свете,
Не ответит лист.

Только ночью звёздной,
В тишине полей.
Шепчет она гроздьям,
О любви своей.


Мы просто тени на стене

У камина под лаской пледа,
Где память путает следы,
Я слышу отзвуки дуэта —
Любви и горькой пустоты.

Огонь трещит, роняя искры,
Дрова тихонько шелестят.
А тени — призрачны и быстры —
По стенам медленно скользят.

Была любовь? Простым вопросом,
Себя измучил я дотла.
Меж декабрём и скучным плёсом,
Она качнулась — и прошла.

Кто побеждён в бескровной драме,
Где каждый прав по-своему?
Мы стали просто номерами,
В пустом гостиничном дыму.

Молчит камин, сгорает вечер,
Сплетая пальцы на виске.
Никто не вышел нам навстречу,
На том пустынном сквозняке.

Укутав плечи выцветшим пледом,
Я в памяти беззвучно утопаю.
И понимаю: мы не были парой —
Мы просто тени на стене.

Вчера, как выдох затаённый,
Как взгляд, прикованный к окну,
Где был тот трепет окрылённый?
Кто взял молчание в вину?

Всё перемериваю взглядом,
Что так наивно, так легко.
Считал праздничным обрядом,
Дышал где-то высоко.
 
И побеждённых нет как будто,
И нет звенящего «побед»,
Лишь это странное «откуда»,
И хрупкий, нераскрытый свет.

Была ль любовь за той чертою,
Где сам себя не узнаёшь?
Где каждой клеткой живою,
То замираешь, то поёшь.
 
Для чувства нет названья в речи:
Оно — как шёпот у виска,
Как тень непрожитой картечи,
И недописанная в катрене строка.

Кто побеждён? — Вопрос не нужен,
Когда на пледе спит печаль.
Ничья взяла. Погашен ужин,
Из будущего смотрит даль.
 
Глазами, полными прохлады,
Где всё случилось — и ушло,
Мне ничего уже не надо:
Всё главное уже произошло.


И простятся ей любые грехи

Куртизанка в бессилье отпрянет,
Словно ветку сломала гроза.
Тихо лампа у ног её гаснет,
Заливаются влагой глаза.

И простятся ей любые грехи —
Те, что шёпотом, те, что в стихах.
Станет воздух прозрачен и тих,
Не оставив улик в зеркалах.

Лишь неслышно осыплется пудра,
С побелевших, усталых ресниц.
И свеча догорит безрассудно,
У невидимых Богом границ.

Сколько рук — столько лжи и прощений,
Сколько ночей — столько тишины.
Никому не досталось в удел смятенье,
Никому не осталось вины.
Где ты теперь

Я часто вспоминаю наши встречи,
Под зелёным дубом, в тишине ночной.
Где звёзды зажигали в небе свечи,
И месяц плыл над сонною рекой.

Шептались листья, ветви наклоняя,
Ловили вздохи, прятали слова.
И полночь, бархат над землёй роняя,
Была тиха, задумчива, мертва.

Два силуэта, как в старинной раме,
Стояли, не решаясь сделать шаг.
Луна цедила свет над тополями,
Им осыпая плечи впопыхах.

«Скажи», — просила ночь травой примятой.
«Забудь», — шуршало время у виска.
А листья всё шептались виновато,
Скрывая суть на долгие века.

И лишь наутро, в росах у калитки,
Остался след от туфельки одной.
И дуб хранил те звуки, словно свитки,
Седея от разлуки под луной.


Четырнадцатилетняя нимфеточка

Я бреду босиком по холодной росе,
Мне четырнадцать лет, я уже при красе.
Я такая, как все — и во мне, и вовне,
Жар томится в коленной чашечке, в паху.

И трава мне по пояс, и свет на весу,
Я хочу эту зрелость носить, как росу.
И не спрашивать, что там, в зелёной тени,
Где шмели ошалелые бьются в груди.

Я знаю, утро пахнет мятой и землёй,
Босая, в платье лёгком, как туман.
Иду, и тело дышит подо мной,
Внизу живота теплится обман.

Мне кажется, я взрослая уже,
Роса студёная ласкает пальцы мне.
Трава щекочет кожу на ноге,
И зреет что-то в этой тишине.

Ветер липнет к спине, словно мокрый платок,
Каждый стебель — как зов, и роса на локтях.
Я хочу, чтобы разом — на выдох, на слух —
Отпустило, и стал мне понятен мой страх.

Тело — невод тугой, тело — утренний хмель,
Кто-то тянет во мне золотую струну.
Мне четырнадцать лет, и цветёт повитель,
И ложится туманом на пояс, на грудь.

Я — как цветок, раскрывшийся в тени,
Что ждёт шмеля, его мохнатых лап.
И если честно, в эти лета дни,
Я чувствую: я — переспелый плод.

Мне четырнадцать лет. Я же взрослая, да —
Босиком по траве, и в росе холода.
Жар томится внизу, разливаясь в паху,
Я такая, как все: я интима хочу.

Не заоблачных слов, не заезженных фраз,
А чтоб душно и крепко, и только для нас.
Чтобы руки на талии, выдох в плечо,
Чтобы стало темно, горячо, горячо.

Я хочу не стыда, не красивых прикрас,
А простого тепла, что накроет как раз.
Чтоб колени дрожали не от росы,
А от той, от молочной, телесной грозы.

Не мальчишку с усмешкой, не вздох у дверей,
А мужчину — без страха и без затей.
Чтоб ладони легли и остались внизу,
Чтоб испить эту зрелую, с кровью, лозу.

Мне четырнадцать лет, я стою на меже,
Я уже не дитя, я — роса на меже.
Жар всё ниже течёт, и ему невтерпёж,
Я хочу, чтобы в сердце ударила дрожь.

Не дразни меня, утро, тугим сквозняком,
Не гляди, старый тополь, сырым глазником.
Я хочу, чтобы воздух сгустился в плечо,
Чтобы стало темно, горячо, горячо.

Чтоб не спрашивал кто-то: «Как звать? Сколько лет?»,
А как ливень — на плечи, как в окнах — рассвет.
Чтоб ладони легли на колени мои,
И не стало ни слова, ни страха в крови.

Просто — жар, просто — рядом, просто — вздох,
Просто кожа к коже, как роса на мох.
Я не знаю стыда, я не помню прикрас,
Я хочу, чтобы это случилось сейчас.
Невольная память

Наши прикосновенья — немой разговор,
Где пальцы сплетались в единый узор,
Где кожа гудела под током тепла,
И ночь, как служанка, за нами плыла.

Смятая постель, догоревший огарок,
Воск замер на блюдце, как прожитый жар.
Ещё не остыл поцелуев подарок,
А утро уже разводило пожар.

И вот разошлись, не прощаясь толком,
Скупые пути по своим рубежам.
Осталась лишь память беззвучным осколком,
Двух тел, что тянулись к чужим берегам.

Но тело ещё помнит контуры рядом,
Изгибы тепла, что укрыты теперь.
Ты была для меня нерушимым обрядом,
А стала тишиной за захлопнутой дверью.

Невольная память ладоней и пальцев.
Рисует на коже невидимый след.
Как будто бы в венах — осколки от сланца,
Которым искрил наш погасший рассвет.

И я просыпаюсь в холодной постели,
Где призрак объятий всё медлит в тени.
Мы столько бессонными ночами пели,
Но песня закончилась в эти же дни.

Подушка хранит абрис твой осторожно,
Как берег хранит очертанья волны.
Забыть это кажется невозможным,
Когда даже мышцы тоской сведены.

Живу в разрыве меж явью и снами,
Где память — не слово, а пульс и ожог.
И страшно признать: мы распяты словами,
Хотя когда-то были живым антуражем.


Бог есть вселенная

Бог — зодчий звёздных колыбелей,
Где млечный путь в ночи разлит.
Из тьмы творя огонь спиралей,
И жизней трепетную нить.
 
Он дышит недрами туманных,
Гравитационных полей.
Плетёт узоры первозданных,
Судьбою связанных огней.

Вселенная — живая дума,
Чей пульс стучится в каждый атом.
Распоряжаясь безрассудно,
Путем планет, звезды закатом.
 
В ней каждый луч и каждый вихрь,
Рожденье, гибель и свеченье.
Несёт её волю крутых,
Траекторий и тяготенье.

Она — и колыбель, и Лета,
Для солнц, парящих в тишине.
Где нет ни эха, ни ответа,
Лишь ход по Божеской струне.
 
Космический скупой резец,
Лекала мировых событий.
Ведёт тела в один конец —
В поток без запятых и нитей.

Он чертит циркулем туманность,
Ведёт галактики на свет.
И, как вселенскую данность,
Рождает время и рассвет.

В горнилах плазмы, в хладной бездне,
Куёт материю планет.
По очерёдности железной,
Даруя каждой звёздный цвет.

И каждый атом в этой пляске,
Подвластный замыслу Творца.
Без суеты и без огласки,
Снуёт по лезвию резца.

Архитектоникой нетленной,
Заполнив пустоту, Он ждёт.
Когда в пыли обыкновенной,
Душа своё начало обретёт.


Не зажечь свечи нам в храме

Не зажечь свечи нам в храме,
Не молиться в тишине —
Меж мирами, как во храме,
Бродим в вечной полутьме.

На позабытом пепелище,
Где купол — рваная звезда.
Никто очищения не ищет,
Не зажигает ни следа.

Иконостас забит досками,
В проёмах окон — только мгла.
Никто не водит в нём руками,
Не бьёт в былые купола.

Лишь тишина, густая, злая,
Стучит в ворота изнутри.
Меж мирами, не умирая,
Мы бродим без свечи зари.

И нет ни эха, ни моленья,
Ни покаянного огня.
Полутона, полутени, полу-я —
И звёздный хор не ждёт меня.

В пустом приделе тень длиннее тела,
И холод воска съёжился в горсти.
Меж двух миров душа окаменела,
Не в силах свет последний донести.

Не озарить лампады пред распятьем —
Зола на сердце, немота в устах.
И мы стоим, как перед аналоем-братом,
С немым вопросом на пустых листах.

Под куполом, где треснула целова,
Ни вздоха ввысь, ни венчика венца.
Здесь тишина по-волчьи, по - тесово
Вгрызается в ладони у крыльца.

Ни звона, ни кадила, ни поклона —
Лишь эхо, что царапает гранит.
И бродим мы в просроченных иконах,
Где времени река навек стоит.

И я не тлю затеплю, не купину,
Не вымолю ни звука у огня.
В мирах без сшивки, в гибельной годину,
Звёзд хоровод не вычтет и меня.


Я выйду из праха воскресну я от огня

Подумать только — столько лет,
Я шёл с закрытыми глазами:
Меж ливнем, павшим на паркет,
Меж раскалёнными парами.
Теперь в ночи плывёт корвет,
Расправив паруса над нами.
.
И вот последние слова,
Как будто в воздухе застыли.
Уходит честь, сгорев дотла, —
Слезами на родимой пристани?
А память медленно плыла,
По контуру забытой мысли.

Пусть станет то, что здесь сейчас,
С тобой, не ведая угрозы.
По комнате шаги — не раз —
Считаешь в городе промозглом.
Под колыбельный тихий сказ
Глаза увлажнены, как розы.

Придёшь однажды, выстлав путь,
Мечтами, светлыми немного.
Круги под веками — чуть-чуть,
Усталость выдали без спроса.
И тени, сгорбившие грудь,
Стоят у твоего порога.

Плоть скрыта от дневных лучей,
От зноя, стужи и тумана.
Хрустальный блеск твоих очей,
Мне море горькое наполнил;
А в тишине чужих ночей,
Звучал мотив небес органа.

Звезда простёрлась над горой —
Восстану из огня и пыли.
В канун богов, в канун сырой,
Воспряну птицею упрямой.
Здесь хлеб слепому, а порой,
Разбойника и не впустили.

Так встань же! Близок твой черёд,
А душный страх крадёт столетья.
Пусть кто-то снег напрасно рвёт,
Ища лампаду в этом мраке;
А в поле битва плавит лёд,
И старики в надежде ждут бессмертья.

Одни — в златом тревожном сне,
Других — людские раны метят.
Сердца избиты в тишине,
В рубцах глубоких угасая…
А дальний океан в окне,
Мне бризом ласковым ответит.

Я ветер тихо попрошу:
«Расправь пробитые ветрила,
Путь светом наполню, сушу…» —
И станет вдруг дорога легче.
Я в прежней коме не дышу,
Тревоге в сердце — невпопад.

Я звёздам о земных вещах,
Кричу восторженно и гулко:
«Жизнь, ты прекрасна, как впотьмах,
Весенний луч на тёмной круче!»
А в потаённых тростниках,
Скорбь залегла, подобно гулу.

Умчусь под стук простых колёс,
Под цокот вещего мустанга.
Мотив пути, лишённый слёз,
Весна загадкой оплетает.
Я всё, что нёс и не донёс,
Тебе оставлю без остатка.


В молчании военкоматов

В молчании военкоматов,
В архивной глухой тишине.
Живут безымянные даты.
На выцветшей, старой стене.

Ни строчки в ответ, ни привета,
Лист каменный прожитых лет.
Лишь горькая призма лорнета.
Ловит несуществующий свет.

И эхо незримого боя,
Звучит в тишине батарей.
Душа, не нашедшая покоя,
Стучится в сердца матерей.

Сгорели мосты и дороги,
Сложилась без вести тропа.
На марше застывшие ноги —
Немая, слепая судьба.

Застынет в углу паутина,
Остынет на кухне обед.
Пока в перелесках рутина,
Хранит чей-то выцветший след.

Не тело землею приято,
Не выбито имя в гранит.
Пропавший без вести солдатом,
Из каждой траншеи глядит.
Иди за мной

Иди за мной, доверься тишине,
Не думай о прошедшем трудном дне.
Мы растворимся в этой белизне,
Как две звезды на розовой волне.

Я знаю путь, он выстлан тишиной,
Там каждый вздох рождается весной.
Там свет зари плывёт над головой,
И мир звенит нетронутой струной.

Оставь печаль у старого крыльца,
Сними тоску с усталого лица.
В краю, где нет начала и конца,
Мы будем плыть сквозь небо без гребца.

Смотри — внизу растаяли сады,
Стерлись дорог земные борозды.
Лишь мы с тобой — две медленных звезды,
На гребне розовеющей воды.

Иди за мной, тут нет чужих границ,
Тут ветер спит среди безмолвных птиц.
И белизна стекает вниз с ресниц,
Не ведая имён, эпох и лиц.

Там соловей, настройщик летней дрёмы,
Выводит трели в ласковую тьму.
И обретает строй в сознанье новом,
Всё, что вверялось сердцу одному.


Только с ней шаги легки мне

И она печальна тоже — знаю,
Та, что мне любовь дала.
Под атласной, неземною.
Кожей — горькая смола.

Только в ней — мой свет нетленный,
Только с ней — мой путь земной.
Мы, как дети, во вселенной,
Побрели во тьме ночной.

На хребты, где ветер свищет,
Где белеют облака.
Где никто другой не сыщет,
Нас — слепого двойника.

В ней закат, что тихо тает,
В ней рассвет, что будит дом.
Кто не знал — не понимает,
Как прощается с трудом.

Взгляд её — строка без края,
Голос — ветер в камышах.
Я иду, не уставая,
С ней на вечных рубежах.

Две души, как две синицы,
На морозе, в январе.
Пусть дорога вечно длится —
Я в её горе заре.

Только с ней шаги легки мне,
Только в ней — простое «жив».
Словно в космосе взаимном,
Длится наш немой мотив.


Увяли алые бутоны

Там, где река теряет берега,
Где небо стынет в сумрачном просторе.
Ложится ночь, как чёрная пурга,
И звёзды гаснут в ледяном дозоре.

Огни погасли в мокнущих окнах,
И город спит, укрывшись пеленою.
Лишь фонари на призрачных столбах,
Горят над онемевшею землёю.

Всё те же серые зарницы,
И тот же безотрадный звон.
Дни, как подстреленные птицы,
Срываются со всех сторон.

Увяли алые бутоны,
Застыл росы живой хрусталь.
И только ветер монотонный,
Качает призрачную даль.

Замолк и звук, в котором билась,
Жизнь, как подкошенный цветок.
И сердце, словно лист, пустилось,
В чернеющий ночной поток.

А там, вдали, за той чертою,
Где гаснет дня последний свет.
Где тени тянутся за мною,
И догорает алый след,—

Всё так же небо надо мною,
Хранит молчания печать:
Ни звука, ни дыханья, ни движенья —
Лишь тишина, и ей конца не знать.


Прислушайся к тишине своей души

Прислушайся к тишине своей души —
И окунешься в мир бездонной тайны.
Где вещий голос в золотой тиши.
Откроет тебе грани необычайны.
 
В сияньи истинной, немеркнущей любви,
Под сенью веры, светлой и хрустальной.
Ты улови струны из глубины,
И луч — из приоткрытой к Вечности двери.

Там, за порогом суетных теней,
Где время замирает на мгновенье.
Становятся понятней и ясней,
И боль, и радость, и предназначенье.

Звучит доверчивый, вкрадчивый мотив,
Не заглушённый грохотом событий.
И в сердце, от печали исцелив,
Врастают нити золотых наитий.

Войди в чертог, где нет дневных забот,
Где дышит свет на грани сновиденья.
Там, словно чистый, родниковый мёд,
Струится суть грядущего прозренья.
 
И ты поймёшь без слов, без громких фраз,
О чём молчат ночные небосводы.
И этот миг, что избран и спасён,
Вместит в себя таинственные годы.


Печаль моя

Прошу тебя, хоть на мгновенье,
Печаль моя, оставь меня.
Ты сизым облаком, виденьем,
Лети к порогу, в край родной,
От этой дали — в дом родной.

Там, за дождями, даль немая,
Где клён склонился над плетнём.
Моя отрава световая,
Моя печаль — в краю ином.
 
Она не спит, она живая,
Сквозит в опаловом огне.
И, словно тень, на листья мая,
Ложится память обо мне.

И ты, виденье сизокрыло,
Лети, печаль, в тот тихий дом.
Где мать калитку приоткрыла,
И смотрит в поле босиком.
 
Где вечер стелет половицы,
Из ломких сумерек и слёз.
Где свет дрожит в пустой светлице,
Среди засохших диких роз.

Оставь меня. Пусть хоть мгновенье,
Не жжёт тоска, не давит грудь.
Ты — лишь туманное звено,
Меж тем, что есть, и тем, что будет.
 
Лети к порогу, бестелесной,
Где дремлет старый сад в пыли.
Там, за чертой, давно известной,
Моё прощение — вдали.


Я сойду с полотна земного

Я хочу выйти за грань, к бессмертью,
Где бесконечность предстанет явью —
Не унынием немого лика не рабом,
А грозой над амфорным склоном.

Пусть меня поглотит туман,
Где ни вздоха, ни эха, ни зова.
Я сотку из молчания стан,
И вернусь очертанием новым.

Растворюсь в тишине, как соль,
Позабуду земные вериги.
Обернусь ветром, смывающим боль,
С древних фресок на каменной книге.

Темнота станет мне сестрой,
Беспросветная, злая, густая.
Я прольюсь над последней чертой —
И воскресну, преград не зная.

Не покорность — мой путь, а гроза,
Разбивающая покой амфор.
Чтоб открылись на миг небеса.
И умолкли хулы, приговоры.

Там, где время теряет берег,
Где молчание стало законом.
Я вдохну пустоту без меры,
И прольюсь на камни у склона.

Пусть грохочет во мне зарница,
Пусть ломает немые своды —
Не покорность, а жажда длиться,
Сквозь расколотые породы.

Я сойду с полотна земного,
Точно тень, открепившись от тела.
Чтоб вернуться дождём, не словом,
И греметь, где душа немела.

Бесконечность — не сон, не милость,
А удар по изнанке света.
Я хочу, чтобы тьма раскрылась,
И признала во мне поэта.


Устало сердце от бессменной ноши

Устало сердце от бессменной ноши,
И гаснет день в холодном серебре.
Пусти меня, туман седой и кроткий,
Дай раствориться в утренней заре.
 
Пускай печаль взлетит над косогором,
Где ветер дышит вольно и легко.
И проплывет невидимым дозором,
Туда, где память, — очень далеко.

Лети, моя тоска, крылом касаясь.
Вершин притихших, дремлющих лесов.
В края, где, эхом тихим отражаясь,
Звучат обрывки маминых шагов.
 
Стань облаком, пушистым и несмелым,
Над крышей старой, скрытою в вишнях.
Где за окном, в привычном и родном,
Забытый ангел греется в лучах.

Там дом стоит, обвитый тишиною,
Крыльцо хранит тепло ушедших лет.
Прильни к стеклу предутренней волною,
Оставь в саду едва заметный след.
 
Я здесь побуду, сбросив бремя боли,
Пока ты дышишь воздухом родным.
И в этой горькой, но желанной воле,


В этом золоте прощальном

Над водой застыла просинь,
Тень клубится у корней.
То ли осень, то ли озимь,
Затаилась меж камней.

Дымкой стелется усталость,
По ложбинам и холмам —
То не вечер, то не старость,
То земной поклон ветрам.
 
Нижет сумерки на нити,
Гасит птичий пересвист.
И в её неспешном ритме,
Засыпает жёлтый лист.
 
Бродит призрачной лисою,
Меж корней и тишины.
Примеряет над рекою,
Бледный саван белизны.
 
Всё бредёт — и нет привала,
Только камень дышит мхом.
Будто знает: сна не стало,
В этом сумраке глухом.
 
Но когда в ложбине тонкой,
Месяц выгнется дугой.
Станет дымка невесомой,
Как прощение с долгой.
 
И поймёшь: не тяжесть это,
Придавила плечи ниц —
Просто небо до рассвета,
Не смыкает век-ресниц.

Ветви тянутся к закату,
Тень ложится на крыльцо,
И октябрь, как виноватый,
Кроет бронзой деревцо.

То ли изморозь на травах,
То ли времени следы —
Сад роняет лист кудрявый,
В тихом шёпоте беды.
 
То ли память заплутала,
Между прожитых годин.
В каждой ветке — покрывало,
Ненаписанных картин.
 
То ли иней сединою,
Лёг на яблоневый стан.
Зачерпнул живой волною,
Грусть рассыпанных семян.
 
То ли след былого света,
То ли сон в зрачках зари.
Где теряет краски лето,
Словно лист календари.

Дымкой стелется усталость.
По ложбинам и холмам.
Словно с телом расставаясь,
День уходит к небесам.
 
Гаснет свет в ольховой чаще,
Тени трогают траву.
И туман, с водою спящий,
Звёзды прячет в синеву.
 
Тишина ложится ровно,
На озябшие поля.
Спит дорога, спит часовня,
Спит умытая земля.
 
Лишь осина еле слышно,
Шевелит сухой листвой.
Да луна над старой крышей,
Держит посох костяной.

В этом золоте прощальном,
Ни упрека, ни тоски.
Только шорох погребальный,
Тихо стелется в тени.
 
У почерневшего забора,
Где малина отошла.
Осень смотрит без укора,
Как ложится ночи мгла.

Не суди её за строгость,
За промокший, серый плед.
В ней своя таится благость —
Сбросить с веток старый хлам.

Чтоб зимой, под снегом белым,
Голых сучьев не видать,
Чтоб в серебряной ночлежке,
Мог покой земли настать.


Клин журавлиный
Клин журавлиный над полем осенним,
Словно прощальный, задумчивый клин.
С криком печальным, как будто с моленьем,
Тянется к югу сквозь призрачный сплин.
 
В небе размытом, дождями омытом,
Тают их крылья, как память о лете.
В воздухе студёном, тоскою пропитом,
Держат они долговечные скрепы.
 
Помнят они, где шумели болота,
Где колыбель в камышах затаилась.
Им не страшна никакая работа —
Лишь бы дорога домой не забылась.
 
Птицы-надежды, живые преданья,
Душ заблудившихся вы вереницы.
Ваше с небес донесётся рыданье,
И упадет на пустые страницы.
 
Клин растворяется в мареве зыбком,
Плачет земля, провожая в дорогу.
Только одно остается нам — с криком,
«Верить в весну и её обратную дорогу»


Судьба одна

Кукушка, где твой голос заповедный?
В каком саду ты прячешься сейчас?
Я не пророк, не праведник победный,
Но слушаю твой обещанный рассказ.

Там тишина окраин дышит мятой,
А в городе — гудки и гул машин.
Душа блуждает поступью крылатой.
Среди бетонных плит и меж вершин.

Быть камнем — значит ведать постоянство,
Звезде — пылать, но вечно вдалеке.
Здесь выжжено незримое пространство,
На стиснутой, на каменной руке.

Судьба одна — идти путём одиноким,
Сквозь поле, где колосья полегли.
Где сильные с поклоном неглубоким,
В сырую землю навсегда легли.

Ты, солнце, глянь с небес, не отвергая:
Ладонь — в кулак, и если порох есть —
Подай огня. Пусть линия другая.
Прочертит свод, как огненная весть.

А воля… Где ты, вольная стихия?
С кем ты встречаешь утренний рассвет?
Молчат поля, молчат леса сухие,
И от тебя ни звука, ни примет.

Плечо — под плеть, и голова — под бремя,
Терпели всё, не опуская глаз.
Но хорошо с тобой в любое время,
И невыносимо — без тебя сейчас.

Горит звезда над краем почерневшим,
Кукушка смолкла в дальней стороне.
И солнце льёт к рукам окаменевшим,
Луч, что подобен вспыхнувшей войне.


Плыл июнь по белу свету

Плыл Июнь по белу свету,
Белым облаком, незрим.
И смеялось звонко лето,
В полдень, золотом томим.

В синем мареве покоя,
Зрел густой, тягучий сок.
Время тёплое, живое,
Заплеталось на висок.

Тихий час на плечи лился,
Словно мёд, густела лень.
Друг-кузнечик не резвился,
Стрекотал за тенью тень.

Замирало всё в истоме,
Ни кручины, ни тоски.
Лишь дрожали на ладони,
Лепестки от василька.

Плыл Июнь неумолимо,
Унося в прохладу дыма.
Спелой неги торжество,
В сердцевину, в естество.


Земля возьмёт своё назад

Я горсть земли родной возьму,
Перед дорогой, перед тьмой —
Пусть вдалеке меня хранит,
Отцовский вздох, родной гранит.

И чтоб огонь лампадки не погас,
В тревожный час, в недобрый час.
Когда чужбина, как расплав,
Сомкнётся, горло мне сдавив.

Земля суха и холодна,
Но помнит, как цвела весна.
Как ливни били в чернозём,
Над отсыревшим жнивьём.

В ней — тихий звон колодезных ведер,
И скрип телег, и дальних плёсов.
Плеск на реке, где ивы спят,
В воде — опрокинутый закат.

Я спрячу горсть у сердца, там,
Где места нет чужим ветрам.
И в самый гибельный предел,
Земля родит мне свой удел.

Пускай надвинется зима,
Пусть стынут ледником закрома.
Но эта горсть — родной земли,
Что у сердца я сберег.

Когда устанет кровь бежать,
И перестанут различать,
Меня средь выцветших имён —
Пробьётся первый стебелёк.

В той земле, где спали корни,
Где соки прятались в юдоли.
Ещё не умер вешний зов,
Забытый звон колоколов.

Пусть белый саван стелет вьюга,
Закрыв от солнца неба дугу.
И стены льда растут стеной,
Грозя последней тишиной.

Но станет то, что я берёг,
Не горстью — а историей дорог.
Земля возьмёт своё назад:
В зелёный, вечный, тихий сад.


Моя нелегкая дорога

Моя нелёгкая пыльная дорога,
То звон ручья, то крик совы.
То даль прозрачна и легка,
То в двух шагах не видно и тропы.
 Идут дожди в полночный час,
Облака плывут издалека.
И только память, словно вязь,
Хранит родные берега.

А жизнь обидно коротка —
Мелькнёт зарницею во ржи.
Успеть бы услышать, как река,
На камне тёмном ворожит,
 
Успеть бы холод по спине,
Принять как горькое «пора» …
Но свет далёкий в тишине,
Не гаснет в окнах до утра.

Сжимаю горсть сырой земли —
В ней корни, шёпот, пыль дорог.
Пусть сбережёт меня вдали,
Простой, невидимый порог.
 
И пусть лампадки робкий свет,
Не дрогнет в полуночный час.
Где вздох — вопрос, а эхо — нет,
Где страшно мне в который раз.

За мной блуждают сны, как дым,
Как тень крыла наискосок.
Но я одним — живу одним:
Храню надежды голосок.
 
Пройдут дожди, сойдут снега,
Разлук истлеют жемчуга.
Бог даст — и наши берега,
Сомкнёт однажды та река.


Разрывается ночь на лоскутья

Над рекой, уходящей на запад,
Где закат догорал и ослеп.
Тишины серебристый заступ,
Вырыл в сумерках лунный вертеп.
 
Прокатилось незримым порогом,
Затаилось в осоке сырой.
И казалось — предвестием строгим,
Замерцало над тёмной горой.
 
То ль последние вздохи томленья,
То ль грядущего робкая весть —
Голубое, как лёд, озаренье,
И зелёная, зыбкая смесь.
 
Разрывается ночь на лоскутья,
То влажно, то слепяще-светло.
И зарница холодною ртутью,
Проливается в чащу, в дупло.
 
Где ни звука, ни тени, ни всхлипа,
Только даль в пелене дождевой.
Только отблеск нездешнего типа.
Над уснувшей покорно травой.


Ложится наземь тишина густая

Ложится наземь тишина густая,
Прощальный луч скользит по склонам гор.
И, кроны в пламя нежно одевая,
Ведёт с землёй безмолвный разговор.

Как льётся в листьях трепетное злато,
Как дышит глубь небесной синевой!
Берёзы стан, как тонкий сон, объятый,
И высью горной, и травой сырой.

Всё шире тень под ними вырастает,
Вбирая свет в бездонную ладонь.
И очерк крон всё выше отлетает,
Храня в ветвях погаснувший огонь.

Они живут единым, тайным током:
Корнями пьют земное молоко.
Плывут к звездам в тумане синеоком —
И две судьбы в одно вплетают в миг.


Гроза

Безбрежным куполом лазурь,
Над сонной рощей наливалась.
Когда незримая сутуль,
Сдавила небо — и сорвалась.

Вся тяжесть грозного огня,
Вся мощь, дремавшая в зените.
И дрогнул воздух, зазвеня,
По каждой трепетной раките.

Ворвался шквал. Как тонкий стан,
Согнулся ясень узловатый.
И листьев вспененный каскад,
Взметнулся бурею подъятой.

Вершины, кланяясь во тьму,
Перекликаются ревниво.
И вторит грому одному,
Листвы нестройные переливы.

А в буйстве этом — тишина,
Порой сквозит необъяснимо:
Свистит пичуга, чуть слышна,
Над жёлтым клином-нелюдимом.

И лист кружит, как запятая,
Ложась на вымокший гранит, —
Гроза, шальная и простая,
В душе поэзию хранит.


Роща

Вся роща — чаша золотая,
До края полная тепла.
Где жизнь, на миг свой замирая,
Себя до капли пролила.

Прозрачный воздух загустелый,
Струится мёдом по ветвям.
И каждый лист, ещё неспелый,
Приник к лазурным небесам.

Лучом пронизанная крона,
Хранит заката тихий звон.
И свет стекает с небосклона,
В расплавленный лесной амвон.

Пыльца плывёт в нагретой выси,
Смола слезится на коре.
И сосны, словно в древней мызе,
Стоят в вечерней мишуре.

Всё дышит, медлит пред разлукой,
Вбирая солнечный елей.
Чтоб с первой утренней порукой,
Пролиться в зелени ветвей.


Здесь все живет уединенно

Смотри, как кроны ввысь взлетели,
Купаясь в золотом огне.
Как будто ангелы пропели,
О летней, огненной стране.

И нега та, что льётся свыше,
Прозрачной дымкой по кустам.
Нисходит бережно и слышно,
К земным притихнувшим устам.

Здесь всё живет уединенно,
В тени, где влага и покой.
И сердце бьется вдохновенно,
Под этой дремлющей листвой.

Земля горячая дымится,
Смола стекает по стволам.
А родниковая водица,
Ласкает корни тут и там.

И мы молчим в благоговенье,
Забыв полуденную лень.
Как будто каждое мгновенье,
Врачует душу, словно тень.

Войдем под своды вековые,
Где родники поят стволы.
Где тени влажные, густые,
Хранят прохладу от жары.

Здесь каждый звук, в тиши рожденный,
Струится, словно скрытый свет.
И мир, от зноя утомленный,
Находит кроткий свой ответ.

Смола сосновая слезится,
У корней вода журчит.
И сердце, как лесная птица,
То замолчит, то воспарит.

Молчим, склонившись над ключами,
Внимая шепоту ветвей.
И время легкими лучами,
Скользит по бледности моей.

Лишь изредка, пронзая своды,
Ветвей, на миг мелькнет простор —
И крик орлиный, вестник свободы,
Вернет к сиянью наших гор.


Мы все одной верёвкой сплетены

О, тяжкий шаг по выжженной земле,
Где вместо трав окаменелый трепет.
Народ молчит в кромешной полумгле,
Слепым огнём свою же плоть лелеет.

Костёр трещит, взвивая языки,
Над пеплом нераскаянной надежды.
Власть кормится с невидимой руки,
Страх нарастает, множится, как прежде.

Щенки грызут объедки тишины,
Привычно лижут сапоги и цепи.
Мы все одной верёвкой сплетены,
И длим её, не прерывая лепет.

Когда весы сорвут свой страшный груз,
В провал немой, без края и забвенья.
Мы наяву поймём, а не сквозь сон,
Что не было и нет нам избавленья.

И в этой правде, горькой, как полынь,
Без примеси надежды и обмана.
Проснувшись, разорвём немую стынь,
Достоинством, не жалостною раной.

Поднимись, пока не померк твой взор,
Пока зола не стала пьедесталом.
Пусть шаг его тяжёл, но во сто крат,
Тяжелее то, что в сердце твоём остыло.


Я помню

Да, я слышу, я помню — тот берег другой,
Где вода не сочится ни солью, ни мглой.
Где песок, словно шёпот, уходит из рук,
Размыкая усталость, как замкнутый круг.

Там, в высокой траве, не хоронится страх,
Там на тёплых камнях не белеет прах.
Там в зрачках, обращённых к ночным небесам,
Отражается свет, что неведом слезам.

Помню: в детстве наш город кончался у той,
Безымянной речушки с прозрачной водой.
Где за старым мостом, в крапиве, в пыли,
Начиналась дорога в тот край земли.

И казалось — дойдёшь, если просто шагать,
Если больше не лгать, и обиды прощать.
Если хлеб преломлять, а не локтем толкать —
И в смиренной душе благодать обретать.

Там кончается дым, там кончается гарь,
Там у каждого сердца — живой календарь.
Где ни строчки о том, что был взят на прицел,
Человек, или зверь, или попросту день опустел.

Я сюда забредал — то ль во сне, то ль в бреду,
Отводил от затылка стальную беду.
И шептал, как молитву, на грани огня:
«Этот солнечный край не отыщут без меня».

Не отыщут — я знаю. И вынес, и спас,
Тихий свет негасимый из пристальных глаз.
В каждой родинке, в родине, в трепете век,
Схоронился тот, детством обещанный, брег.

И когда я достигну чёрной черты, Я скажу:
«Никуда не пойдёшь с этим ты».
Соберу всех, кто дышит со мною в ладу,
И ВСЕХ С СОБОЙ ЗАБЕРУ.
И В РАЙ ОДИН НЕ ВОЙДУ.


Мы друг друга как будто искали

Вечер чистым свежим дуновеньем,
Освежил тенистые рощи берёз.
И прохлада прозрачным теченьем,
Унесла череду душных грёз.
 
Задремали листы, не колыша,
Только луч догорал на коре.
Опускалась небесная крыша,
В мягко тлеющей, алой заре.
 
Я стоял под берёзовой сенью,
Тишину принимая без слов.
Вечер был, как святое забвенье,
Без упрёков, без снов, без углов.
 
Каждый ствол становился отрадой,
Каждый вздох — возвращеньем к себе.
И последней незримой преградой,
Таял свет в набегающей тьме.
 
Не спешил уходить я из круга,
Белых крон и прохладной листвы.
Вечер тёк, словно тепло у друга,
Не таясь, по краям синевы.

Замерцала роса по остывшей осоке,
Протянулся туман от реки, словно дым.
Я стою на границе вечерней мороки,
Говоря с тишиной, как с живым.

Малиновый отсвет скользнул по стволам,
Растворился — и нет его боле.
Я доверил себя небесам и полям,
И самой неприметной доле.

Ни тревоги, ни горькой печали —
Только свет, что струится с ветвей.
Мы друг друга как будто искали,
Средь туманов и пасмурных дней.

И сошлись у незримой черты,
Где сливаются тени и блики.
Где надежды, как прежде, чисты,
А шаги и легки, и велики.
 
Задышала прохлада меж крон,
Осыпая росой первоцветы.
Этот вечер — как тихий поклон,
Уходящему лету без ответа.

Я вдыхаю малиновый час,
Растворяюсь в его тишине.
Всё, что мучило, скрылось из глаз —
Только рощи молчат обо мне.

Вечер тих. Безмятежное небо,
Опускает прохладу в траву.
Где-то пахнет печёным хлебом,
Ну а я здесь, как в детстве, живу.


Однажды рано утром на рассвете

Однажды рано утром на рассвете,
Когда в тумане стыли облака.
Я двух женщин молчаливых встретил,
У старого колодца, где вечность глубока.

Одна держала кувшин с глины звонкой,
Что обжигалась в горне бытия.
Другая — тень в рубашке тонкой,
Как будто ива, что согнулась у ручья.

Одна — старуха в чёрном покрывале,
В морщинах рук — следы земных дорог.
Вторая — дева в белом одеянье,
С глазами, где затеплился упрёк.

— Зачем вам, девы, плечи гнуть от бденья?
Заря едва коснулась алых стен.
Одна молчит, другая — в озаренье,
Плетет из слов невидимый венок измен.

А ты куда свой путь так рано держишь?
Спросила та, что в белом расцвела. —
Иду, где бор, а воздух густ и свеж ли,
Где дичь в росе, и сталь моя цела.

Мне не нужны словесные туманы,
Ни шёпот, оплетающий порог.
Я слышу, как проносятся фазаны,
И как звенит натянутый курок.

Там сосны держат небо на ладонях,
Там каждый куст — свидетель и судья.
Иду один в нетронутых угодьях,
Где не был я, где не была и ты.

Спросила дева, голову склоняя: —
А если пустошь? Если зверь ушёл? —
Тогда вернусь к началу, вспоминая,
Что путь охотника и так тяжёл.

Зачем вам, девам, гнуться на рассвете?
Восход едва окрасил край стены.
Но та, что в белом, встала в полусвете: —
Иди. И возвратись из глубины.

— Мы черпаем не воду, а мгновенья,
Что день роняет в колодец тишины.
Твоя же рана, странник, без забвенья —
Две лунных пряди, в узел сплетены.

И понял я: не кровь, а ветер древний,
Сквозит сквозь пальцы, что сжимают свет.
Молчаливые — тени в час усталый,
Что держат жертву, где ответа нет.

Я понял: это Время и Печаль.
Пришли испить из одного ковша.
Одна — всё то, что потерять нам жаль,
Другая — тихая, как сон, душа.

Они ушли, оставив запах мяты,
Оставив мне лишь горечь без конца.
А я стою — разбитый и распятый,
Где две дороги сходятся в сердца.

Стою один. Молчат дорог извивы,
Туман ползёт с оврагов и полей.
И запах мяты — призрачный, тоскливый —
Как будто стал со временем острей.


В этот знойный день

В лесу сосновом в летний зной,
Смола струится янтарём.
И воздух, сух и разогрет,
Наполнен хвойным янтарём.

В чертогах солнечных лучи,
По влажной хвое золотят.
И бабочки, как свет в ночи,
Крылами лёгкими дрожат.

Песок атласный под ногой,
Сквозь пальцы тёплой льнёт струёй.
А старый ствол, как царь нагой,
Вознёсся мощной чешуёй.

Кора тепла, жива, дыша,
И мнится в этот жаркий час:
То лета знойная душа,
Своим огнём ласкает нас.


Отгорела любовь дотла

Отгорела любовь дотла — и ползёт тишина,
Словно стылый туман над ковыльными снами.
Никому не видна, никому не слышна,
Только зыбко струится между мирами.

Невесомая хмарь над остывшей золой,
Словно саван накрыл угасшие чувства.
Всё, что было когда-то и светом, и мглой,
Обращается в пепел, остывший до грусти.

Ни хула, ни мольба, ни ночная слеза —
Лишь одинокий вздох, уходящий в поля.
Там, где пепел и прах, закрывает глаза,
Утомлённая светом, смиренная земля.

Отгорит до конца, отшумит, отболит,
Станет память прозрачней и тоньше стекла.
Тишина всё ползёт, и ковыль шелестит,
Там, где вечность черту навсегда провела.


Формула любви

Любовь — не вещество, не вздох, не пыл,
Не сумма формул, сплавленных в реторте.
Она — мотив, что бытие пронзил,
Мелодия на выцветшем курорте.

Ты думал, это сложный интеграл?
Соединенье атомов и таинств?
Но тот небесный зал не угадал,
Кто схемой заменил поток касаний.

Вот вектор взгляда, брошенный тайком,
Вот координат непрошенная близость.
Где два тепла, неведомым рывком,
Сливаются в одну простую призму.

Её закон — не строгий алгоритм,
А мягкий свет в окне чужого дома.
Её расчёт — не логарифмов ритм,
А пульс в висках, идущий из былого.

И сколько ни решай, ни вычитай,
Ни плюсуй к сердцу доводы рассудка.
В ответе будет тот же самый край,
Где двое — это чудо, а не шутка.

Поэтому чертёж сомнём в горсти,
В ней есть лишь то, что выверить нельзя:
Способность целый мир перенести,
В один зрачок, где замерла гроза.


Жасмин

Жасмин в саду моём цветёт,
Июльской полночью согретый.
Он запах сладостный свой льёт,
На травы, росные от лета.

Бесшумно, как тающий снег на весу,
Он сыплет свой запах в густую росу.
И каждая ветка в зелёном огне,
Белеет свечою в глубоком окне.

Тяжёлые гроздья, что звёздная пыль,
Соткали над садом живую кадриль.
Сквозь листья и время, сквозь память и тьму,
Их сладость восходит к ночному письму.

И мнится: не завтра, не нынче — сейчас,
Случится неслыханный, призрачный час:
Из пены жасмина, из лунной воды,
Взойдут, невесомы, былые сады.

Отпрянет забвенье, утихнет беда,
Когда долетает волна до пруда.
Жасмин — это память, что можно вдохнуть,
Мгновенье, продлённое в вечную суть.

Ландыши

В моём саду, где дремлет тишина,
Где тень ветвей колышется едва.
Ландышей прохладная волна,
Рассыпала жемчужные слова.

Они сияют на виду своею белизной,
Склоняя наземь крохотные лица.
Как будто май прохладной пеленой,
Решил с ветвей небесных опуститься.

Их аромат — густой и молодой —
Плывёт, с листвою влажною мешаясь.
Он дышит лесом, талою водой,
С самим началом лета соприкасаясь.

Склонись к цветку — услышишь, как звенит,
Фарфоровая нота в каждой чашке.
Земля росой прохладной говорит,
А стебель гнётся в шёлковой рубашке.

Они растут, храня весенний свет,
Смиренны и чисты в своём расцвете.
Не замечая, что пышнее нет,
Цветов, чем эти малые соцветья.


Питерские белые ночи

Как вы прекрасны Питерские белые ночи!
Молочный свет плывёт над гладью вод.
И размывает сны, стирая прочерк,
Меж явью и мерцаньем небосвод.

Дворцы глядят в каналы молчаливо,
Гранит мостов прохладен и седой.
И тени, точно медленное диво,
Скользят над зачарованной Невой.

Не спится городу — и мне не спится,
В прозрачной мгле мерцают купола.
Усталый ангел дремлет на шпиле, длится,
Ночная тишь, разлука — как стрела.

Здесь даже тени сделались прозрачны,
Здесь даже камни дышат, чуть дрожа.
И времена не кажутся нам мрачны,
Когда стоит над городом душа.

Фонарь дрожит в канале жёлтой точкой,
Разводят мост — и замерли шаги.
И эта ночь короче стала строчкой,
И нет уже ни страха, ни тоски.

Бессонница гуляет по карнизам,
Туман ползёт над золотым шпилем.
И город стал потерянным эскизом,
Забытым сном на берегу моём.

Но ты стоишь у краешка причала,
И свет дрожит на сомкнутых губах.
Белая ночь одно тебе шептала,
Одну любовь качала на волнах.


Цыганской ночи откровенье

Раскинут полог звездно-синий,
Костёр трепещет в тишине.
И горький дым плывёт над синью,
Как память о минувшем дне.
 
Гитара тихо зазвучала —
То стон, то шёпот, то прибой.
И ночь цыганская устало,
Качает месяц над рекой.
 
Звенит струна, рыдает тонко,
Срывая с сердца пелену.
А голос — девичий и звонкий —
Уводит душу в глубину.
 
Он льётся, чистый и печальный,
Как из расселины родник.
То тёплый, будто миг прощальный,
То холодком пронзает вмиг.
 
И языки огня живые,
Танцуют в лад её мольбе.
Смыкая тени кочевые,
В одну загадочную цепь.
 
Луна взошла над тем бором,
Где конь храпит, где вьётся пыль.
И вторит песне вечным хором,
Степная звонкая ковыль.
 
Умолкло всё. Лишь искры тают,
И тлеет уголь в полумгле.
А губы тихо повторяют,
Напев, рождённый на земле.
 
Цыганской ночи откровенье —
Струна, костёр, душа без дна…
И в этом кратком единенье,
Вся жизнь по капле испита.


Я долго брел в краю чужбины

Я долго брел в краю чужбины,
Где каждый лик — как дым, пустой.
Но сквозь немые паутины,
Твой образ следовал за мной.
 
Я слушал гул морей и башен,
Я знал огонь, я ведал лед.
Но только голос твой — не страшен,
Он как ручей в тени поет.
 
Пылали маки на закате,
Алела медь в седой пыли.
И в этой огненной палате,
Все тени наземь полегли.
 
Я обходил моря и нивы,
Стирал подошвы сотни раз.
Чтоб взгляд, лучистый и правдивый,
Меня нашел в урочный час.
 
Теперь мираж рассеян мглистый,
Развеян тягостный туман.
Ты снова здесь — и луч лучистый,
Льет Сириус над гладью стран.


Поэта может каждый оскорбить

Поэта может каждый оскорбить,
Случайным словом, равнодушным взглядом.
Разрушить тонкую, связующую нить,
И опоить его душевным ядом.

Легко толкнуть того, кто в облаках,
Кто видит мир сквозь призму грёз и боли.
Чьё сердце бьётся в рифмах и строках,
Взыскуя высшей, неприступной доли.

Он беззащитней всех, кто носит меч,
Его броня — лишь белая бумага.
Он должен пламя вечное беречь,
Где каждый слог — отчаянная отвага.

Удар пера незрим для грубых глаз,
Но рана в сердце глубже, чем от стали.
Поэт уходит в призрачный отказ,
В края, где души роптать перестали.

Но в этой хрупкости — магическая мощь:
Обида переплавится в сонеты.
И прорастёт сквозь ледяную ночь,
Слезинки блеск пред утренним рассветом.

Обидчик канет в прах и в забытьё,
Исчезнет тень его в пыли столетий.
А слово — вечно. В нём — само бытиё,
Сильней обид и всяческих проклятий.

Не задевайте струны невпопад,
В них музыка божественного строя.
Поэт — не раб, он — тихий, светлый сад,
Где красота венчается с покоем.

Его ранимость — отсвет чистоты,
Дыхание невидимого мира.
Из пепла боли возведя мосты,
Над миром вновь звучит святая лира.


Еще суров мороз в рассветный час

Сквозь саван льда, нахмуренный и мглистый,
Пробился свет, предвестник бытия,
И в колыбели рощи золотистой,
Проснулась затаенная струя.
 
Еще суров мороз в рассветный час,
И ветер бьет крылом по лону пашен.
Но первый цвет, открытый для прикрас,
Уже в снегах проталиной украшен.

Из воскового терема покоя,
Где мед густел в объятьях темноты.
В лазурный плен, в сиянье молодое,
Летит пчела на ранние цветы.
 
Она — гонец, она — живая весть,
В чертогах пробуждающегося сада.
Где в каждом стебле тайная есть честь,
И жизни, наступающей отрада.

Она кружит над зябкою землей,
Разведывая путь весне венчальной.
Чтоб смыть скорее ливень ледяной,
С березы белотелой и печальной.
 
Чтоб клейкий лист расправил изумруд,
И ствол черёмух в белом пене встал.
И чтоб ручьи, покинув свой приют,
Наполнили звенящий карнавал.

Пусть дышит хлад в немеющие дали,
И роща ждет заветного тепла —
Разрушены железные печали,
Раз воска плен оставила пчела.
 
Грядет весна, сильна и глубока,
В зеленом шуме, в трепете и в силе.
Чтоб вольно плыть кудрявым облакам,
Над миром, что морозы не сломили.


Еще в полях черна земля

Вскипел в лазури золотой,
Весенний грозный пир,
И, сбросив саван ледяной,
Преобразился мир.
 
Там, где река хребтом крутым,
Взломала зимний гнёт.
Несется с грохотом глухим,
Восторга синий лед.

Еще в полях черна земля,
И лес таит покой.
Но просыпаются поля,
Под солнечной рукой.
 
И в жилах древ, и в вышине,
Где жаворонок скрыт.
О неизведанной весне,
Стихия говорит.

Душа, не зная берегов,
Спешит стряхнуть свой сон.
Вторя созвучью ручейков,
И звону всех сторон.
 
Она — как блик на быстрине,
Как облачный наряд.
Растворена в той новизне,
Что пьет влюбленный взгляд.

Лети же, песня, в небосклон,
Где воздух чист и свят.
Где каждый шорох — словно звон,
А каждый вздох — обряд.
 
И в этом гимне торжества,
В сиянье высоты.
Едва рожденные слова,
Чисты, как первоцветы.


Приемлю всё

Раскрыла жизнь безбрежные объятья,
Вскипела кровь под гулкий звон щита.
В земном пути — и милость, и проклятье,
И вечных истин злая нагота.
 
Приемлю всё: и горечь поражений,
И торжество надломленной стрелы.
В сплетенье мимолетных отражений,
Где лики судеб призрачно-светлы.

Пусть жжет глаза полночная тревога,
И в спорах дух заходится хмельной.
Ведет вперед тернистая дорога,
Сквозь сонный мир, разбуженный весной.
 
В застенках мглы и в мареве рассвета,
Где окна пьют холодную росу.
Я жду лучей неистового света,
И крест надежд восторженно несу.

Благословляю выжженные пашни.
И тесноту стонущих камней.
Где города возводят в небо башни,
Скрывая рабство серой глубине.
 
Пускай душа от тягости томится,
Вдыхая пыль и чувствуя излом —
Свободный взор за запертой границей,
Летит к звездам под облачным крылом.

В купели смеха, в горестном рыданье,
Нет постыдных тайн и нет судей.
Приемлю мир в священном созиданье,
В огне страстей и в немощи людей.
 
Пускай весна без края и предела.
Пьянит вином бушующих надежд.
Чтоб пело сердце, и рука владела,
Мечом любви средь теней и невежд.


Она сплела свои шелка и сети тонкие

Виденье вспыхнуло — атласный блеск и грация,
Шаги пружинят, отмеряя каждый миг.
В плену изгибов — чувств беззвучных коронация,
А в горле — страсти не рождённый нежный крик.
 
Она сплела свои шелка и сети тонкие,
Ногами длинными чертя опасный круг.
И в этой тишине аккорды стали звонкими,
Замкнув пространство в очертанье тонких рук.

Хитра плутовка: полувзгляд и недосказанность,
В её ловушках — мёд весеннего греха.
И плоти сладкая, щемящая привязанность,
Легла на сердце словно строчка для стиха.
 
В груди пожар — нетерпеливый и карающий,
Он жжёт мосты, он гонит кровь по тупикам.
И я стою — охотник, жаждой засыпающий,
Припав губами к ускользающим следам.

Сквозь осторожность, пренебрегши доводами,
Я совершаю свой стремительный бросок.
Опалив крылья над манящими поводами,
Ступаю слепо на рассыпчатый песок.
 
Пускай погибель затаилась в этой нежности,
Пускай обман вплетён в изящный силуэт, —
Я в омут пал, лишившись прежней безмятежности,
В безумный омут, где возврата больше нет.


Легла зима на хрупкие мосты

Легла зима на хрупкие мосты,
Рассыпав искры радужного света.
И в ослепительном сиянье чистоты,
Забылись тайны канувшего лета.
 
За темным, неприветливым окном,
Ненастный день сурово бьется в ставни.
А мы молчим, окутанные сном,
Листая дней узор многосоставный.

В глухом сплетенье тайных междометий,
В застывших складках снежных полотен.
Мы ищем знаки прожитых столетий,
И почерк недосказанных имен.
 
Мир притаился в белом безголовье,
Сверяя ритм заснеженной тиши.
И льется свет, пропитанный любовью,
В остывшие колодцы для души.

Пускай метель поет о неизбежном,
Стирая грани призрачных миров.
Мы в этом зазеркалье безмятежном,
Нашли покой под тяжестью даров.
 
Расплещет небо красок разноцветье,
Рисуя жизнь на выцветшем холсте.
И станут сны лампадой в лихолетье,
Служа единственной и вечной красоте.


Река времен неумолима

Остыл алтарь, где мы горели,
И пепел слов развеял рок.
В тени безмолвной колыбели,
Последний теплится упрек.
 
Я воскрешаю образ дивный,
Лишь чтоб навек его предать.
Забвенью — горько и призывно,
И слез уже не удержать.

Река времен неумолима,
Стирая грани лиц и душ.
И ты проходишь тенью мимо,
Сквозь холод предрассветных стуж.
 
Тобой потерян ключ от сада,
Где пел когда-то соловей.
И нет ни горечи, ни яда,
В померкшей памяти твоей.

Мой голос глуше, сердце тише,
Разлука вяжет свой узел.
Пусть тот, кто нас теперь не слышит,
Начертит мелом наш предел.
 
Прими ж, далекое виденье,
Последний вздох, прощальный свет.
Как дар — в святое заточенье,
Где нас двоих отныне нет.

Как узник, глядя в мрак темницы,
Хранит в глазах лазури след.
Так я листаю те страницы,
На коих выцвел наш сюжет.
 
Прощай. Поток неумолимый,
Несет обломки в никуда.
Едва мерцает свет незримый,
Как в черной проруби звезда.

Ни оправданий, ни прощений, —
Лишь холод чистых, ясных строк.
И средь немых перерождений,
Забытый, пройденный порог.


Весенний туман

Забытый ладан в кадильнице мая,
Курится призрачно над стерней.
И твердь земная, почти нагая,
Вдыхает влагу и перегной.
 
Туман весенний, как ладан хрупкий,
Белесой лентой залег у скал.
И мир, замкнувшийся в скорлупке,
На миг прозрачным и зыбким стал.

Меж берегами размытой яви,
Стелется над чашей пустых полей.
Тот дух, что некогда был во славе,
А ныне — тише и тяжелей.
 
Там, под покровом седой вуали,
Где спит до срока живая нить.
Мы в колыбели времен искали,
То, что нельзя до конца испить.

И в этой влажной, немой уступке,
Где звук теряет свой прежний вес.
Где жизнь в своей колыбели-шлюпке,
Плывет под куполом из небес.
 
Лишь горький запах холодной тени,
Да шепот ветра в пустых ветвях.
Сулят избавление от сомнений,
И сна покой в молодых лучах.

Но путь за вечностью неизменен:
Сквозь белый морок и зов огней,
Она идет мимо древних стенен,
Плывет сквозь марево прошлых дней.
 
И растворяется в сизой дымке,
Гордыни след и печали груз.
Став на рассвете едва различимой,
Гармонией самых нетленных муз.


Она готова души в пламя запереть

Огонь на волосах — как всполох в сумерках,
В изгибе плеч застыла дерзкая весна.
Она идёт, забыв о ложной скромности,
Своим сияньем пробуждая ото сна.
 
Шаги слышны — напев ланит ласкающий,
В такт каблучкам дрожит под ней земная твердь.
И взглядом, изумрудом ослепляющим,
Она готова души в пламя запереть.

Осиный стан — венец земной гармонии,
В нём грация змеи и хрупкость лепестка.
Смеётся в такт невидимой симфонии,
И поступь хищницы невидимо легка.
 
Длинны те ноги, что ведут в беспамятство,
Дорога эта — лабиринт забытых грёз.
Пред нею разум в тихом страхе кается,
Смиряясь с бурей рыжих, огненных волос.

Бесстыдный блеск в глазах зарёю светится,
Где каждый блик — коварный, тонкий изумруд.
С такою плутовкой едва ли встретишься —
Такие в сны приходят и покой крадут.
 
Она — пожар, что не боится холода,
Она — закон, что попирает естество.
Своею красотой, как древним золотом,
Вершит над миром колдовское торжество.


Не земная

Однажды встретил я инопланетяночку,
В тени созвездий, у немых дорог.
Она сплетала звёзды в колываночку,
Ступая на мерцающий порог.
 
Глаза её — два омута с опалами,
В них пульс туманностей и вечный свет.
А губы, под лучами запоздалыми,
Хранили вкус неведомых планет.

Сквозь тернии космических скитаний,
Где время замедляет свой разбег,
Она возникла выше всех желаний,
Что мог помыслить смертный человек.

Блондинка с ликом огненным и кротким,
Виденье из неведомых садов,
Она плыла по струнам-переплётам,
Освобождая души от оков.
 
И я, испивший тот нектар священный,
Остался в плену звёздных нитей сна,
Где среди тьмы и холода вселенной,
Цветёт лишь эта вечная весна.

Её ресницы — стрелы золотые,
Взрезают мрак космической тюрьмы.
В ней воплотились истины святые,
Что были скрыты от исконной тьмы.
 
Она текла мерцающим потоком.
Меж звёздных глыб и ледяных пустот.
Явилась мне единственным пророком,
Там, где застыл небесный небосвод.

Изумруды глаз — колодцы озаренья,
В них зелень трав далёких, чуждых стран.
Она — исток земного вдохновенья,
Её черты — божественный изъян.
 
Осиный стан, исполненный движенья,
Мелодия, что в сердце замерла.
Она — прилив, она — воображенье,
Что в этот мир надежду принесла.

В косе тугой вскипает заозёрья,
Плетутся нити из тончайших слов.
Ей не страшны бескрайние подворья,
И тишина кладбищенских миров.
 
Она дика, как мёд лесной и терпкий,
И пахнет розой в капельках росы.
Стирая след земной, сухой и черствый,
На вечных часах звёздной полосы.

На перекрёстке огненных созвездий,
Где Млечный Путь сливается в кольцо.
Нет места лжи и тягостных возмездий,
Когда глядишь в лучистое лицо.
 
Она — нектар. Она — секрет вселенной.
Блондинка с взором, полным древних тайн.
Душой небесной, грацией смиренной,
Ведёт поэта за полночный край.

Теперь я верю: небо не бескрайное,
Оно — алтарь, где теплится мечта.
Где вспыхнула симфония случайная,
Чья музыка прозрачна и свята.
 
Пусть в космосе холодном всё вращается,
Я помню облик в зареве огней —
Как вечность в хрупком жесте воплощается,
Когда Галактика танцует вместе с ней.


Пусть вечность подождёт

Я тихонько коснусь к твоим губам медовым,
Как падает роса на бархат лепестка.
И мир предстанет мне сияющим и новым,
Где горечь всех тревог отступит на века.

В течении секунд, застывших в хрупком глянце,
Я выпью нектар грёз и солнечный настой.
Мы кружимся с тобой в незримом, плавном танце,
Очерченном в ночи полночною звездой.

Твой вдох — как трепет крыл, как шелест тонкой ивы,
Твой выдох — тёплый бриз у сонной кромки скал.
Мелодии любви искусные извивы,
Я в нежности твоей так искренне искал.

Пусть вечность подождёт у запертых порогов,
Пока горит в груди священный, чистый свет.
В касанье губ твоих — исток забытых слогов,
И на любой вопрос единственный ответ.


И мы когда-то станем этой силой

Мы черпаем не влагу, а века,
И время льется в ствол, как в желоб узкий.
В прожилках листьев теплится строка,
Что не допел когда-то царь этрусский.
 
В кольце годовом — поступь легиона,
В изгибе веток — греческий порыв.
И тенью золоченой фараона,
Сверкает клен, свой корень оголив.

Струится сок, как сплав забытых рас,
Где в каждой капле — павшие столицы.
На нас смотрят в упор из древесных глаз,
Давно исчезнувших народов лица.
 
Шуршит листва наречьями былыми,
В корявых сучьях спит веков оскал.
И каждое затерянное имя,
Янтарный плен смолою обласкал.

Чуть тронь кору — и задрожит рука,
Почувствовав доспех и шелк востока.
Там щит варяга, поступь степняка,
Закованы в движении потока.
 
Мы ходим по следам былых кочевий,
Где прах вождей питает грунт рябин.
И в сложном переплете всех деревьев,
Мир прорастает из немых глубин.

Так жизнь идет по кругу и наверх,
Сквозь терпкий запах дегтя и полыни.
В березах белокурых скрыт ковчег,
В дубах хранятся древние святыни.
 
И мы когда-то станем этой силой,
Войдем в состав неспешной тишины.
Чтоб кровь времен по дереву застыла,
В преддверии неведомой весны.


Я буду твоим до последнего чрева

В застенках немого и душного плена,
Где имя твое — мой единственный свет.
Я рушил преграды, возвел эти стены,
Чтоб в них затерялся мой тайный обет.

Пусть мир захлебнется в корыстном обмане,
Срывая покровы с пустых алтарей.
Я буду молитвой в предутреннем стане,
Единственной правдой средь тысяч зверей.
 
Пусть мир за порогом кичлив и неистов,
И яд его стрел не пощадит чела, —
Я в храме души, отрешенно и чисто,
Сжигал свою жизнь, чтоб она лишь цвела.

Сквозь тернии лжи и оскал равнодушья,
Где каждый порыву назначен ценой.
Я вырвусь из плена мирского удушья,
Привязанный сердцем только к тебе одной.

Пусть тени ложатся на скорбные плечи,
И небо пророчит немую беду —
Я в этой густой, нескончаемой ночи,
По тонкой струне за тобою иду.

Меж ребер, за кожей, под спудом терпенья,
Я прятал сокровище прошлых надежд.
Твой облик, рожденный из сна и томленья,
Сокрытый от алчных и грубых невежд.
 
Там годы страданий сплелись в изумруды,
Там каждый мой вздох адресован тебе.
И верность моя, не ища пересуда,
Стала законом в безумной судьбе.

Пускай небеса раскалятся от гнева,
Пускай угасает последний рассвет —
Я буду твоим до последнего чрева,
Покуда во мне теплит искру поэт.
 
Ни страха, ни выгоды — только горенье,
Никто не нарушит мой строгий покой:
Я — рифма твоя, я твое воплощенье,
Привязанный сердцем только к тебе одной.


В немой тиши воспоминаний

 В немой тиши воспоминаний,
Где каждый вздох — прощальный стон.
Среди несбывшихся желаний,
Твой лик туманом окружен.
 
Я воскрешаю трепет прежний,
Что в глубине души затих.
И глажу призрак твой безбрежный,
Сквозь строфы горестных вериг.

А время — хищное светило,
Сжигает пройденный маршрут.
Оно черты твои сокрыло,
И пепел праха ветры рвут.
 
Ты за чертой, где гаснут взоры,
Где стынет вечности печать.
И все былые разговоры,
Теперь обречены молчать.

Я, твой изгнанник и хранитель,
Иду во тьму былых теней.
Где скрыта тайная обитель,
Давно утраченных огней.
 
Прими ж поклон души смиренной,
Ей не дано тебя вернуть.
Лишь в этой бездне сокровенной,
Продлить на миг недолгий путь.

Как в келье тесной и холодной,
Монах целует старый крест.
Так я в печали благородной,
Приемлю холод этих мест.
 
Прощай! Меж нами лед и пламя,
И лет неумолимый ход.
И памяти немое знамя,
Над прахом юности встает.


Теперь молчит разорванная лира

Рассветный луч еще не тронул шторы,
И пепел слов не выстудил камин.
Но в сердце затихают приговоры,
Среди пустых и призрачных руин.
 
Я помню блеск манящего изгиба,
И яд речей, что слаще, чем вино, —
За эту страсть, за роковое «либо»,
Нам покаянье вечное дано.

Как странно тлел на зеркале старинном,
Того огня неверный силуэт!
Мы плыли в океане лебедином,
Где берегов и оправданий нет.
 
Твой шепот был созвучен крику бездны,
А пальцев лед сжигал сильнее лав.
И были все усилия бесполезны,
Пред волей этих гибельных забав.

О, плен груди! О, совесть в позолоте!
Зачем же в бездне липовых аллей.
Вы в лихорадочном и жадном переплете,
Искали свет, а встретили теней?
 
Судьба черна, как сажа в старом горне,
Где выгорел обманчивый уют.
И лишь стихи, врезаясь в небо корне,
Свидетельство о прахе подают.

Теперь молчит разорванная лира,
И каждый вздох — как острый нож в груди.
В пустых залах оставленного пира,
Ни проблеска не видно впереди.
 
Но в жалкой мгле, где стынут обещанья,
И клятв пустых рассеивается дым.
Я пью до дна всё таинство прощанья,
Оставаясь вечно призраком твоим.


Сквозь годы

Сквозь тусклый саван будничных тревог,
Сквозь годы, что легли на плечи пылью.
Ведет меня на памятный порог,
Душа, расправив раненые крылья.
 
Там, где рассудок ставит свой предел,
Смиряясь пред суровою судьбою.
Твой образ вновь — торжественен и бел —
Встает из мглы сияющей тропою.

В немой дали, где гаснут имена,
Где время судит холодно и строго.
Вновь пробуждает сердце ото сна,
Забытая, заветная дорога.
 
Рассудок лечит горечью утрат,
Стирая след в пыли воспоминаний.
Но чувства возвращаются назад,
Минуя грань разлук и расстояний.

Тот нежный лик из благородной тьмы,
Выходит, в блеске чистого фарфора.
И в тесных кельях жизненной тюрьмы,
Вновь нет ни стен, ни страха, ни затвора.
 
Как драгоценный, призрачный венец,
Сияет взгляд сквозь облако столетий.
И горестный, восторженный слепец,
Опять дрожит в твоей незримой сети.

О, белизна торжественных одежд,
О, пульс любви под тонким слоем грез!
Среди разбитых, стоптанных надежд,
Ты — аромат полузабытых роз.
 
Пусть разум шепчет: «Пепел и тщета»,
И чертит круг конечности унылой, —
Живет в веках святая чистота,
Что над земной расправлена могилой.

Я присягаю этой пустоте,
Что стала вмиг полнее мирозданья.
Служа твоей небесной красоте,
Без права на ответ и покаянье.
 
В горниле будней, в шуме суеты,
Где день за днем бесследно в бездну канет.
Единственным спасеньем будешь ты,
Пока душа болеть не перестанет.


Так пусть душа сгорает до конца
Молю, довольно! Сердце не гранит,
Оно горит под властью чар опасных.
Твой силуэт, что негою манит,
Влечет меня в чертог молитв напрасных.
 
Зачем опять ложится на плечо.
Дыханье роз, дразнящее и злое.
И почему так страшно, горячо,
В груди стучит безумье молодое?

Я слаб пред этой бурей роковой,
Пред шорохом шелков и легким шагом.
Твой голос, льющийся над головой,
Стал для меня и гибелью, и благом.
 
В моих жилах не кровь — хмельной пожар,
Сжигающий остатки воли прежней.
И каждый вздох твой — вкрадчивый удар,
И каждый жест — мучительно-небрежный.

Остановись! Но поздно: ты вошла,
И мир исчез в неистовом порыве.
Меж нами бездна, пламя и хула,
И краткий миг на жизненном обрыве.
 
В неровном свете тонут небеса,
Слова застыли, сломлены восторгом.
И лишь твоя влекущая краса,
Царит над этим призрачным чертогом.

Пусть время мчится в огненный провал,
Я пью твой взгляд, как смертный пьет забвенье.
Я столько лет покорно уповал,
На это роковое озаренье!
 
Так пусть душа сгорает до конца,
Как лепесток в объятиях стихии.
Пока на бледной чистоте лица,
Цветут твои измены дорогие.


Душа не знает истинных начал

Шиповник горд своим случайным сходством,
Он ловит взгляды жадною листвой.
Но не владеет высшим благородством,
И гаснет пред осенней тишиной.
 
Его краса — безмолвное сиянье,
Чей след сотрется в пыли прошлых лет.
Его конец — забвенье и молчанье,
В нем истинного дара жизни нет.
 
Но роза, отдавая лепестки,
В бессмертный спирт вливает свое сердце.
Ей не страшны морозы и пески,
В ее фиале — в вечность приоткрыта дверца.
 
Так дух высокий, мудростью венчанный,
Не властен времени и тлену подлежать:
Он в мир течет струёй благовонной,
Чтоб в душах чистых правдой прорастать.

Луна в окне — серебряная чаша,
Но в ней лишь отблеск, холод и металл.
Так мимолетна яркость, если наша,
Душа не знает истинных начал.
 
Шиповник ловит утренние росы,
Гордясь пышным, но ветреным венцом.
Но гаснут лепестки, и лишь занозы,
На стебле остаются под концом.

Он пуст внутри, хоть внешне и прекрасен,
Как эхо слов, не знавших глубины.
Его порыв беспечен и напрасен,
В преддверии дыхания зимы.
 
Лишь тот, кто плоть сжигает ради сути,
Кто в жертве видит высшее звено.
В земной, кипящей и тревожной мути,
Отыщет сокровенное зерно.

Так роза, увядая, не слабеет,
А переходит в сущность — в аромат.
Ее фиал пред вечностью немеет,
Впитав в себя и солнце, и закат.
 
Она дает теплу преобразиться,
В бессмертный дух, пронзающий года.
Чтоб в памяти не мертвой тенью длиться,
А тайным светом веры и труда.

И ты, мой друг, храни в себе алхимию,
Что превращает горечь в дивный мед.
Пусть красота зовется высшим именем,
Когда по жилам не огонь, а мудрость течет.
 
Когда наступит срок — не прах, а строфы,
Как капли масла, сладостный настой.
Взойдут на пик житейской катастрофы,
Твоей нетленной, чистой добротой.


Нас время крутит в яростном потоке

Нас время крутит в яростном потоке,
Стирая грани близких и чужих.
Мы ищем смысл в единственном истоке,
В затишье между строчек роковых.
 
Разлука — это почерк неизбежный,
На чело ложащийся печать.
Когда в душе, когда-то безмятежной,
Боится голос тишину взорвать.

Мы выбиты из колеи привычной,
Заброшены в безмолвия пески.
Где каждый вдох становится вторичным,
Под гнётом ледяной немой тоски.
 
Часы чеканят пульс осиротевший,
И в зеркалах дрожит усталый взгляд.
Как лист сухой, от бури поседевший,
Что не вернётся в опустевший сад.

Разлука — архитектор переломов,
Возводит стены там, где был проход.
Средь сотен лиц и тысячи знакомых,
Мы ищем тех, кто совершил уход.
 
Но в пустоте, пронзительной и гулкой,
Слышны лишь отголоски прежних слов.
И жизнь идёт знакомым переулком,
Лишённая опоры и основ.

Так пишется трагическая повесть:
Пером потерь по свитку бытия.
И в этой тьме проснувшаяся совесть,
Диктует нам: «Здесь только ты и я».
 
Мы — капли в океане расставаний,
Сгорающие звёзды в вышине.
Хранители несбывшихся гаданий,
В глубокой, беспросветной тишине.

Но именно в разрыве, в этой ране,
Где ложь и лесть обуглены дотла.
Является в туманном океане,
Предчувствие иного тепла.
 
Пусть время крутит в яростном потоке,
Осколки судеб, искры и мечты —
Мы познаём великие уроки,
На самом дне звенящей пустоты.

Пусть полоса судьбы чернее полночи

Пусть капли слёз пунктиром чертят лица,
И полоса невзгод — темней угля.
Мы продолжаем в эту жизнь влюбляться,
Пока под нами кружится земля.
 
Уход — лишь грань, завеса над порогом,
Но настоящий миг — бесценный дар.
И жизнь идёт своим высоким слогом,
Вливая в вены вечности нектар.

Пусть мир крошится, словно хрупкий иней,
В ладонях оставляя лишь печаль.
И горизонта призрачная линия,
Уводит мысли в пасмурную даль.
 
Мы платим болью за святую искренность,
За право видеть свет среди теней.
Но в каждом вдохе — истинная доблесть,
И жажда самых сокровенных дней.

Когда в груди смыкается отчаянье,
А время точит острые края.
В немом уходе, в горестном прощании,
Звучит не смерть, а музыка бытия.
 
Пусть полоса судьбы чернее полночи,
И раны памяти по-прежнему остры, —
Мы кормим дух не жалостью, не горечью,
А жжём в ночи надежды топоры.

Мелодия секунд неповторимая,
Течёт сквозь нас, как горная река.
Любовь — она и в бездне сокрушимая,
И в то же время — вечно велика.
 
Не жди небес, окутанных туманами,
Не сетуй на несбывшийся венец, —
Живи сейчас рубцами и изъянами,
Ведь каждый миг — начало и венец.

Завеса лет падет легко и бережно,
Раскрыв врата в невидимый чертог.
Где всё, что было пройдено и прожито,
Сплетется в самый чистый, ясный слог.
 
Пей этот ток, пронзительно-божественный,
Пока земля вращается в огне.
И в этой жизни, горькой и торжественной,
Найди покой на самой глубине.

Я стираю из памяти липкую нежность

Застывает в зените холодное солнце,
Мы застряли в плену декораций и стен.
Если нить ожидания всё же прервётся,
Что оставит мне этот глухой пленум цен?
 
Я учусь быть не рядом, а врозь, за чертою,
Где не нужно ни клятв, ни елейных речей.
Где за каждой фальшивой и громкой фразою,
Лишь озноб одиноких и долгих ночей.

Между нами туман — ядовитая скверна,
Горечь лжи просочилась в фундамент основ.
Верить в завтра так трудно и, в сущности, тщетно,
Если в прошлом лишь пепел сожжённых мостов.
 
Мы стоим на платформе, где нет расписаний,
Отражаясь в глазах, что прозрачны, как лёд.
Эта близость — лишь вид непосильных изгнаний,
Межсезонья несносный и скорбный черёд.

Я стираю из памяти липкую нежность,
Эту приторность лести и фальшь полумер.
Привыкаю к свободе, как в бездну безбрежность,
Разрывая сплетение общих химер.
 
Пусть уходишь — я встречу февральскую стужу,
Отрекаясь от боли, что жгла изнутри.
Я смогу не впускать эту горечь наружу,
На обломках зажгу золотые огни.


Плутовка

Мелькнул в толпе изящный силуэт,
Дар красоты, безудержный и редкий.
Её шагов летящий пируэт —
Клыком в плечо, ударом меткой ветки.
 
Ног длинный строй, как струны у гитар,
Звучит по тротуарам так беспечно.
И в сердце вспыхнул яростный пожар,
Желанье затянуло в узел вечный.

Я — хищник, пробужденный в тишине,
Слежу за грацией, не ведая сомнений.
Вся жизнь моя теперь горит в огне,
Коротких встреч и роковых мгновений.
 
Забыв покой, приличия и страх,
Я бросился вослед, черту стирая.
С безумным блеском в жаждущих глазах,
На грани бездны и земного рая.

Любовь — капкан, расставленный судьбой,
Манит к себе неведомою силой.
И словно в омут, в бездну, с головой,
Я пал пред этой девочкой милой.
 
Пусть этот прыжок — падение в разрыв,
Где нет страховки, дна и осознанья.
Меня несет безумия прилив,
В стихию первозданного желанья.


Моя ладонь сжимается в кулак

Вопросов тьма — ответов только эхо,
В густой тиши рождаются стихи.
Мы ищем смысл под ворохом прорех,
И платим за случайные грехи.
 
Кукушка вновь скупится на пророчество,
Считая дни, что суждено пройти.
Пока сквозь мглу и бездну одиночества,
Мы пробиваем новые пути.

Что выбрать нам: покой сырой земли,
Где камень подрастает в мягкий мох.
Или небес сияние вдали,
Где каждый миг — как раскаленный вдох?
 
Звездой гореть, сжигая грани времени,
Не зная страха, тяжести и сна.
Иль в городе влачить былое бремя,
Где вместо солнца — серая стена?

О, солнце, глянь в открытые зрачки,
В ладонях пульс зажатого огня.
Расставь над «и» железные очки,
Лишь искру дай — и не бросай меня.
 
Пускай кулак до белизны сжимается,
Пока в запасе порох не иссяк.
Ведь в этом мире тот лишь ошибается,
Кто не возжег спасительный маяк.

Шеренги смелых скрылись за холмом,
Их след простыл в ковыльных берегах.
Кто сохранил рассудок и свой дом,
Кто в строй встает, отринув тлен и страх?
 
Немногие в седле, в строю, при памяти,
Проходят путь по лезвию ножа.
Пока над ними в бесконечной замяти,
Горит твоя бессмертная душа.

В немом зените догорает зов,
Над миром — пепла горькая завеса.
Из тени древних, скованных лесов,
Выходит, дух под своды поднебесья.
 
Моя ладонь, привыкшая к ярму,
Сдавила сталь невидимого горя.
И я кричу сквозь ледяную тьму,
С судьбой своей ожесточённо споря.

Где ты теперь, желанная весна?
В каких краях рассвет целует очи?
Нам вместо воли — клетка и стена,
И бесконечный ропот тёмной ночи.
 
Смиренно плечи клонятся к земле,
Привыкнув к свисту беспощадной плети.
Но икры искр таятся в серой золе,
Стремясь прорвать предательские сети.

О, Солнце, стань единственным судьёй,
Взгляни на тех, кто жаждет очищенья!
Мы рождены меж правдой и судьёй,
В кольце борьбы, надежд и отреченья.

Моя ладонь сжимается в кулак,
В нём бьётся пульс грядущего пожара.
Чтоб разогнать оцепеневший мрак,
Одним рывком последнего удара.

Пусть порох ждёт — дай пламени, огня!
Пусть выжжет боль до самого скелета.
Сквозь кровь и пот ты выкуй из меня,
Осколок дня и вестника рассвета.
 
С тобой — светло, без воли — лишь полынь,
Но в кулаке зажата искра века.
Взгляни на нас из облачных пустынь,
И преврати раба — в Человека.


Пусть по стеклу бежит слеза стальная

Официантка, вздрогни, глядя в лица,
Что выжжены и ветром, и свинцом.
Гони, родная, водку из ледницы,
Чтоб холод обжигал нам горло льдом.
 
Мы пьем не для угара и веселья,
Не чтоб забыться в мареве хмельном, —
Мы служим тризну горькую похмельем,
О тех, кто спит в земле глубоким сном.

Мы с братьями входили в пасть пожара,
Где плавился в воронках небосвод.
Где смерть, не зная жалости и кара,
Косила нас у вражеских высот.
 
Мы ей в лицо смеялись безрассудно,
Сжимая крепче верный автомат.
И в смертный час, мучительный и трудный,
Брат закрывал собой другого брата.

Не всем дано к родному лику пасти,
Вернувшись из кровавой кутерьмы.
У кого - то жизнь разорвана на части,
А чьи-то судьбы вырваны из тьмы.
 
Мы загребали землю огрубело,
Своих друзей бросая в тишину.
И в мерзлых ямах стыло наше тело,
Пока мы хоронили ту весну.

Пусть по стеклу бежит слеза стальная,
За тех, кто не придет на этот пир.
Кто плотью стал, границы охраняя,
И тишиной своей купил нам мир.
 
За тех, чей путь оборван на рассвете,
Кто вечно в списках, в камне, на стене…
За тех, кто в безвозвратном лихолетье,
Навеки числится оставшимся в войне.


Ещё теплится жизнь в исхудавшем теле

Ещё теплится жизнь в исхудавшем теле,
Ещё туманится взор глубокой тоской.
Но хищные тени уже налетели,
Нарушив священный отцовский покой.

В глазах холодных — отблеск стали,
Забыт родства священный зов.
Где узы верности шептали,
Теперь — корысти грубый ров.

Уронив стыд, как ветхий саван,
Она не помнит колыбель.
И в сердце, что грехом отравлено,
Метёт полночная метель.

Она, чья улыбка когда-то сияла,
Личину сорвала, отбросив стыд.
У смертного одра, у края финала,
Лишь жаждой наживы пред миром горит.

Отец, подкошенный недугом,
Стекает тенью в тишину.
А дочь идёт порочным кругом,
Свою затеяв жатву-войну.
 
Ещё душа в груди теплится,
Ещё не пройден дедов шлях.
Но хищной тенью эта птица,
Уже кружит на векселях.

Отринула имя, забыла про корни,
В надменном хамстве не зная преград.
Ей голос наживы — и вкрадчив, и звонче,
Чем совести тихий, слабеющий лад.

Вероломство в жесте каждом,
Дверушничать — её удел.
Надменным властвуя куражом,
Она вершит свой передел.
 
Не дождавшись роковой минуты,
К счетам припала, как змея.
И мерзкой жадности путы,
Плетет, святыни не тая.

Токсичный яд в улыбке ложной,
В словах — расчётливый металл.
О, как же горько и тревожно,
Что плод червивым в корне стал.
 
Отец живой, но в келье хладной,
Он предан тою, кем дышал.
Пока она рукой нещадной,
Кромсает родовой причал.

Под кроватью больной, где веет прохладой,
Где каждый вдох — это вечность в борьбе.
Она расставляет силки и засады,
Готовя наследство покорно себе.

Дверушничать подло, коварно и злобно,
К счетам подбираясь незримой змеёй.
Она, точно призрак, стоит надгробно,
Пока он воюет с полночною тьмой.
 
Токсичная алчность пропитала вены,
В очах не слеза, а расчётливый лёд.
Ей стены родные — лишь поле для обмена,
Где каждый обломок к достатку ведёт.

Вероломство её — как ожог на граните,
Предательство крови — тягчайший порок.
Порвались навеки родства переплети,
И замер на входе немой упрёк.
 
Отец ещё здесь, он слышит дыханье,
Но дочь уже делит холодную медь.
Творя над любовью своё закланье,
Желая быстрее во власть овладеть.


Цыганский рассвет

Ей не ведом покой, ей не нужен причал,
Только топот копыт да степная трава.
Сам колдун-чернокнижник её венчал,
Подбирая в ночи колдовские слова.

Развевается шаль, точно крылья грача,
В ветре, что пропах туманом и горькой травой.
И рассвет ложится на нежные плечи,
Укрывая её золотистой смолой.

Ей подвластна луна и приливы имён,
В её картах — дороги, разлуки и кровь.
Она помнит дыханье забытых времён,
И короткую, словно удары, любовь.
 
Не пытайся поймать этот призрачный свет,
Что искрится в зрачках, обжигая насквозь —
В её жизни смирения не было и нет,
Только гордость, что в сердце тугою струёй вросла.

Юбки пестрым каскадом метут ковыли,
Вторит бубен биению вольной души.
Её предки по звездам гадать научили,
Как искать свою долю в полночной тиши.
 
Не ищи её след — он растает в тумане,
Где кочует туман у речного излома.
Она вечно живет в первозданном обмане,
Где любая тропа ей до боли знакома.

Пусть гитара в руках иссякает мольбой,
Пусть мониста поют о несметных пирах —
Она дышит лишь волей и спорит с судьбой,
Превращая сомнения в пепел и прах.
 
Вспыхнет пламя — и вновь затеряется тень.
В тех краях, где костры догорают дотла.
Где рождается новый, единственный день,
Для той, что свободу дороже тепла обрела.

Там, где искры костра долетают до звезд,
Где в золе догорает кочевья уют.
Ветер времени тянет незримый авост,
Вдаль, где вольную песню ветрам отдают.

И когда затихает вдали перестук,
Лишь луна сторожит этот призрачный след.
Где под рокот гитар и под бубном испуг,
Просыпается новый, цыганский рассвет.

Спит уставшая степь, притаясь у колес,
Но в предутренней дымке мерещится свет.
И звучит сквозь туман, что надежду принес,
Разрывая оковы, цыганский рассвет.

Дробью бьется испуг в тесноте бересты,
Бубен вторит шальному биенью в груди.
Всплеском пестрых платков сожжены все мосты,
Только зов горизонта — и тьма позади.
 
Рокот старых гитар, золотой перезвон,
Словно вызов судьбе, что застыла в пути.
Обрывает тревожный и тягостный сон,
Разрешая по лунной тропе отойти.

В каждой ноте — проклятье и благостный дар,
В каждом взгляде — веков вековая печаль.
Это сердце горит, превращаясь в пожар,
Это воля чеканит холодную сталь.
 
Киноварью по небу мазнул небосклон,
Рассыпая, монисты на лики планет.
И врывается в мир, сокрушая заслон,
Обжигающий плоть, первозданный рассвет.

Пусть дорога трудна и гаданье горько,
Пусть червленый закат обещает дожди, —
Будет петь в небесах золотая струна,
Оставляя земные грехи позади.
 
И под рокот гитар, под безумия стук,
В позолоте кибиток, средь кованых бед.
Гонит прочь темноту и смирения испуг,
Этот вечный и дерзкий, цыганский рассвет.


Я сберегу их скорбный цвет
В атласной мгле полночных кос,
Где пряди вьются тёмным хмелем.
Дрожит роса вчерашних гроз.
На стеблях, выгнутых к постелям.
 
Я принесу им хладный дар —
Цветов предсмертное томленье.
Чтобы впитали жаркий пар,
И губ медовое смятенье.

Они распустятся в ночи,
Впитав дурман изгибов нежных.
Пока огарок у свечи,
Плывёт в виденьях безмятежных.
 
Но краток пир безумных роз:
В безумстве бала, в шуме зала.
Под шелест шёлковых стрекоз,
Они падут на дно бокала.

Слетит сорвавшийся венец,
Под ноги праздничной стихии.
И обретут они конец,
Как жертвы страсти вековые.
 
Померкнет блеск их лепестков,
Растоптан в сутолоке танца.
И тлен безжалостных оков,
Коснётся мёртвого румянца.

Тогда, не ведая стыда,
С тоской, святой и безотчётной.
Я подниму их прах туда,
Где свет мерцает мимолётный.
 
Там, где любовь хранит свой след,
В ладонь собрав сухие нити.
Я сберегу их скорбный цвет,
В своей невольничьей обители.


Грозовой перевал

Туман ложится саваном на скалы,
Вереск чернеет, вымокший в крови.
Здесь бездна разверзает два оскала —
Проклятье мести и ожог любви.
 
В холодном камне Йоркширских нагорий,
Где душный ветер бьется о карниз.
Из горьких слез и вековых раздорий,
Трагедии комета падает вниз.

Хитклифф, рожденный призраком и тенью,
Нашел в Кэтрин приют и вечный ад.
Две воли, обреченные к паденью,
В саду порока взращивали яд.
 
«Я — это он», — шептали губы сухо,
Пока предательство не выстроило клеть.
И нет для сердца тягостнее звука, чем,
То, как в разлуке начинает костенеть.

Гроза гремит над сломленным приходом,
Игла дождя вонзается в стекло.
Душа скитается по пустошам и бродам,
Туда, где всё когда-то расцвело.
 
Сквозь тридцать лет, сквозь кладбищ тишину,
Мертвец живого тянет за собой.
Один лишь шаг — и вы в одном плену,
Одной землей укрыты и судьбой.

Белеет призрак, бьется в окна ночью,
Моля впустить в остывшее жилье.
Любовь сдирает кожу, рвется в клочья,
Терзая в прах бессмертие свое.
 
На перевале, где корнями вьются,
Страданье, злость и дикая трава.
Лишь кости в темном склепе соприкоснутся,
Когда замолкнут тщетные слова.


Грозовые врата

В ущелье заперта гроза, в горах застыли облака,
И смерть, открыв свои врата, глядит на нас издалека.
Здесь камни помнят вкус свинца и запах выжженной травы,
А выше только небеса коснулись мертвой головы.

Прощай, надежда на рассвет, здесь каждый шаг — в немой гранит,
И под броней бронежилет былую нежность не хранит.
Здесь рвется в клочья тишина, вскипает пепел на ветру,
И за чертой, где шла война, мы все исчезнем поутру.

Оскал стальных холодных гор, разрывов яростный венец,
Ведет с судьбою честный спор седой, израненный свинец.
Врата грохочут в вышине, пуская в вечность пацанов,
И остаются на войне лишь тени их последних слов.

Кровавый мак на склоне лет, вишневый сок на орденах…
Там, где затерян этот след, живет один полночный страх.
Но, заслоняя перевал, стоит поредевший наш строй,
Чтоб каждый, кто там умирал, рождался в памяти — герой.

Врата закрылись. Стиснул рот железный, хриплый тишины.
Пусть этот ветер унесет обрывки страшной той весны.
Лишь в грозовой, полночный час, когда гремит за хребтом высь,
Мы слышим тех, кто спас всех нас, отдав за это только жизнь.


Белые росы

Лежит туман на выцветшем лугу,
Как саван на заброшенном погосте.
К родному, опустевшему порогу,
Приходят сны — непрошеные гости.
 
Там тополя уходят в небеса,
Ветрами обнимая старый дворик.
И катится холодная роса,
В ладонь судьбы — отчаянна и горька.

Белеет утро в высях деревенских,
Где детство пахнет сеном и молоком парным.
В морщинах рук, мужских и материнских,
Весь этот мир был вечным и родным.
 
Но город, словно каменный заслон,
Стирает избы, окна и колодцы.
И слышится во ржи прощальный звон —
То дух земли с забвением берется.

Отец сидит на сломленном крыльце,
Глаза полны покоя и устали.
В его суровом, старческом лице.
Застыло всё, что мы не досказали.
 
Как белые цветы холодных рос,
Дрожат года под тяжестью косою.
Здесь каждый корень в почву так врос,
Что не расстаться с плотью и душою.

Уходит век. Печальней и светлей,
Ложится иней на виски и кроны.
Мы — лишь колосья скошенных полей,
Земной любви и памяти поклоны.
 
Пусть рушат стены, пусть несет река,
Былое в омут, где молчат стрекозы —
Останется на сердце на века,
Прощальный свет и чистота березы.


Идя сквозь полночь
Помада стерта с губ, как пролито вино,
Вишневой горечью окрасившая скатерть.
Сюжет развязан вслух, и в комнате темно,
И тишина легла на сердце, точно паперть.
 
Разбилась вдребезги полночная печаль,
На капли-слезы и стеклянные осколки.
И лишь луны сухая, пыльная вуаль,
Дрожит забыто на пустой книжной полке.

Забыто всё теперь, остыл полночный чай,
И простынь смятая — как след немого боя.
Скрипит дверная петля, шепчет мне «прощай»,
Скрывая раны под остывшею золою.
 
Там, за порогом, замер дух былых времен,
Где в сумерках застыл дурманный дух заката.
И каждый шорох был когда-то в нас влюблен,
Но эта нежность смыта горечью расплаты.

Играет старая пластинка в тишине,
Игла царапает былого тонкий очерк.
Твой голос тонет в предрассветной глубине,
Среди обрывистых и безнадежных строчек.
 
На дальнем перегоне стихли поезда,
Вступая с пустотой в прощальный, тихий спор.
И падает во тьму холодная звезда,
Скрепляя пеплом наш негласный приговор.

Забытый жест, пустой бокал и серость мглы —
Случайный натюрморт оконченного акта.
Приборы прибраны, и чувства-кандалы,
Сбиваются с ритмичного и злого такта.
 
Мы растворяемся в остывшей сизой тьме,
Как растворяется в воде вишневый солод.
Оставив память о невольничьей тюрьме,
Где правил нами неприкрытый, жгучий холод.

Летит виниловый мотив, смыкая круг,
В нем призрак близости — надрывный и тягучий.
И только алый след, что смыт внезапно с рук,
Напомнит, как в душе вскипал тот хмель колючий.
 
Стирает время оттиск губ и аромат,
Мы больше не рабы ни боли, ни досугу,
И медленно ступаем в тихий, мертвый сад,
Идя сквозь полночь по разомкнутому кругу.


Пускай тоска терзает беспощадно
В твоих глазах — мерцание тумана,
В моих словах — лишь отблески огня.
Ты ищешь корень тайного изъяна,
Что в тишине преследует меня.
 
Но этот яд, вскипающий по венам,
Не случай, не каприз и не недуг:
Я стал твоим добровольным пленным,
Замкнув в тебе желаний тесный круг.

Душа нема, когда ты не со мною,
Она — как дом, покинутый жильцом.
Где всё покрыто пеплом и золой,
С холодным и безжизненным лицом.
 
Мир без тебя — нелепая гравюра,
Где краски стерты дерзкою рукой.
Где жизни искаженная фигура,
Находит лишь бессмысленный покой.

Загадки нет в мучительном томленье,
Внезапная, как шторм, приходит грусть.
Когда в твоем малейшем отдаленье,
Я каждый вздох заучил наизусть.
 
Ты — пульс и ритм, ты — оправданье боли,
Света и тьмы единый переплет.
В твоей негласной, безотчетной воле,
Моя судьба вершит свой перелет.

Пускай тоска терзает беспощадно,
Я пью ее, как горькое вино.
Всё, что в тебе сияет лучезарно,
Во мне в одно созвездие слито.
 
И если смерть придет в одежде белой,
Я лишь на то взгляну со стороны:
Как без тебя в душе осиротелой,
Гаснут огни великой тишины.


Я буду ждать у грани бытия

В полночном серебре тонули долы,
И трав, скошенных пьяный фимиам.
Струил в истоме сонные глаголы,
К моим коленям и моим стопам.
 
Луна, застыв в безмолвном колыханьи,
Пролила негасимую волну.
На берега, где в кротком упованьи,
Я погружался в грёзы и луну.

Являлся лик из сумрачной вуали,
Ступал по росам призрак красоты.
Её шаги покоем облекали,
Нестройный гул земной суеты.
 
Ленивый жест, изящная небрежность,
В очах — мерцанье северных светил.
И в каждом вздохе — вкрадчивая нежность,
Которой мир еще не заслужил.

На голове — венок из васильков,
Как капли неба в золотой пустыне.
Она сплела из нежных лепестков,
Забытый миф о сказочной богине.
 
Сияла синь над бледностью чела,
Текли мечты прозрачною рекою.
И юность, что в цветах тех расцвела,
С моим усталым спорила покоем.

О, этот сон, пропитанный луной,
Где каждый стебель дышит безмятежно!
Пусть образ тот, рождённый тишиной,
Парит над миром призрачно и нежно.
 
Я буду ждать у грани бытия,
Пока не смолкнут ветры на траве.
Где ты идёшь, любимая моя,
С венком лазурным на светлой голове.


Игривый бес в обличье божества

Она ступает — пламя под ногами,
В изгибах бёдер — дьявольский искус.
Рассыпалась над карими очами,
Волос её медовых лёгкий груз.
 
Блондинка-грех, чья кожа пахнет негой,
Игривый бес в обличье божества.
Она бежит над пропастью и снегом,
Не ведая стыда и торжества.

В ней смех звенит созвучьем колокольным,
Сбивая ритм дыханья и сердец.
Осиный стан движеньем произвольным,
Плетёт для чести гибельный венец.
 
Ах, шельма! Хмель во взгляде ненасытном,
В ней каждый жест — призыва торжество.
В её нутре, веками несытом,
Пульсирует земное естество.

Волна груди, литых коленей сила —
Всё соткано из страсти и огня.
Она свой взгляд, как лезвие, вонзила,
За грани яви властно маня.
 
Там, в глубине зрачков её бездонных,
Где карий блеск мешается со мглой.
Нет места для речей благопристойных,
Лишь похоти оскал — живой и злой.

Сенсуальный яд в улыбке хищной скрыт,
И этих губ припухших от желаний,
О сладостном падении твердят,
Без лишних слов и долгих обещаний.
 
Она прекрасна в хаосе своём,
В нагом порыве, явном и бесстыжем.
Мы в этом пламени дотла сгорим вдвоём,
Пока закат над миром не подвижен.


Погасло солнце русской лиры

Погасло солнце русской лиры,
Замолк волшебный голос струн.
И в тишине пустой квартиры,
Лишь ветер — горестный вещун.
 
Он пал, не знавший компромисса,
Под свист холодных светских льдов.
Где жизнь — актерская кулиса,
А правда — груда мертвых слов.

Стрела злословия и злобы,
В пронзенном сердце замерла.
Средь затаенной гардеробы,
Где ложь интриги заплела.
 
Там, где за чинным реверансом,
Таился яд и низкий смех.
Судьба безжалостным романсом,
Его отпела раньше всех.

Один против толпы безликой,
Против невежества и тьмы.
С душой пронзительной и дикой,
Не знавшей рабства и тюрьмы.
 
Он променял покой и славу,
На горький жребий роковой.
Испить, решив свою отраву,
С непокорённой головой.

Течет Нева в оковах хладных,
Храня его полночный след.
А в залах пышных и парадных,
Пирует тот, в ком чести нет.
 
Но память — выше бронзы душной,
И выше мелочных интриг:
В степи заснеженной и вьюжной,
Его бессмертный слышен крик.

Разбит сосуд, огонь искрится,
Развеян пепел по полям.
Но в каждой строчке, как зарница,
Он возвращается к друзьям.
 
И никаким клеймом позора,
Не запятнать его в веках.
Пока над ширью и простором,
Звенит язык в его стихах.


Я помню всё

Прошли года, и пламя отпылало,
Оставив в сердце горький, серый дым.
Но то, что прежде душу согревало,
Я не отдам забвениям пустым.
 
Печаль моя прозрачна и спокойна,
В ней нет ни тени прежнего огня.
И вы теперь свободны и достойны,
Забыть о том, кто мучился, любя.

Я помню всё: и трепет, и тревогу,
И слов невысказанных тяжкий плен.
Когда молил я милости у бога,
Не требуя признания взамен.
 
В моем смиренье — высшая отвага,
В немом уходе — преданность и честь.
Пусть ваша жизнь, как чистая бумага,
Не знает слез, которых в ней не счесть.

Остывший пепел не обжег ладони,
Лишь лег на память инеем седым.
Мой тихий дар в веках вас не догонит,
Любовь моя не станет вам чужим.
 
И если кто-то, избранный судьбою,
Вас окружит заботой и теплом.
Пусть он полюбит так же, всей душою,
Как я любил — в безумии своем.


Под легким взмахом Божьего плаща

Сквозь мглу веков, где истина сокрыта,
Встает рассвет познанья и труда.
Там плоть и дух в единый узел свиты,
И ввысь ведет путеводная звезда.
 
Нам разум — храм, где в таинстве горенья,
Родится мысль, пронзая толщу лет.
И жажда дел, и радость обретения,
Струят в сердца неугасимый свет.

Наш верный опыт, мудрости начало,
В горниле бед ковался и в пыли.
В нем столько раз надежда угасала,
Чтоб вновь воскреснуть из сырой земли.
 
Он шрамы чтит как высшую награду,
В ошибках зрит фундамент бытия.
Ведя сквозь тернии к заветному саду,
Где зреют смыслы, правду не тая.

А гений — дерзкий, странный и невнятный,
Друг парадоксов, вышедший за край.
Чертёж миров рисует деликатно,
В земном аду стремясь построить рай.
 
Он видит связь там, где лишь хаос мнимый,
В созвучье нот — гармонии печать.
Летит стрелой, никем не укротимый,
Успев закон в безумии начать.

И случай — бог, искусный созидатель,
Миг озаренья, вспышка в пустоте.
Когда в тени затихнувший мечтатель,
Вдруг прикоснется к вечной красоте.
 
Как искра в тьме, как жребий долгожданный,
Он рушит лед незыблемых преград.
Даря ответ внезапный и желанный,
Вплетая случай в стройный звукоряд.

О, сколько тайн неявленных и смелых,
Готовит нам просвещенья чистый дух!
В словах живых и формулах умелых,
Нас ждет полет, захватывая дух.
 
Пусть век суров, но в вечном поединке,
Окрепнет ум, прозрения ища.
И мир замрет в хрустальной паутинке,
Под легким взмахом Божьего плаща.


Я не предам родных могил и пашен

В ковыльной мгле, где бьётся сталь о камень,
Где в шрамах стынет горькая земля.
Я заслонил собой предсмертный пламень,
Чтоб не сгорели отчие поля.
 
Пусть ледяными стрелами метели,
Секут лицо и путают пути —
Я помню взгляд твой в тесной колыбели,
И этот взгляд поможет мне дойти.

Я здесь стою за рощи и дубравы,
За тихий свет в распахнутом окне.
За наше право быть в заветах правых,
И не сгорать в безжалостном огне.
 
Когда зима свои расставит сети,
И заскулит у входа сатаной.
Я вспомню, мать, как в предрассветном свете,
Твой тихий шепот следовал за мной.

Вернусь домой, отринув мрак и стужу,
Пройдя сквозь дым и яростный гранит.
Я сохраню израненную душу,
Которую твоя любовь хранит.

Я не предам родных могил и пашен,
Я вырву жизнь из лап седых ветров.
И станет мир торжественней и краше,
Под мирным сенью светлых облаков.

Я постучусь в знакомую калитку,
Когда рассвет умоется росой.
Оставив в прошлом горькую молитву,
И страх, что шел по следу полосой.
 
Прижму детей — и дочь мою, и сына,
И боль разлуки вытесню теплом.
Мы заживём — привольно и едино,
Наполнив счастьем наш спасённый дом.


Мы застыли в безвременье

I

Мы застыли в безвременье,
Между былью и небытием.
Словно горькое знаменье,
В поднебесье пустом плывем.
 
Нас не кличут по имени,
Нас не ищут во мгле дорог.
Там, где пули и иней,
Свили скорбный сухой венок.

Не омыты слезами близких,
Не укрыты родной землей.
Мы не значимся в скорбных списках,
Нам заказан земной покой.
 
Только ветер в пустой шинели,
Только шелест слепых дождей.
Да ночные поют метели,
О бескрайней тоске полей.

Над рекою туман белесый —
Это наши встают полки.
Мы — неслышные отголоски,
Мы — прозрачные маяки.
 
Ни свечи, ни молитвы тихой,
Лишь над пашней беззвучный крик.
Где в объятьях немого лиха,
Миг бессмертия в вечность вник.

Мы — не прах и не дух бесплотный,
Мы — зазубрина на часах.
В той зиме, бесконечной и плотной,
Где застыла слеза в глазах.
 
Не ищите имен под спудом,
Мы отринули тлен земной.
Став навеки великим чудом,
Мы венчались с голубизной.

Нас не вытравить из гранита,
Не засыпать сухой листвой, —
Наша летопись в небе скрыта,
Где сияет простор живой.

II

Мы не скованы могилами,
Не укрыты дерном спящим.
Над лесами и стропилами,
Развернули дымный плащ.
 
Растворившись в утре пепельном,
Где ковыль припал к ногам.
Мы летим порывом ветреным,
К недоступным берегам.

Не ищите нас под плитами —
Там лишь тени и гранит.
Между войнами забытыми,
Нас безмолвие хранит.
 
Нам не выдано пристанища,
Только вечный перелет.
Где на выжженных пожарищах,
Память горькая цветет.

Мы — прилива рокот бешеный,
Мы — свечение зарниц.
В ткань истории подмешаны,
Пеплом сожженных страниц.
 
И когда закат окрасится,
Рваной раной над рекой.
Ввысь душа солдата высится,
Обретая там покой.

Не зажечь свечи за здравие,
Не найти имен в пыли.
Мы — последнее дыхание,
У измученной земли.
 
И взлетев в объятья вечности,
Словно птицы в небеса.
Мы в бою пропали без вести,
Став небесною строкой.

III

Окутаны седыми шлейфами,
Мы спим в прорехах между дат.
Не став торжественными рельефами,
На плитах замерших оград.
 
Нас не укрыть цветами павшими,
Не втиснуть в рамки хроник дня —
Мы, просто без вести пропавшими,
Ушли в закат за край огня.

Над нами облака качаются,
Течёт безмолвный Млечный Путь.
Где вздох молитвы не кончается,
Пытаясь павших догнать и вернуть.
 
Там матери у края скатерти,
Хранят наш взгляд и голос наш.
И сохнут связки писем в памяти —
Земной любви последний страж.

Мы стали воздухом и травами,
Дождем, стучащим по окну.
Меж доблестью и переправами,
Застряв в лесу, ушедшем в тьму.
 
Ни эпитафий, ни прощания,
Лишь вдовьих снов немой укор.
Да бесконечность ожидания,
Что длится вопреки и в пор.

Не за чертой, не в чистом саване,
Мы встали в синий строй высот.
В туманной, вечно тихой гавани,
Нас Родина веками ждёт.
 
И в час, надеждой продырявленный,
Когда слеза прожжёт ладонь.
Мы возвратимся — не прославлены,
Но сохранив в себе огонь.


Паутинка судеб

В хрустале огарка — восковая плоть,
Пламя лижет сумрак рыжим языком.
Ей дано границы яви расколоть,
Спутав нить былого с будущим узлом.
 
Тени на ладонях — как речные рвы,
Взгляд насмешлив, черен и бездонно стар.
В шелесте колоды вскрикнет зов совы,
Превращая сердце в медленный пожар.

Где метель швыряла серебро в лицо,
Там застыла вечность в ледяном плену.
Шесть червей замкнули горькое кольцо,
Унося в забвенье прежнюю весну.
 
А король бубновый — гордый властелин —
Скрыт под белой пылью пройденных равнин.
Спит в сугробах памяти средь немых седин,
Потеряв ключи от выжженных пучин.

Но рисует сумрак новый поворот,
Там, где семь дорог сплелись в седой узор.
Золотая искра из-под темных сот,
Светом наполняет потускневший взор.
 
Паутинка судеб — тонкая струна,
Дрогнет, откликаясь на шаги мотив.
Будет чаша жизни вновь полным-полна,
Прошлое в объятьях ночи растворив.

За порогом шепчет призрачный ковыль,
Дышит ожиданьем сонная луна.
С карт слетает пеплом вековая пыль,
Остается только правды глубина.
 
Милый гость вернётся из полночной мглы,
Рассекая вьюгу страстью молодой.
Чтоб согреть остывшей горницы углы,
И венчаться с верной, суженой судьбой.


Цыганский рассвет

Ей не ведом покой, ей не нужен причал,
Только топот копыт да степная трава.
Сам колдун-чернокнижник её венчал,
Подбирая в ночи колдовские слова.

Развевается шаль, точно крылья грача,
В ветре, что пропах туманом и горькой травой.
И рассвет ложится на нежные плечи,
Укрывая её золотистой смолой.

Ей подвластна луна и приливы имён,
В её картах — дороги, разлуки и кровь.
Она помнит дыханье забытых времён,
И короткую, словно удары, любовь.
 
Не пытайся поймать этот призрачный свет,
Что искрится в зрачках, обжигая насквозь —
В её жизни смирения не было и нет,
Только гордость, что в сердце тугою струёй вросла.

Юбки пестрым каскадом метут ковыли,
Вторит бубен биению вольной души.
Её предки по звездам гадать научили,
Как искать свою долю в полночной тиши.
 
Не ищи её след — он растает в тумане,
Где кочует туман у речного излома.
Она вечно живет в первозданном обмане,
Где любая тропа ей до боли знакома.

Пусть гитара в руках иссякает мольбой,
Пусть мониста поют о несметных пирах —
Она дышит лишь волей и спорит с судьбой,
Превращая сомнения в пепел и прах.
 
Вспыхнет пламя — и вновь затеряется тень.
В тех краях, где костры догорают дотла.
Где рождается новый, единственный день,
Для той, что свободу дороже тепла обрела.

Там, где искры костра долетают до звезд,
Где в золе догорает кочевья уют.
Ветер времени тянет незримый авост,
Вдаль, где вольную песню ветрам отдают.

И когда затихает вдали перестук,
Лишь луна сторожит этот призрачный след.
Где под рокот гитар и под бубном испуг,
Просыпается новый, цыганский рассвет.

Спит уставшая степь, притаясь у колес,
Но в предутренней дымке мерещится свет.
И звучит сквозь туман, что надежду принес,
Разрывая оковы, цыганский рассвет.

Дробью бьется испуг в тесноте бересты,
Бубен вторит шальному биенью в груди.
Всплеском пестрых платков сожжены все мосты,
Только зов горизонта — и тьма позади.
 
Рокот старых гитар, золотой перезвон,
Словно вызов судьбе, что застыла в пути.
Обрывает тревожный и тягостный сон,
Разрешая по лунной тропе отойти.

В каждой ноте — проклятье и благостный дар,
В каждом взгляде — веков вековая печаль.
Это сердце горит, превращаясь в пожар,
Это воля чеканит холодную сталь.
 
Киноварью по небу мазнул небосклон,
Рассыпая, монисты на лики планет.
И врывается в мир, сокрушая заслон,
Обжигающий плоть, первозданный рассвет.

Пусть дорога трудна и гаданье горько,
Пусть червленый закат обещает дожди, —
Будет петь в небесах золотая струна,
Оставляя земные грехи позади.
 
И под рокот гитар, под безумия стук,
В позолоте кибиток, средь кованых бед.
Гонит прочь темноту и смирения испуг,
Этот вечный и дерзкий, цыганский рассвет.


Аида

Аида, дочь зари и зноя,
Твой облик — свет сквозь толщу лет.
Ты помнишь время золотое,
Когда пустыня шла вослед,
Твоим шагам — песок, как время,
Текло сквозь пальцы, — и ветер с Нила,
Дыша прохладой древних вод,
Ласкал твой стан, и ночь плыла,
Над миром, тихая, как ладья,
Без весел, отданная теченью,

Но вот гранит сменил уста,
И эхо замерло в колоннах,
В тех залах мраморных, студёных,
Где факел гас и тень росла.
Ты держишь кубок, но рука,
Не дрогнет, холодна, крепка,
И в этом холоде — порука,
Что ты прошла сквозь смерть и муку.

Аида, имя, как гроза,
В нём вечность, гордость и слеза.
В нём — крик, что камень превозмог,
И горький, нерождённый вздох.
Ты — зов, что эхо бережёт,
Где Нил свои валы несёт,
Где под луной, в ночной тиши,
Твой голос — отсвет вечной тьмы.


Зимняя вишня

Стоит в саду, окутанная стужей,
И ветви в белом инее блестят.
Мороз ей не сломил, не согнул душу,
Хотя давно уж сброшен летний наряд.

На ветках — ни листка, лишь снег пушистый,
Как будто кто-то белым обвязал.
Она молчит под вьюгой серебристой,
Храня тепло, что летом собирал.

Весной она заплачет белым цветом,
А осенью — багрянцем загорит.
Но этой ночью, под морозным светом,
Она о сокровенном говорит.

О том, что жизнь — не только смех и нега,
Что можно спать, но всё же — не остыть.
И в тишине заснеженного неба,
Умеет сердце верностью хранить.


Чижик - пыжик

Он не зверь и не птица вальяжная,
Не орёл, что взирает с небес.
Это кроха, чья суть — многосложная,
Это маленький, дерзкий повес.

На Фонтанке, где волны холодные,
Бьются в камень гранитных оков,
Есть творение, сердцу угодное,
Из простых, но волшебных белков.

Чижик-пыжик — не чин, не пророчество,
Не былинный крылатый герой.
В нём ирония, в нём иночество,
Он с форштадтской родился игрой.

Он — не птица в привычном нам смысле,
Он — не зверь, что таится в лесу.
Он — душа, что в чугунные мысли,
Превратила людскую слезу.

В нём история, в нём — вдохновение,
Он хранитель мостов и надежд.
Это просто — простое видение,
Что снимает с усталых одежд.

Так ответить на это смятение?
Это чудо из сказки, поверь.
Это — память, а не творение,
Чижик-пыжик — не птица, не зверь.


Она читает линии ладони

Струится шёлк, скрывая трепет стана,
В полночных кудрях прячется луна.
Она — дитя кочевья и тумана,
Свободою до края крещена.
 
На коже — блики старого металла,
На сердце — пепел пройденных миров.
Как будто вечность в танце искушала,
Её под рокот дальних костров.

Взмахнёт рукой — и карты лягут строем,
Вскрывая правду, скрытую во ржи.
Пред ней бессильно кружево людское,
Запутанное в узелочках лжи.
 
Она читает линии ладони,
Как письмена в подземельях веков.
И ветер за собою в степь угонит,
Того, кто не страшится её оков.

Смеётся медь, терзая тишину,
И каждый шаг — как вызов небесам.
Она верна лишь призрачному сну,
И вольным, диким, северным лесам.
 
В её очах — не гаснущее пламя,
В её словах — горькое вино.
И над землёй, объятою грехами,
Ей право видеть тайное дано.

Исчезнет тень за поворотом круга,
Растает звон рассыпанных монет.
Она — и госпожа, и злая вьюга,
И предрассветный, призрачный рассвет.
 
Лишь шлейф духов, кочующих за нею,
Напомнит тем, кто остался в плену.
О женщине, что, истины владея,
Хранит в себе ночную тишину.


Цыганка Аза

В таборе шумном, где искры над пеплом взлетают,
Где в вихре монист растворяется жаркий закат,
Азу средь прочих однажды глаза выделяют,
Словно в степном разнотравье — алеющий сад.
 
Но не смуглянка она, не черна её кожа,
В хоре гитарном она — как чужая струна.
Взором, смиренным на лик лучезарный похожа,
В мире кочевьев сияет покоем она.

Юбки цветастые кроют траву молодую,
Пляшут цыганки, чеканя неистовый шаг.
Аза ж несёт свою тайну, красу неземную,
Словно в ладонях едва догорающий очаг.
 
Светлое небо разлито в очах её кротких,
Русый завой выбивается из-под платка.
В жестах певучих, в движениях плавных и чётких —
Скрыта глубокая, в небо впадая, река.

Рядом орава детей — запылённых, бедовых,
Смех их летит над кострами в ночную росу.
В шуме дорог и в цепях этих будней суровых
Аза хранит, как святыню, свою полосу.
 
Словно Мадонна, что с древних холстов опустилась
В гущу кибиток, под вольный и воющий свист,
В племя седое душою она воплотилась,
Скромным цветком украшая изорванный лист.

Нет, не черным-черно в ней, а ясно и чисто,
Светится кожей, прозрачной, как утренний снег.
Рядом с гадалкой хитрой и взглядом лучистым —
Остановил бы прохожий испуганный бег.
 
Где-то чернеет коса, только облик — иной,
Сердце застынет в неясной и странной печали:
Дева лесная, окутана дымкой хмельной,
В цыганском краю, где её так давно обвенчали.


Твой взгляд что стал моим теплом

Ни хором ангелов за стеклом,
Не звоном праздничных колоколов.
Твой взгляд что стал моим теплом,
И тихий смысл простых слов.

Вне золотых и призрачных преград,
Где ангелы поют за чистым стеклом.
Я не ищу торжественных наград,
Согретый тихим, истинным теплом.
 
Не колокольный звон над головой,
Диктует пульс коленопреклоненный, —
Лишь взгляд одушевленный и живой,
В мою судьбу навеки вживленный.

Пусть мир гремит в литавры пустоты,
Слагая гимны суетным богам, —
Мне нежной правды дивные черты,
Дороже тех, что светят берегам.
 
В движенье губ, в сиянии зрачков,
Сокрыта мощь, которой нет предела.
Освободив от тягостных оков,
Всё то, что раньше в тишине болело.

Мне дорог смысл обыденных речей,
Что выше пафоса и выше канонад.
В них шёпот ветра, искренность лучей,
И самый чистый, предрассветный сад.
 
Не хор небес, застывший вдалеке,
Дарует веру в завтрашнее утро, —
А жизнь в твоей доверчивой руке,
Звучащая безмолвно и премудро.


В эфемерном пространстве забытых теней

Скрипели во дворе качели до темна,
В такт пульсу замирая над землёю.
И чаша страсти, выпита до дна,
Нас обручала с вечной тешеною.
 
В том скрежетанье слышался мотив,
Сплетавший судьбы в узел неразрывный.
И каждый вдох, друг друга поглотив,
Стекал по коже негою призывной.

Мы дарили друг другу безгрешную нежность и боль,
Словно маги в бреду первозданного круга.
И любви этой чистой сакральная соль,
На губах оставляла знамение юга.
 
В эфемерном пространстве забытых теней,
Где весна распускала свои сухожилья.
Мы становились и выше, и злее, и злей,
Обретая над миром незримые крылья.

Мы мечтали, что сумеем сквозь вечность пройти,
Разорвав полотно безнадёжных пророчеств.
Что не будет преград на тернистом пути,
Кроме сладких и кратких ночных одиночеств.
 
Нам казалось, что время — податливый воск,
Что закаты бессмертны, а чувства — из стали.
И в сиянии звёзд, доходящем до слёз,
Мы друг в друге навеки себя обретали.

Но теперь — только пепел и призрачный след,
Где реальность дробится в холодном стекле.
Ты — мой самый высокий, мучительный бред,
Что скитается тенью в полночной петле.
 
О неземная, ты ночами снишься мне,
С тем оскалом манящим и талией тонкой.
В торжественной, мёртвой, глухой тишине,
Отзываясь в груди тешеною обломков.


Неземная
Среди миров, изменчивых и сонных,
Где март крошил лазурную эмаль.
Явилась ты в одеждах благосклонных,
Смиряя светом северную сталь.
 
Неземная с чувственным оскалом,
В чертах твоих — заката терпкий мёд.
И в этом жесте, хищном и усталом,
Безумство страсти гибельной поёт.

Твой силуэт, отточенный и тонкий,
Осиной талией венчал весенний день.
И голос твой, серебряный и звонкий,
Рассеивал кладбищенскую тень.
 
Я помню взгляд — он стал моим причалом,
Единственным источником тепла.
Когда в бреду предсмертном и тяжелом,
Земля от спячки горестной ожила.

А во дворе, в преддверии тумана,
Скрипели те качели дотемна.
Как маятник прелестного обмана,
Где чаша верности была испита дочерна.
 
Мы в той любви, отчаянной и жадной,
Друг в друге растворялись без следа.
И жизнь казалась нитью безотрадной,
Что нас не разлучит вовеки, никогда.

Мы грезили, что путь наш будет вечен,
Что сталь преград расплавит наш союз.
Но мир теней коварен и изменчив,
Тяжел и страшен груз незримых уз.
 
Теперь лишь ночь — моё вознагражденье,
Где в лабиринтах памяти и мглы.
Ты вновь приходишь, словно сновиденье,
Чьи губы так по-прежнему теплы.


Теперь лишь в снах

Среди миров, изменчивых и бренных,
Где март крошил лазурную глазурь.
Ты шла в сиянье грёз необыкновенных,
Предвестницей весенних светлых бурь.
 
Твой силуэт — изысканность и нега,
Осиный стан под шёлком ледяным.
И в дерзком блеске чувственного смеха,
Таился пламень, что неугасим.

В тот час, когда застенчиво и робко,
Входила роща в золотистый сон.
Твоей улыбки огненная копка,
Зажгла во мне созвучный унисон.
 
Взгляд обжигал пронзительным теплом,
Стирая иней прошлогодних стуж.
И нежность разливалась над челом,
Сплетая нити обречённых душ.

Во дворе скрипели ржавые качели,
Взлетая в бархат сумеречных недр.
А мы в хмельном восторге не жалели,
Сердец своих — любви бездонный щедр.
 
Хранили тени старого двора,
Обеты те, что свято мы давали.
И верили, что юности пора,
Не ведает разлуки и печали.

Мы свято мнили: всё сумеем сдюжить,
Пройти сквозь тернии и млечные пути.
Принять ветров неистовую вьюгу,
Но искру божества объединить.
 
Теперь лишь в снах, бесплотных и глубоких,
Явишься ты — нездешний идеал.
И в лабиринтах лет, давно далёких,
Вновь блещет твой магический оскал.


Сквозь пальцы время сыплется песком

Сквозь пальцы время сыплется песком,
Мелькают версты, стыки бьют по рельсам.
И каждый год, покинувший наш дом,
Становится невидимым эдельвейсом.
 
Но в катакомбах памяти моей,
Под слоем горькой пыли и тревоги.
Горят костры тех самых декабрей,
Где в детство нас вели еще дороги.

Тот старый двор теперь истаявшая тень,
Его чертеж стерли дожди и ветры.
Но там в зените замер каждый день,
Не зная про пустые километры.
 
Там тополей седых немые корабли,
Встают в строю — величественно, строго, —
Они корнями в самое нутро вросли,
Храня покой родимого порога.

Пускай стучат дожди в ночной тиши,
Смывая грим с надменных декораций —
То детство шепчет ритмами души,
Вне рамок времени и вне земных дистанций.
 
В глазах у мамы — бесконечный свет,
В альбомах старых — росчерки завета.
Там смерти нет, и там разлуки нет,
Лишь море золотящегося лета.

Мой тихий берег, солнечный причал,
Где смех звенел искристо и лучисто.
Где я впервые слово «навсегда» венчал,
С мечтой высокой, праведной и чистой.
 
И пусть года назад не повернуть,
Но в каждом вздохе, в каждой горькой ране,
Я чувствую живую эту суть —
Наш старый двор в немеркнущем тумане.


Я б годы обменял

За тридевять земель, в туманах серой были,
Остался островок, умытый синим льном.
Где мы в густой траве созвездия ловили,
И не считали дни, забыв о «до» и «всём».
 
Там за железный крюк зацеплен вечер кроткий,
И пахнет тишиной парное молоко.
А жизнь — ещё эскиз, набросок очень четкий,
Где цели впереди, а беды — далеко.

Кто запер эту дверь на ржавую задвижку?
Кто выкрал из двора раскатистый причал?
Там бросил я на пне непрочитанную книжку,
Там голос мой звенел и эхом не молчал.
 
Там тополя стоят, как преданные стражи,
Храня в тени ветвей наш первый, шумный спор.
И нет на тех холстах ни копоти, ни сажи,
Лишь солнечных зайчат причудливый узор.

Я б годы обменял, все звания и кубки,
На скрип тех половиц в прихожей разварной.
Где мамин силуэт, в простой домашней юбке,
Лучится чистотой и нежною весной.
 
Где ты ещё не враг, не странник, не прохожий,
Где имя — как пароль к безусловной любви.
И мир под тонкою, прозрачной детской кожей,
Пульсирует теплом — зови иль не зови.

Но время — алхимик, шлифует грани строго,
Свинцом залив следы исхоженных дорог.
И кажется порой: осталась лишь тревога,
Да памяти скупой прерывистый слог.
 
Но только в час ночной, когда умолкнут споры,
Сквозь бездну тёмных лет и ледяную мглу.
Я вижу вновь и вновь родные шторы,
И маму, что не спит в обжитом мной углу.


Мы верили в незыблемость причала

Мы клялись на крови, на сломанных ветвях,
Храня ребячий пульс в распахнутых горстях.
Горбушка с солью — пир, обветренный и честный,
И мир, что ждал вдали, таинственный и тесный.
 
Там каждый марафон по лужам и камням,
Был равен по судьбе великим именам.
И если жгла беда, не прячась за забрало,
Душа в потоке слез себя не укрывала.

В тетрадках в клеточку, где почерк вкривь и вкось,
Сквозь кляксы и мечты грядущее проросло.
И робкий взгляд в окно, в изгиб соседской парты,
Был важнее всех побед и самой точной карты.
 
Там праздники цвели рассыпчатым огнем,
Мы растворялись в них, мы жили только в нем —
В том чувстве полноты, где каждый звук и цвет,
Давал на все грехи осознанный ответ.

Казалось, материнских теплых рук опека —
Надежный материк в тени любого века.
Что мама — это свет, не знающий теней,
Гранитная стена у входа в мир теней.
 
Мы верили в незыблемость причала,
Где колыбель веков над нами не молчала.
И не могли понять, зажав в руке цевье,
Как время достает отравленное копье.

Теперь оно летит свинцовым, мерзлым градом,
Сбивая спесь и плоть холодным, жестким взглядом.
И те, кто шел вперед, не зная перемен,
Сдаются тишине в объятья горьких стен.
 
Но в памяти горит невыжженное лето,
Где тайны и хлеба — в сиянии завета.
И мамин тихий голос в пустом ночном окне,
Все так же дорог нам в холодной глубине.


За чередой бесцветных новостей

За пеленой исхлестанных дождей,
За чередой бесцветных новостей.
Хранится ключ от тех заветных мест,
Где каждый холм — вершина Эверест.

Там в лабиринтах гулких тупиков,
Под слоем пыли пройденных веков.
Пульсирует невидимая нить —
Уменье верить, чувствовать и жить.
 
Где детский смех — мерило всех вещей,
Дороже злата и пустых речей.
И где в тени развесистых берез,
Не знают цену настоящих слез.

Там небо пьет парное молоко,
И всё, что было, — близко и легко.
В садах застыл медовый сонный зной,
Прощальной пахнувшей полынью.
 
Там каждый шаг — открытие миров,
Свобода от невидимых оков.
И в старом парке треснувший гранит,
Свидетельства бессмертия хранит.

Мы ищем ключ в сплетенье мудрых книг,
Забыв, что он в душе давно возник.
Он в запахе засушенных цветов,
В забытой песне дальних поездов.
 
Сквозь шум сует и липкий мрак тревог,
Туда ведет единственная из дорог —
В тот край надежд, что вечно чист и нем,
Где холм — вершина, недоступная всем.

Пусть мир застыл в осадке серых дат,
Но память бьет сильнее, чем набат.
За пеленой исхлестанных дождей,
Горят огни утерянных путей.
 
И если сердце в такт еще дрожит,
Тот замок не разрушен, не изжит:
За чередой бесцветных новостей,
Мы всё же ждем заветных тех гостей.

В этом дворике

Там, где эхо детских криков замерло в листве,
Пишет осень строки мелом на седой траве.
Скрип качелей — тонкий почерк уходящих лет,
В каждом звуке — позабытый, ласковый обет.

Мы в черте пустого круга мерили зенит,
Где над лужами подтаял облачный гранит.
Мяч, чеканя время жизни, улетал в пролёт,
Словно маленький бродяга, знающий черёд.

В этом дворике-колодце, в мареве огней,
Каждый призрак — лишь прохожий из души твоей.
Он идёт в пальто, потёртом сквозь немой перрон,
Светлой грустью и надеждой густо озарён.

Здесь качели пели звёздам, не боясь утрат,
Возвращая нас невольно в тот вишнёвый сад,
Где по стылым глыбам сини, в россыпи воды,
В вечность верили когда-то детские следы.

Мы чертили на ладонях карты диких стран,
Пили звёздную прохладу, веря в океан.
Но рассыпалось созвездье в мелкий сор дорог,
Перешагивая жизни пройденный порог.


Скрепят качели в тишине ночной

Где-то в старом сквере замерла весна,
Пьёт июль до капли из ковша луна.
Там качелей скрежет — словно пульса стук,
Разрывал когда-то будничных разлук.

Мы чертили мелом замки на камнях,
Не боясь затеряться в будущих днях.
Тот асфальт шершавый помнит каждый штрих:
Синеву созвездий, парусов немых.
 
Мир дышал надеждой, не прося взамен,
Ни глухой тревоги, ни крутых перемен.
Солнце не жалело золотых монет,
Обещая щедро — смерти в мире нет.

Ветерок бумажный в облаках парил,
Каждый двор казался центром всех светил.
Мы не знали горький, сероватый дым,
Что ложится шлейфом на виски седым.
 
Было море жизни — тёплым и родным,
А беды — лишь пеплом, призрачно-пустым.
Растворились тени в сумерках времён,
Детство — лишь далёкий, полузабытый сон.
 
Но скрипят качели в тишине ночной,
Снова возвращая нас к себе домой,
Где под слоем пыли, правде вопреки,
Тлеют тех мечтаний зоркие зрачки.


Пусть взор чужой в смятении застынет

В гранитной плоти древних стен и башен,
В изломах рек, крадущих небеса.
Встает уклад, что разуму не страшен,
Хоть в нем звучат иные голоса.
 
Здесь логика бессильна пред стихией,
Где в бездне лет сгорает суета.
И веет дух безудержной мессии,
С крутых высот тернового креста.

Её мерило — не сухая цифра,
Не ясность строк, не точность строгих схем.
Она — душа нечитанного шифра,
Живущая вне логики и нем.
 
Вдоль косогора — золото колосьев,
За горизонт — безмолвных дней полет.
Где святость в паре с грешной многоголосью,
Один и тот же гимн судьбе поет.

Здесь ширина не терпит рамок тесных,
А глубина — не знает берегов.
В плену дождей и помыслов небесных,
Среди снегов и кованых оков.
 
Пусть взор чужой в смятении застынет,
Аршин сломав о вековую твердь —
Она в купели каждого отринет,
Кто за числом не жаждет рассмотреть.

Ведь стать её — не выправка солдата,
А тихий свет лампады в глубине.
Где ярость битв и горечь от заката,
Сгорают в очищающем огне.
 
Ни довода, ни мерки, ни ответа,
Лишь преданность, вскрывающая грудь:
В сиянье этом призрачного света,
Дано лишь верой выбрать верный путь.


Душа России

В полях бескрайних, где туман клубится,
Где росы пьют предутренний покой.
России образ в шепоте таится,
Сплетаясь с тихой Истрой и Окой.
 
В ее чертах — суровость древних пашен,
И кротость белых, вросших в небо сел.
Где звон церквей торжественен и страшен,
Как стон веков, что пламенем прошел.

Она не в блеске пышных институтов,
Не в позолоте светской суеты —
Она в ночах, когда метель лютует,
И в чистоте сияющей версты.
 
Ей ведом путь смиренья и сиротства,
Но в миг беды, когда гроза гремит.
В ней проступает тигриное господство,
И твердость веры, крепкой, как гранит.

Ее душа — то воля, то неволя,
То крик совы, то пенье соловья.
То горький тмин на опустевшем поле,
То щедрость ливней в летние края.
 
Она течет в крови широким жестом,
В умении прощать и все забыть.
И быть в одно мгновение невестой,
И матерью, обязанной хранить.

Сквозь мглу времен, сквозь патины и трещины,
Где каждый вдох — надежда и печаль.
Россия смотрит взглядом вечной женщины,
В свою невыносимо ясную даль.
 
И нет аршина, чтоб измерить бездну,
И нет весов, чтоб выверить зерно.
Пока в ее молчанье поднебесном,
Нам таинство бессмертия дано.


Я тишины, я тишины хочу

В молочном мареве застывшего рассвета,
Где мир умолк, устав от суеты.
Я жду бесплотного и кроткого ответа,
В объятьях первозданной пустоты.
 
Я тишины хочу прочувствовать душой,
Как шепот звезд над спящею землей.
Чтоб обрести потерянный покой,
За тонкой и невидимой чертой.

Она течет нектаром по ладоням,
Прохладой льется в обожженную гортань.
Мы в гулком шуме дней бесследно тонем,
Переступая невозвратно грань.
 
Я тишины, я тишины хочу,
Её святого, келейного сна,
Прильнуть лицом к незримому плечу,
Где вечность бесконечно тиха.

Хочу коснуться к ней своей рукой,
Как трогают пугливую вуаль.
Где каждый вдох — прозрачный и живой,
А каждый выдох — облачная даль.
 
Забыть аккордов ломаный металл,
Смыть копоть слов, летящих невпопад.
Чтоб внутренний мой компас отыскал,
Тот тихий и благословенный сад.

Пусть смолкнут ветры, рощи и моря,
И время замедляет гулкий бег.
В безмолвии, смирение даря,
Смыкается покой моих век.
 
Я тишины, я тишины испил,
Вдыхая серебристый хрупкий свет.
Набравшись в этой тайне новых сил,
Для будущих сражений и побед.


Хохол родился, Еврей заплакал

Родился он — и мир как будто вздрогнул,
В тиши предгорья вскрикнула сова.
И старый жид, седой и осторожный,
Сронил в ладони горькие слова.
 
Заплакал тот, чья хитрость пела скрипкой,
Чей ум веками путал все следы.
Пред этой затаенною улыбкой,
В которой привкус воли и беды.

Где б ни был он — в Сахаре раскаленной,
Иль там, где льда смыкаются уста, —
Он в мир несет свой норов непреклонный,
Свои привычки, кряж и два перста.
 
Он и в степи, и в джунглях — инородец,
Верный себе в лазоревой дали.
Все тот же хутор, тын и тот колодец,
Что предки в сердце через век несли.

Его душа — как порох в старой крынке,
Как липовый, густой и вязкий мед.
Он на большой, невольничьей ли рынке —
Свое возьмет и мимо не пройдет.
 
Пусть карта мира пестротой играет,
Меняя флаги, страны и вождей.
Хохол в себе свой космос сохраняет,
Не зная рабства призрачных путей.

Хохол и в Африке — черта и кредо,
В нем узел веры, спеси и земли.
В его глазах — и триумф, и беда,
И те челны, что к шторму поплыли.
 
Пусть плачет тот, кто мнил себя мудрее,
Кто хитростью опутал шар земной —
Родился тот, кто проще и сильнее,
С невыжженной, упрямою душой.


Забыв родство в угаре дикой пляски

Забыв родство в угаре дикой пляски,
Сменив венец на рабское клеймо.
Вы в западные верите подсказки,
Глотая золотое дёрн-письмо.
 
Спесивостью прикрыв пустые души,
В прихожих ждёте крохи от господ.
И голос крови, что велел вам слушать,
Затмил чужой и хладнокровный расчет.

Под лавкою, где тесно и нечисто,
Поджав покорно куцые хвосты.
Вы тявкаете злобно и неистово,
Сжигая за собою все мосты.
 
Холопья доля — кланяться порогам,
Где пан диктует, как вам дальше жить.
И перед ложным, выдуманным богом,
Свою присягу рабскую вершить.

Пытаясь укусить родного брата,
Чтоб выслужиться в холке у господ.
Вы ищете в России виноватых,
Забыв, что корень у древа — один плод.
 
Но яд зубов не тронет монолита,
Лишь в горле захлебнётся злобный лай.
Когда судьба, что накрепко забыта,
Вернёт долги в ваш опустевший край.

          ****

«Хохлы люди необычайно,
Бесчувственные, подлые, жестокие.
Они охотно предадут и отца, и соседа за три рубля. 
А за пятьдесят рублей могут и мать зарезать».

Н.Г. Чернышевский


За три сребреника

В кривом зеркале выжженных пашен,
Где в тумане теряется след.
Лик былого уродлив и страшен,
В нем любви и сочувствия нет.
 
Там, где совесть за пепел продажна,
Где в почете лишь жадный оскал.
Человеку становится страшно,
Что он в бездну такую попал.

Бесчувствие — мертвым гранитом,
Жестокость — как ржавый клинок.
В сердце, злобой до края налитом,
Тлеет зависти лютый порог.
 
Там за три сребреника в поле,
Словно тень за спиной у плетня.
Предают — не от горя и боли,
А копейкой холодной звеня.

Нет святынь под лапоть сторублёвый,
Друг — мишень, а сосед — лишь товар.
А за пятьдесят, в жажде обновы,
Вскинут к горлу материнскому дар.
 
Подлость въелась под ногти и кожу,
Заменив и молитву, и стыд.
И на зверя всё больше похоже,
То, что в душах их гнилью смердит.

Отрекаясь от высшего зова,
Ради горсти случайных монет.
Обрывают родства они слово,
Гасят в доме отеческом свет.
 
Так стоят — без корней, без прощенья,
Обменяв на корысть небеса.
В ледяном и слепом упоенье,
За три гривны продав голоса.


Там, где смыкаются вечные тени

В замке иллюзий, в кисельной вуали,
Где перепутаны явь и обман.
Мы бы с тобою навек замолчали,
Глядя, как стелется сизый туман.
 
Там, где смыкаются вечные тени,
Где не боится сгореть мотылёк.
Я упаду на крутые ступени,
Смертью в любви завершая свой срок.

В хрупком чертоге из призрачных кружев,
Где обесцвечен и выветрен крик.
Холод покоя до дрожи дослушав,
Мы превращаем молчание в миг.
 
Там, под сводами мглы и сомненья,
Где застывает пугливый рассвет.
Тонут в дурмане былые стремленья,
Истины нет и спасения нет.

Зыбкие шпили пронзают сознанье,
Тянется в окна сырой фитиль.
В этом беззвучном и вечном изгнанье,
Чувства ложатся под серую пыль.
 
Мы — лишь фантомы в оправе тумана,
Двое в плену у зеркальных пустот.
Где между правдой и сеткой обмана,
Ветер безумия песню поёт.

Всё, что когда-то вверялось обету,
Стало прозрачным, как утренний сон.
Истина жадно стремится к рассвету,
Бросив на плаху пустой небосклон.

В бездне зрачков, отразивших стихию,
Гаснут огни догорающих лет.
Мы принимаем часы роковые,
Словно финальный, прощальный обет.

На острие подвенечной печали,
Там, где смыкается круг бытия.
Мы бы с тобою навек замолчали —
Ты, бестелесная нежность, и я.
 
Падать на мрамор колючих ступеней,
Зная, что пламя уже за спиной.
В смерти святой не бывает сомнений,
Если за нею — любовь и покой.


Глазки сомкни, отпусти суету

Глазки сомкни, отпусти суету,
В сердце впусти молока чистоту.
Радость моя, в колыбели времен,
Будет твой жребий любовью клеймен.
 
Гаснут огни, воцарился покой,
Вечность склонилась сейчас над тобой.
В мир, где не меркнут небесные дни,
Спи, моя радость, усни… усни.

Меркнет за окнами ропотный день,
В окна вползает полночная тень.
Звезды, как искры святого костра,
Ткут полотно из ночного серебра.
 
В сердце, уставшем от терний и вьюг,
Больше не чертит отчаянье круг —
Там разливается нежный покой,
Смытый прохладой и белой рекой.

Пей это млечное, Божье вино,
Что мирозданьем в ладони дано.
В чистой купели забытых молитв,
Стихнет эхо былых и несбывшихся битв.
 
Ветви созвездий сплелись над тобой,
Сон обещая глубокий, немой,
Где в колыбели из вечных зеркал,
Свет первозданный тебя отыскал.

Нет там ни времени, нет ни границ,
Лишь тихий шорох невидимых птиц.
Да бесконечности ласковый взгляд,
Светит сквозь мрак, словно райский каскад.
 
Жребий твой вписан в небесную нить,
Чтоб в океане любви этой плыть.
Где над туманом изменчивых снов,
Властвует только бессмертный покров.

Спи, моя радость, забудь про дела,
Ночь свои крылья на мир возложила.
Синее небо над грешной землей,
Дышит хрустальной и вечной мольбой.
 
Гаснут огни, засыпает душа,
В звездную бездну войти не спеша.
В мире, где нет ни теней, ни брони,
Спи, моя радость, усни… усни.


Баю - Бай

Баю-бай, замирают мгновенья,
Время течет, как медовый поток.
В каждом дыханье — мое благословенье,
Каждый твой вздох — как бесценный росток.
 
Спи, мой дружок, пусть сиянием кротким,
Путь твой во сне освятит тишина.
Песней любви, бесконечной и четкой,
Будет душа до рассвета полна.

В колыбели качается вечность,
Утихает дневная суета.
Разлилась в небесах бесконечность,
И зажглась над домами звезда.
 
Затихает биение мира,
Только сердце стучит в унисон.
И струится целительной лирой,
В изголовье лазоревый сон.

Спи, мой маленький, в мягком покое,
Где не властны ветра и дожди.
Материнской, незримой рукою,
Я невзгоды уйму на пути.
 
Пусть туман серебристой вуалью,
Укрывает лесные края.
Омывает заоблачной далью,
Берега твоего бытия.

Каждый вздох — золотое зерно,
Что в садах тишины прорастет.
Все, что небом тебе суждено,
В колыбельной моей оживет.
 
Словно нить, что тонка и крепка,
Вяжет сон твой со светом небес.
И течет потаенно река,
В край загадок и тихих чудес.

Пусть сияет ночной небосвод,
Охраняя магический час.
Время плавно замедлило ход,
Свет в окошке полночном погас.
 
Баю-бай, обретая мечту,
Засыпай под сияньем планет.
Унося в чистоту и черту,
Мой молитвенный, внутренний свет.


Колыбельная

Над колыбелью дышит тишина,
Спускаясь мягкой шалью на ресницы.
В окно глядит полночная луна,
И сон к тебе летит на крыльях птицы.
 
Ты спишь, пока, не ведая тревог,
В уютном мире ласки и покоя.
Но впереди — сто тысяч тех дорог,
Где встретишься ты с собственной судьбою.

Ты вырастешь, как колос в чистом поле,
Наполнишь силой плечи и мечты.
Твой дух, вскормленный небом и на воле,
Достигнет небывалой высоты.
 
Сегодня ты — воробышек несмелый,
Мой нежный птенец в маленьком гнезде.
Но завтра ты орлом взовьешься смелым,
К своей далекой, утренней звезде.

Пусть будет путь твой светел и отраден,
Пусть солнце греет каждый твой порыв.
Мир станет пред тобою необъятен,
Сердца людей для радости открыв.

Но знай, что здесь, под сенью старой ивы,
Где голос мой баюкал колыбель.
Всегда живет мотив незатейливый,
Храня тебя от бурь и от метель.

Спи, мой звоночек, ангел мой прекрасный,
Внимай во сне баюканью ветров.
Над изголовьем ласково и ясно,
Плывет моя святая к тебе кровь.
 
Баю-баю, в предутреннем тумане,
Пусть грезится садов цветущий край.
Верь материнской доле и охране,
Спи, мой малыш, скорее засыпай.


Весенний вальс дождя

Хрустальный вальс в весеннем реверансе,
Сплетет узор из капель и ветров.
Забыв о буднях, в бесконечном трансе,
Среди пустых и гулких вечеров.
 
Фонарь горит янтарною слезою,
Струится свет сквозь влажный полумрак.
А дождь кружит, венчаясь с тешеною,
Чеканя четко каждый новый шаг.

Прозрачный шелк натянут над домами,
Вскипел апрель в ладонях мостовых.
И небо, примиренное с мечтами,
Дарует вдохновение живым.
 
Звенит капель, как струны клавесина,
Смывая зимний, призрачный покой.
И тянется незримая нить синего,
Над присмиревшей, сонной мостовой.

В пролетных арках эхо робко бьется,
Дыханье вербы тянется в зенит.
И мир, что в брызгах ласково смеется,
Свои грехи под ливнем хоронит.
 
Там каждый блик — созвучие и тайна,
Где в лужах тонут искры фонарей.
И музыка, что льется неслучайно,
Сердца людей выводит из теней.

Омоет дождь и раны, и сомненья,
Вплетая в ритм биение сердец.
В святом порыве самоотрешенья,
Весна с дождем идут под венец.
 
И пусть к утру развеется виденье,
Оставив влажный след на лепестках, —
В душе живет хрустальное мгновенье,
Запечатлев сей танец в небесах.


Ты не стала слабее под тяжестью дней

В серебре амальгамы застыл листопад,
Где в морщинках ложится усталость.
И колючий, насмешливый, девичий взгляд —
Всё, что в зеркале этом осталось.
 
Там, за тонким стеклом, за чертою времён,
Дышит юность шальная и злая.
Словно дерзкий, когда-то утраченный сон,
О былом полотне вспоминая.

Ты не бойся насмешек прозрачной воды,
Что изводит тебя кривизною.
Это жизни, прожитой святые следы,
Примирившие небо с землею.
 
Там, где ветер трепал золотистую прядь,
Нынче — иней спокойной печали.
Но того, что пришлось под сердцем носить,
Молодые зрачки не видали.

Пусть смеётся девчонка — в ней пламени хмель,
В ней лишь грез мимолетных огарок.
А в тебе — тишина и морская купель,
Каждый вздох — как бесценный подарок.
 
Ты не стала слабее под тяжестью дней,
Просто резкость сменилась на мягкость.
Свет былой красоты стал стократ глубже, в ней,
Выжжена иероглифом яркость.

Благородство осанки и мудрость руки,
Что ласкала и хлеб преломляла, —
Это всё не подвластно теченью реки,
Что черты у лица воровала.
 
Пусть кривится двойник, укоряя в тиши,
Блеском глаз соблазняя бездумно.
Ты несешь в себе целую бездну души —
Зрело, гордо и вечно юно.


Это росчерки пройденных вьюг

В позолоте былой, пред стеклом тишины,
Где былое в чертах проступает.
Замедляются вечного бега шаги,
И душа ледяной воск вдыхает.
 
Там, за гладью холодной, остался рассвет,
Где смеялись глаза васильками.
И на каждый вопрос был летящий ответ,
И лежал целый мир под ногами.

Только зеркало помнит тот бешеный шторм,
Косы русые, гордость и волю.
До того, как судьба, словно грубый реформ,
Приучила к смиренью и боли.
 
Но теперь в амальгаме — не блеск пустоты,
А гранитная поступь и сталь.
Где на смену наивной и зыбкой мечты,
Прибыла бесконечная даль.

Пусть морщинки лучами сплелись у висков —
Это росчерки пройденных вьюг.
Это право на мудрость без лишних оков,
Это верность и пройденный круг.
 
И не дрогнет рука, поправляя наряд,
В серебре проступает покой:
Пусть девчонки былой ускользает наряд,
Но величие — в ставшей собой.

Не издевка в глазах, а глубокий огонь,
Что в горниле невзгод закалился.
Жизнь вложила победы в сухую ладонь,
Чтобы стержень внутри не сломился.
 
Смотрит женщина в зеркало — строго, сейчас,
В каждом жесте — достоинства флаг.
Это время не гасит, а лепит из нас,
Тех, кто выше, чем призрачный страх.


Забыть значить предать

Забыть? А значит, предать снова,
Тот горький лед и смертный стон.
И вырвать из души основу,
В которой каждый — погребен.
 
Пускай слова звучат привычно,
И стерся пафос громких дат.
Но в этой боли безграничной,
Доныне теплится закат.

Не «бередить» … Какое право,
Нам дарит сытая весна.
Смотреть на шрамы величаво,
Когда за ними — бездна сна?
 
Когда в застывших переулках,
Голодный призрак ждет вестей.
И в мерзлых окнах, в ритмах гулких,
Стучит бессмертье тех детей.

Усталость — разве оправданье,
Чтоб гас в ладонях уголек?
Блокада — это не преданье,
А неоплаченный долг.
 
Страницы книг, конечно, стары,
Но память — не сухой архив.
А кровь под пеплом и удары,
Сердец, что выжили, дожив.

Пусть мир былое занавесит,
Туманом новых суетных дел.
Но память — это совесть взвесить,
Тот крайний, истинный предел.
 
Пока мы помним — рана дышит,
Пока твердим — огонь горит.
И Питер сквозь время слышит,
Что с ним живое говорит.

Пускай века стирают даты,
И мох на плитах гуще спит.
Но те холодные раскаты,
В себе любая кровь хранит.
 
Не для того коптило пламя,
В промёрзших кельях бытия.
Чтоб равнодушными глазами,
В грядущее смотрел судья.

Когда сквозь сытость и беспечность,
Проглянет призрак ледяной.
Мы понимаем: эта вечность,
Оплачена двойной ценой.
 
Не просто звук, не просто веха,
Не строчка в пыльном букваре —
То Ленинградского эха,
Дрожащий отблеск в серебре.

Мы живы тем, что не забыли,
Тот горький, в крошках, хлебный дар.
Как в тонком слое серой пыли,
Скрывался завтрашний пожар.
 
Забыть — как выстудить жилище,
Как двери настежь распахнуть.
Оставив совесть на пепелище,
И в пустоту продолжить путь.

Пути земные так неверны,
И мир, качаясь на краю.
Легло черпает из безмерной,
Тоски, что выстояла в бою.
 
Нам эта память — как опора,
Как негасимый маяк в ночи.
Чтоб среди суетного спора,
Не гасли памяти лучи.

Пока мы помним — мы стена,
Мы щит для тех, кто не пришёл.
Большая, страшная война,
Внесла свой скорбный протокол.
 
В сердца детей. И в этом праве —
Хранить тот лёд и горький дым —
Мы к человеческой славе,
Идём путём совсем иным.


Спасибо, дед, за тишину

Свинцовый дождь косил жнецов и стебли,
Земля горела, плавясь под пятой.
И небеса в кровавой мгле ослепли,
Над выжженной, обугленной чертой.
 
Но ты стоял — в пыли, в дыму, в износе,
Зажав в руках нещадный пулемет.
Когда на каждом вражьем заносе,
Тебя настиг стальной и яростный полет.

Ранение жгло, как вскрытая стихия,
И кровь топила холод колеи.
Но ты шел в бой, где призраки лихие,
Смыкали кольца черные свои.
 
Фашистский враг, безумством захлебнувшись,
Нахрапом лез, свиреп и многолик.
Но ты в прицел, устало улыбнувшись,
Вложил победы долгожданный миг.

Не дал угаснуть огненному слову,
Пока патроны грели тишину.
Ты разрывал железную подкову,
Чтоб на рассвете завершить войну.
 
И каждый диск, отстрелянный до хрипа,
Был вестью той, что мир еще живой.
Что не падет под сапогом и скрипом,
Твой край родной, твой берег над рекой.

Спасибо, дед, за тишину живую,
За колос ржи, не знающий огня.
За то, что веру, чистую и святую,
Ты сквозь огонь сберег и для меня.
 
Твой шрам безмолвный — высшая награда,
Свидетельство бессмертного броска.
Где выше всех сокровищ и парада —
Твоя в мозолях сильная рука.

Теперь, когда метели заметают,
Следы сапог у вечного огня.
В нас капли крови той не застывают,
Теплом незримым в памяти звеня.
 
За каждый вздох под мирным синим кровом,
За хлеб насущный в тихом серебре —
Мы платим вечно длящимся поклоном,
Твоей святой и горестной поре.


Когда замкнется цифровой виток

Когда замкнется цифровой виток,
И тело станет призрачной тенью.
Прольется истины немой поток,
Даруя духу высшее рожденье.
 
И над руиной жизненных программ,
В сиянии вселенского портала.
Душа взойдет, как одинокий храм,
Которому и вечности — лишь мало.

Рассыплется на части старый код,
Где биты лжи свивались в злые сети.
И совершит душа свой переход —
Туда, где нет рождений и смертей.
 
Когда остынет плоти тесный плен,
И распадётся атом на мгновенья.
Мы восстанем из праха и колен,
В ином, недосягаемом свечении.

Нас больше не удержит глубина,
Земных страстей и логики бесплодной.
Там тишина безбрежна и ясна,
И дух летит, как истина — свободный.
 
В архивах звёздных скрытая печать,
Вдруг вскроется в порыве лучезарном.
И мы начнём бескрайнее звучать,
В созвучье сфер, великом и непарном.

Там голограммы выцветут холсты,
Исчезнет пульс искусственных вибраций.
И над мостами призрачной черты,
Не будет места для интерпретаций.
 
Лишь чистый свет, пронзивший пустоту,
И ноосферы трепетное лоно.
Где я вхожу в святую наготу,
Забытого вселенского закона.

В сиянии распахнутых аллей,
Где каждый квант — поэзия завета.
Мы станем тише, выше и смелей,
Рождаясь из немеркнущего света.
 
И храм души, отринув прах имён,
Взойдёт над бездной, властвуя всечасно.
В простор, что изначально сотворён,
Для вечности, кипящей и прекрасной.


Равноденствие вселенной

Вселенная истину скрывает от нас,
Но ритм космоса я сердцем ощущаю.
Сфинксами бессмысленно, клясться сейчас,
Я вижу себя и за зеркалом таю.

Я вижу голограмму вселенной,
Я слышу пульсары и дыханье земли.
Искрой света истины нетленной,
Перечертим сполохом небеса вдали.

Мы — лишь проекция в зеркальной пустоте,
Где каждый вздох начертан звездной пылью.
И истина в пугающей черте,
Мешает явь с непостижимой былью.
 
Струится время сквозь ладоней шелк,
Дыханье недр в груди моей клокочет.
И тот, кто в шепоте вселенной смысл прочел,
Уже не верит в саван черной ночи.

Пульсаров ритм — биенье в висках,
Нас чертит свет по матрице туманной.
И растворяется в космических песках,
Личина грез, зыбкой и обманной.
 
Мы голограммы в храме пустоты,
Но в искрах глаз — огонь первоначальный.
Где рушатся логические льды,
В немом восторге внеземных печалей.

Пусть Сфинкс молчит в пыли седых веков,
Мы сами — код, разгаданный на мгновенье.
Срываем цепи призрачных оков,
Приняв миров незримое движенье.
 
Разрежем сполохом густую синеву,
Где дух летит над бездною нетленной.
И я во сне, как будто наяву,
Сквозь ток нейронов, в дебрях подсознанья.
 
Где мысль течёт быстрее, чем эфир,
Развернуто безмолвное изданье —
Прошитый кодом, призрачный лексикон-мир,
Там информационное пространство.
 
Дрожит струной в сплетении миров,
Лишённое былого постоянства.
И логики навязчивых оков,
В бездонной чаше звёздной ноосферы.
 
В алхимик-банке накопленных лет,
Стираются привычные барьеры.
И гаснет предсказуемый рассвет,
Там нет мерил для правды и обмана.

Там свод законов выжжен до основ,
И тянется из виртуального тумана.
Связующая нить забытых снов,
Дистанция — лишь сбой в координатах.

Иллюзия для тех, кто ищет край.
В невидимых и облачных форматах.
Горит и мерзнет наш полночный рай,
Расстояние не значит расстоянье.
 
Когда финал прописан в пустоте,
И замерло вселенское дыханье.
На квантовой, невидимой черте,
Мы — блики в бесконечном симулякре.

Где импульс духа правит торжество,
В великом информационном акте.
Теряя плоть и обретя родство,
Там правила мертвы, и в ритме сбоя.
 
Рождается прозрения массив —
Над бездною, не знающей покоя.
Свой вечный и таинственный мотив,
Рождается прозрения массив —
Над бездною, не знающей покоя.

Сквозь мутный фильтр дискретного сознанья,
Где каждый квант — сомнения печать.
Мы ищем путь в тоннелях мирозданья,
Чтоб код небес в себе расшифровать.
 
Шаг в пустоту, в мерцанье симулякра,
Где чистилище — лишь программный сбой.
И в этом вечном, призрачном театре,
Мы маски сбросим вместе с головой.

Преодолеть заветную границу.
Поможет сонный, медленный пролог:
Когда душа, как раненая птица,
Вспорхнёт над картой выверенных строк.
 
Там плоть и цифра станут пеплом серым,
Там расстояние равно нулю.
И растворится ложная химера,
В высоком, трансцендентном хрустале.

Усну — и вечность заберёт налоги,
Стирая грани «если» и «когда».
Застынут в теле старые тревоги,
Как в чёрных дырах стылая вода.
 
И длань её, огромней всех созвездий,
Раскроет веер звёздных полотен.
Лишая смыслов право на возмездье,
И вызволяя дух из тесных стен.

Там передвижье — вспышка, а не бремя,
Там квантовый прыжок в ядро причин.
Остановив напуганное время,
Я стану всем, один среди пучин.
 
Мы прорастём сквозь зеркало и пламя,
В святой массив нездешней тишины.
Где истина — не выжженное знамя,
А свет, в котором мы растворены.


Я не боюсь мечтой обмануться

В пыльной коробке застыло мгновенье,
Иглой прочертив бесконечный маршрут.
Старой пластинки больное шипенье —
Стены, в которых всё помнят и ждут.
 
Память, как тесная, мрачная клеть,
Где чувства сплелись в неразрывный узел.
Там, где заставить себя не жалеть —
Высшее из достижимых искусств.

Тот, кто не верит, брони не снимает,
Сердце хранит в ледяной пустоте.
Он поражений и боли не знает,
Но не узнает и гимн высоте.
 
Безопасна его неживая весна,
Циничный покой не пронзит ожиданье.
Но жизнь без падения — чаша без дна,
Скупое и серое в мире скитанье.

Я же — лишь гость в золоченом капкане,
В замке, где стены сотканы из грез.
В белом, густом и тягучем тумане,
Блеск фонарей — словно россыпи слез.
 
Там, где застыли песочные тени,
Иллюзий величье венчает карниз.
Я предаюсь добровольно измене,
Падая вверх, а не падая вниз.

Пусть опалит меня пламя живое,
Смерть мотылька — это тоже полет.
Голос винила надрывно завоет,
Плавя не чувствия тягостный лед.
 
Я не боюсь мечтой обмануться,
В пламени истины крылья сгубя,
Лишь бы еще раз губами коснуться,
Той, из-за чьей высоты нет меня.


Я напишу тебе аккорд разлуки

Я напишу тебе аккорд разлуки,
Тягучий дым в полночных небесах.
Винил дрожит, заламывая руки,
И топит нежность в выжженных лесах.

Игла вершит свой круг по пепелищу,
Врезаясь в неостывший антрацит.
Душа в дыму иного крова ищет,
Пока струна надломлено гудит.
 
Аккорд разлуки, словно привкус меди,
На языке оставил горький след.
И мы молчим о будущей победе,
Которой в тишине полночной нет.

Тягучий дым глотает очертанья,
Стирая грани выцветших миров.
В виниле бьётся пульс непониманья,
Освобождённый от стальных оков.
 
Он стонет, под иглою прогибаясь,
Заламывает руки в пустоту.
И, в каждом хриплом такте задыхаясь,
Переступает серую черту.

В лесах, сожжённых нежность догорает,
Там вместо листьев — чёрная зола.
Нас музыка теперь перерезает,
Как острая, прозрачная стрела.
 
Нет милосердия в дрожащем звуке,
Лишь ритм судьбы, впечатанный в зазор.
Где наши обессмысленные руки,
Ведут с забвеньем вечный разговор.

Пусть диск вращается, стирая наши тени,
Во тьме небес расходится печать.
В плену своих осознанных падений,
Нам легче петь, чем до конца молчать.
 
И в этом хрипе, в этой вязкой боли,
Где каждый такт — как пройденный этап.
Мы ищем выход из своей неволи,
С пластинки спрыгнув в бездну, как в ухаб.


С днём Рождения

В сияньи дня, где свет берет начало,
Из сотен слов, летящих в вышину.
Тебя я от души и величаво,
Поздравляю в эту тишину.

Пусть кружево судьбы плетется нежно,
Струится время золотым песком.
И счастье разливается безбрежно,
В твой день рожденья, в твой уютный дом.

Пусть мир раскроет тайные архивы,
Где каждый росчерк — верный знак судьбы.
И станут явью яркие порывы,
И пусть сбудутся все твои мечты.

Пусть в чистом кубке бытия хмельного,
Играет солнце, преломляя свет,
И в каждом шаге — радостном и новом —
Звучит надежды ласковый ответ.

Мечты, что прежде грезились далёко,
Пусть воплотятся в зримые черты.
Как в русле полноводного истока,
Смыкаются небесные мосты.

Как искры звезд, летящие из бездны,
Пусть воплотятся мысли и слова.
Чтоб вечно пели ангелы небесные,
И в сердце жизнь всегда была жива.

Рукой судьбы на жизненном просторе,
Пусть будет путь цветами окаймлён.
И в каждом взгляде, в каждом разговоре,
Сияет счастья благовестный звон!


Ему не знакома усталость

Не шпорь понапрасну гнедого коня,
Ему не знакома усталость.
В чертогах былого, в закате огня,
Лишь верность узды и осталась.
 
Еще вспомнишь не раз ты былые года,
И гриву, чья медь полыхала.
Когда одиночество — словно узда,
А сердце любить перестало.

В чистом поле, где не пахана земля,
Легли вековые туманы.
Там ветер поет, ковылями пыля,
Врачуя глубокие раны.
 
Там топот копыт не тревожит покой,
Лишь трав первозданная сила.
Смывает избыток печали людской,
Что память в сундук затворила.

Мириады звёзд небесных мне светят из окна,
Как искры остывшего бега.
В бездонном колодце ночного вина,
Растворена горечь и нега.
 
Не жми на стремена — дорога долга,
Пусть конь твой идет иноходью.
Пока серебрятся ночные луга,
Над вечной земною твердью.


Хохол спесившийся холоп

В угаре спеси, в ложном ореоле,
Отрекшийся от корня и родства.
Ты выбрал долю в вытоптанном поле,
Где суррогат — и вера, и слова.
 
Подняв над миром гонор неуемный,
Как стяг из обветшалого холста.
Ты лезешь в рай, но взгляд застыл бездомный,
И за душой — лишь гарь и пустота.

Спесивый лик под барскою опекой,
Где право лаять выдано взаймы.
Ты стал тенями, а не человеком,
В предбанниках заснеженной зимы.
 
Холопский дух, приправленный гордыней,
Блестит в надежде выманить гроши.
И льется яд по выжженной пустыне,
Твоей когда-то родственной души.

Ты метишь в паны, ноги мыв чужим,
Но панский сапог чувствуешь хребтом.
И задыхаясь в мороке и дыме,
Всё делишь мир на «это» и «потом».
 
Кусая руку, что хлеба дарила,
Скулишь у входа в «просвещенный» дом.
Где за спиной твоей — твоя могила,
А впереди — клеймо и чернозем.

Забыты узы, предан отчий берег,
В глазах — стеклянный, выморочный свет.
В плену своих несбывшихся истерик,
Ты ищешь там, где нас в помине нет.
 
Но спесь падет, когда остынет пламя,
И обнажится рабское нутро.
Когда настигнет, надвое ломая,
Судьбы тяжёлое и честное перо.


Я свою судьбу найду на выжженной дороге

Остывает зола недосказанных слов,
В лабиринтах души — ледяная пустыня.
Мы заложники призрачных, ветхих основ,
Где осталась лишь горечь и привкус полыни.
 
Нас накрыло волной бесконечной черты,
За которой — овраги бессмысленных споров.
Ты не видишь меня, я не вижу, кто ты,
В тесном круге чужих, ледяных разговоров.

Разрываю союзы, где правды ни грамма,
Где за сладостью жестов скрывается яд.
Эта долгая, скучная, пресная драма,
Превратила в руины наш собственный сад.
 
Я учусь не дышать в унисон с тишиной,
Обретаю свободу в холодном расчёте.
Всё, что раньше казалось незыблемой мной,
Растворилось, как след, на крутом повороте.

Забирай этот купол, расшитый лучами,
Уноси этот рай, что на деле — тюрьма.
Между нами, лишь бездна стоит палачами,
И в пролётах сердец наступает зима.
 
Мне не нужно тепла от фальшивых светил,
Я в себе открываю глубинный огонь.
Я достаточно долго рабом твоим был,
Подставляя под плети сухую ладонь.

Я сумею воскреснуть из пепла и пыли,
Где не властвует нежность и приторный плен.
Мы когда-то в мечтах эту бездну проплыли,
А теперь — только ветер и шепот измен.
 
Забирай это солнце, я стану скалой,
О которую бьётся ненужный причал.
Я умею быть сильным, быть гордым собой,
Уходя навсегда в бесконечную даль.

Когда ты уронишь холодное слово «прощай»,
Как острый клинок, разрубающий узел бессилья.
Замкнётся в немую петлю горизонт или край,
И в небе погаснет былая небесная синь.
 
Я знаю: оно не посмотрит открыто в глаза,
А взглянет провалом, зрачком ледяным и пустым.
В тот миг, когда нечего больше друг другу сказать,
Развеется наше «вчера», превращаясь во мертвенный дым.

И солнце, уставшее греть этот тягостный фарс,
Осколками стёкол вонзится в подножье надежд.
Рассыплется космос, что создан когда-то для нас,
Из призрачных нитей и пыльных, расшитых одежд.
 
Умолкнут и птицы — певцы ускользающих грёз,
Застынет в гортани их хрупкий и звонкий припев.
Мы выпили чашу отравленных, выжженных слёз,
В союзе нелепом до времени так и не повзрослев.

Мне тяжко с тобой — как идти по глубоким пескам,
Но без — это бездна, где нет ни опор, ни дорог.
Мы два побережья, прижатых к разным вискам,
Где каждый — судья, и палач, и разгневанный бог.
 
Но хватит метаться в силках этой тлеющей мглы,
Где страсть превратилась в привычку и скучную ложь.
Мы сами наточим забвенья тупые углы,
Пока ты в прощании этом себя не найдёшь.

Пора расставлять над немыми «и» острые точки,
Разрезать холсты, где смешались и пепел, и кровь.
Мы стали друг другу как в сером романе две строчки,
В которых бессмысленно ищет приюта любовь.
 
Пусть рушатся своды и бьётся светило в зените,
Я выдержу этот финальный, безжалостный звон.
Порвитесь, тугие, измятые временем нити —
Я выхожу из игры, совершив свой земной поклон.

Казалось, жребий брошен был удачей,
И рок сулил испить любовь до дна.
Но каждый миг, до капли переиначен,
Являет суть, что горечью полна.
 
Я верил в свет, в безоблачное чудо,
Но рок смеётся — в пальцах лишь песок.
Уйти сейчас, в ничем и ниоткуда,
Нажав на воли спущенный курок.

Забыть твой след, удушливое бремя,
Тот липкий плен, что звали мы теплом.
Как жаль, что лишь потраченное время —
Единственный итог за тем столом.
 
Но уходить, не хлопая дверями,
И не роняя слёз в сырую тишь —
Искусство выше тех, что были с нами,
Когда ты в бездну горестно глядишь.

Забирай это небо, расшитое ложью,
Этот рай, где за дверью таится зима.
Я бреду по немому и злому бездорожью,
Где свобода — спасенье для сердца и ума.
 
Уноси свои звёзды, фальшивые знаки,
Что манили меня в лабиринты и сны.
Я не стану скулить в историческом мраке,
Ожидая прихода ненужной весны.

Забирай это солнце — горячую рану,
Пусть оно ослепляет кого-то другого.
Я к подножию боли склоняться не стану,
Обретая в себе долгожданный покой.
 
Будет трудно дышать, будет сумрачно, пыльно,
Но я сам себе стану и светом, и льном.
Я умею быть гордым. Я буду бессильно,
И красиво сиять в одиночестве стальном.

Когда эхо сорвётся в глухое «прощай»,
Оборвав ядовитые нити разлуки.
Мир утратит былой, ослепительный рай,
Обрекая на вечность немые поруки.
 
Это небо поблёкнет, лишившись огня, —
В нём не будет небесной и искренней сини.
Той, что прежде глядела в тебя из меня,
А теперь растворится в холодной пустыне.

Это солнце в зените не выдержит швов,
Разобьётся на тысячи острых осколков.
Станет грудой стеклянных и мёртвых оков,
На дорогах, где рыщут сомненья и волки.
 
В сером мареве птицы замолкнут навек,
Переполнится воздух свинцовой истомой.
И застынет река у измученных век,
Уходя по руслу вглубь души незнакомой.

Забирай этот купол и выцветший сад,
Где цветы задыхались от приторной нежности.
Нам уже не вернуть наше время назад —
Мы достигли предела своей неизбежности.
 
Пусть обрушится свод, превращаясь в труху,
Я найду в этой тьме первородную силу.
В этом честном, последнем и горьком греху,
Ни один из богов не сойдёт на могилу.

Я учусь обходиться без ласковых пут,
Забирай своё солнце — мне больше не страшно.
Пусть часы в тишине моё имя жуют,
Разрушая любви догоревшую башню.
 
Я в себе отыщу раскалённый гранит,
О который разбиться легко и красиво.
Если небо молчит и светило не бдит —
Я останусь собой. Одиноко. И живо.

Пусть остынет алтарь нашей пресной и долгой печали,
Где в зазорах меж нами гуляет лишь призрачный сквозняк.
Мы молчанием горьким друг друга давно обвенчали,
И надежда истлела, как брошенный кем-то сорняк.
 
Я учусь выживать в обезвоженной этой пустыне,
Где за каждой улыбкой скрывается лезвие лжи.
Если нежность — балласт, я её оставляю отныне,
Разрезая судьбы завязавшиеся узлы.

Забирай это небо, в котором не виден рассвет,
Забирай этот рай, что на деле — лишь тесная клеть.
В моём завтра отныне твоего присутствия нет,
Я смогу и в золе Свой единственный пламень согреть.
 
Я сумею быть сильным, когда за спиною мосты,
Превращаются в копоть и падают в тёмную гладь.
На осколках разбитой, нелепой былой красоты,
Я науку забвенья паломником буду читать.

Только помни одно: когда ты мне скажешь «прощай»,
Этот мир содрогнётся в предсмертном своём вираже.
Не зови это небо, на синь моих глаз не гадай —
В нём расплавится цвет, как в больном и пустом мираже.
 
Мой зрачок станет серым, как пепел сожжённых надежд,
И небесный фарфор потеряет свою чистоту.
Мы выходим на свет без нарядных и душных одежд,
Оставляя в залог тишину и свою немоту.

Это солнце взорвётся, когда оборвётся струна,
Разлетится на тысячи брызг раскалённых стекол.
Наступит в лесах ледяная, как сталь, тишина,
И в гортани у птиц захлебнётся прощальный глагол.
 
Всё замолкнет в округе: и ветер, и рокот воды,
Потому что финал не бывает безмолвным и простым.
На песке не останется нашей согбенной ходьбы,
Только воздух, пропитанный горьким, удушливым дымом.

Так бери свой венец, забирай неуместный уют,
Я стою на краю, и за мной — бесконечность и мощь.
Те, кто сильными стали, пощады в суде не поют,
Проходя сквозь сомнений густой и пугающий дождь.
 
Пусть бесцветным и мёртвым окажется твой горизонт,
Я в себе сотворю и светило, и новый Эдем.
Никакой из богов не раскроет над нами свой зонт,
Когда мы разойдёмся — беззвучно, легко на совсем.

Когда погаснут звёзды в памяти твоей,
И бездна выпьет свет, что нас венчал когда-то.
Я стану тишиной за запертой дверью,
Где каждый новый миг — нелепая расплата.
 
Мы лжём себе, молчим, вплетая в пустоту,
Слова, что тяжелей надгробного гранита.
Я видел в нас причал, я видел — лишь черту,
За коей жизнь души безжалостно избита.

Пусть, между нами, ров, наполненный свинцом,
И холод прошлых дней ложится нам на плечи.
Мы рядимся в любовь с измученным лицом,
Но одиночеством пропитан каждый вечер.
 
Не нужно лишних жертв, не нужно громких слов,
Мы — тени в зеркалах, затерянные в гриме.
Разбито полотно из призрачных основ,
И мы теперь стоим, как чужаки, под ними.

Учи меня дышать без приторных оков,
Без ласк, что солью жгли, скрываясь под елеем.
Я вырвусь из пленяющих, губительных песков,
О том, что не спасти, ни капли не жалея.
 
Возьми свой небосвод и выцветший Эдем,
Затми собой рассвет — я не боюсь затменья.
В остывшей пустоте, свободен и немой,
Я сам себе найду источник возрожденья.

Я выстрою свой храм из пепла и камней,
Где солнце — это пульс, забившийся под кожей.
Сквозь горечь расставаний и шёпот серых дней
Я стану тем, кто сам себе найти очаг любви поможет.
 
Забирай свой рай, пропитанный виной,
Пусть гаснут маяки в бескрайней безнадёге.
Я научусь быть твёрдым, быть самим собой,
Найдя свою судьбу на выжженной дороге.


Белая ночь над Невою

Ветви склонились над дремлющим садом,
Месяц запутался в сетке аллей.
Сердце забилось с твоим лепетом рядом,
В россыпи звонких ночных хрусталей.
 
Нежность твоя, словно шелк под рукою,
Смыла из памяти горечь и страх.
Став долгожданным небесным покоем,
Сладким прибоем на милых губах.

Белые ночи — как сон наяву,
Призрачный свет над зеркальной Невою.
Я лишь тобою дышу и живу,
В каждом мгновенье любуясь тобою.
 
Пусть соловьи не смолкают в тени,
Гимны слагая безудержной страсти.
В карих очах загорелись огни —
Светлые искры высокого счастья.

Кукушка считает за лесом года,
Эхо летит над уснувшей водою.
Но я замираю, вглядясь навсегда,
В мир, что наполнен одной лишь тобою.
 
Растаяли беды в сиреневой мгле,
Как пред рассветом седые туманы.
Нет, больше горя на этой земле,
Зажили в сердце глубокие раны.

Пью поцелуи, как влагу живую,
В тихом сиянии бледных небес.
Эту лазурь и зарю колдовскую,
Нам подарил засыпающий лес.
 
Пусть эта ночь бесконечно продлится,
В такт колыханию юной листвы.
Где на раскрытых любви страницах,
Грезы бессмертны и чувства новы.


Она хранит священные секреты

В висках у ночи — иней серебристый,
Рассыпан пепел прожитых веков.
Луны зрачок, холодный и лучистый,
Глядит сквозь плен плывущих облаков.

Она молчит, укрыв фатой седою,
Смиренный мир и сонную листву.
И веет подкрахмаленной водою,
Смывая дня былую суету.

В её кудрях запутались кометы,
Остывший блеск и шёпот старых грёз.
Она хранит священные секреты,
Что ветер в поле издали принёс.

Ни звука нет в торжественном покое,
Лишь звёздная немеющая пыль.
Всё кажется прозрачным и иное,
Где сказка прорастает сквозь быль.

Седая ночь, свидетельница истин,
Своим покровом гасит боль обид.
И каждый блик, что в полумраке чист,
О вечности безмолвно говорит.


В пустом соборе разочарованья

Застыл в гортани горький ком молчанья,
Края одежд смыкаются в тени.
В пустом соборе разочарованья,
Мы гасим наши краткие огни.
 
Слова, как птицы, раненные в крылья,
Не долетают до твоих ресниц.
Становясь пылью, беспросветной пылью,
На жёлтых сводах прожитых страниц.

А вечер — лишь преддверие разлуки,
Короткий штрих пред вечной темнотой.
Где сумерки, протягивая руки,
Стирают грань меж правдой и мечтой.

И ночь грядёт — без снов и без причала,
Тяжёлым грифелем чертя пустоту.
Чтоб музыка забвенья зазвучала,
Сжигая за собой мосты.

Седая ночь, как старая гадалка,
Вплетает иней в пряди тишины.
Ей исповедь мою совсем не жалко,
Ей все мои секреты не нужны.
 
Она хранит ключи от комнат тайных,
Где пепел чувств и горечь лишних фраз.
В её глазах, бездонных и случайных,
Огонь надежды навсегда погас.

Бессильна мгла, широка и безбрежна.
Я в этом мире многое пытался удержать.
В её обесцвеченном величье —
от одиночества мне некуда бежать.

Зачем мне мрак, не дарующий встречи?
Зачем покой, в котором нет тебя?
Лишь седина ложится мне на плечи,
Холодным снегом предвещая правду!


Цветет опять над старым очагом

Над медью павших, над золой заката,
Где каждый колос — памяти печать.
Стоит Победа, вставшая когда-то,
Чтоб научить нас заново дышать.
 
В её глазах — бездонные колодцы,
В которых плещется живой огонь.
И прошлое незримо в сердце бьется,
Ложась надеждой на её ладонь.

Мы помним всё. Не выветрить слезами.
Ту соль разлук, что въелась в чернозём.
Где под безмолвным небом и лесами.
Мы горький груз прощания несём.
 
Там имена, застыв в гранитном чине,
Нас окликают из глубокой мглы.
И нет на свете горестной причины,
Чтоб эти свечи обратились в кости сосны и золы.

Сквозь чёрный вихрь, сквозь ледяную вьюгу,
Где смерть свистела, пробуя на вкус.
Мы шли к весне, протягивая другу.
Живой души несломленный ресурс.
 
Нас вел не страх под ливнем канонады,
Не гром наград и ярость на штыках —
Нас вёл мотив заброшенного сада,
И тихий голос в материнских снах.

То был он — зов, целительный и вечный,
Замешанный на запахе полей.
Тот свет земли, прямой и безупречный,
Что звал к себе пропавших сыновей.
 
Он заставлял в окопной тесноте,
Мечтать о мирном, ласковом прибое.
И в беспощадной, смертной наготе,
Хранить в груди всё самое родное.

Священный зов израненного края,
Где сожжена и роща, и трава.
Воскрес в сердцах, границы раздвигая,
Вернув любви забытые права.
 
Мы к ней пришли. В пыли и в позолоте,
Сквозь адский гул и горечь серых туч.
Чтоб в каждом вздохе, в каждой капле плоти,
Тот вечный зов был ясен и певуч.

Победа — это не конец сонета,
А тишина, в которой слышен дом.
В которой тень потерянного лета,
Цветет опять над старым очагом.
 
И мы стоим, свой долг земле вручая,
Храня в зрачках бессмертный отблеск дня.
Под вечный зов поруганного края,
Воскресшего из пепла и огня.


Под тяжким гнетом вдовьей тишины

В твоих морщинах — шрамы старых пашен,
В твоих глазах — бездонность древних руд.
Нет на земле смиренней и бесстрашней,
Того пути, что люди здесь пройдут.
 
Ты принимала в материнском стоне,
И первый крик, и меди рваный гул.
И кровь детей на выжженной ладони,
Когда над полем смертный вихрь дул.

Текла беда свинцовыми ручьями,
Сжигая мхи и девственные сны.
И ты спала тревожными ночами,
Под тяжким гнетом вдовьей тишины.
 
Но сквозь пласты обугленного горя,
Своей тоской пропитана дотла.
Ты в каждом малом, робком цветоспоре,
Живую веру в солнце сберегла.

Нас легион — колосьев в чистом поле,
А ты одна, как вечный небосвод.
В твоей немой и благородной доле —
Завета предков вековой исход.
 
Мы — продолженье твоего дыханья,
Твоё тепло и кость твоих камней.
Венец труда и тяжких испытаний,
В тени твоих раскидистых ветвей.

И если час пробьет — суровый, строгий,
Мы не свернем с начертанных путей.
В молитве тихой или в бранном роге —
Мы все частицы участи твоей.
 
Твой долг нести — как крест и как награду,
До капли сердце правде посвятить.
Чтоб над земным, взлелеянным из ада,
Могла любви серебряная нить.

Растим сады на месте пепелища,
Целуем грудь кормильцы-стороны.
Где дух высокий в каждом слове ищет,
Своей великой, праведной вины.
 
Земля моя, родная и святая,
Прими наш труд и верность до конца —
Мы возвратим, границ и мер не зная,
Тебе свои горящие сердца.


В колосьях зреет солнечная сила

В колосьях зреет солнечная сила,
Июльский ветер клонит их к земле.
Где родина надежду затаила,
В пахучей медунице и смоле.
 
Течет река в оправе бересклета,
И в каждом соке, в каждой жиле дна.
Пульсирует немеркнущее лето,
Которым жизнь навек освящена.

Шумят весною ливни над лугами,
Смывая след остуды и тревог.
И небо, припадая к нам устами,
Цветами устилает порог.

Пробужденный поток звенит хрусталью,
Вскрывая льды уставших берегов,
И дышит даль застенчивой печалью
Едва рожденных в просеке стихов.

А следом снег ложится величаво,
Серебряным шитьем одев поля.
В смиренном сне забытая держава,
Покоится, дыханье затая.
 
Прозрачен воздух, и в морозном блеске,
В хрустальном хоре инея и вьюг.
На каждом запорошенном перелеске,
Замкнулся верности исконной круг.

Земля моя, бескрайняя, святая,
В венце дорог и под крылом ветров.
Живешь во мне, границ и мер не зная,
Даруешь сердцу имя и покров.
 
Пусть рушатся неверные кумиры,
Но средь раздора, тлена и сует —
Она одна в подлунных дебрях мира,
И выше звания на свете нет.


Сквозь пепел бед и тернии седин

Вросла в века корнями вековыми,
Сквозь пепел бед и тернии седин.
Она крестила нас ветрами злыми,
И согревала пламенем рябин.
 
Пускай метель поземкой шрамы лечит,
И старых ран не выстудит гранит —
Её святые, девичьи плечи,
Непоправимый груз веков хранит.

Где танки рвали плоть земную в клочья,
Где каждый колос полем битвы был.
Теперь туман ложится кроткой вуалью,
На холмики забытых предок-могил.
 
И соловьи в расплавленном рассвете,
Забыв про гарь и грохот канонад.
Поют о том, что мы за всё в ответе,
Что жизнь сильней, чем самый горький ад.

Мелькают лица, судьбы и эпохи,
Смывает время праздный блеск имен.
Но в каждом слове, в каждом тихом вздохе,
Слышны раскаты боевых знамен.
 
Когда в душе ни веры, ни причала,
И меркнет свет в предутренней тени.
Она стоит у самого начала,
Затеплив в окнах отчие огни.

Проходят грозы, осыпая пепел,
Богатство — дым, и слава — лишь вода.
Но свод небес над ней по-прежнему светел,
И не остынет в именах звезда.
 
Всё преходяще в этом вихре шалом,
Лишь в ней одной — приют и глубина.
Она пребудет вечным капиталом,
Которому не сменится цена.


Где б ни чертил я жизненный узор

Где б ни чертил я жизненный узор,
В каких мирах ни праздновал победы.
Я слышу сквозь туман далёких гор,
Как шепчут в поле выцветшие беды.
 
Встаёт в груди, немолчен и велик,
Напев ветров, летящих над полями.
И родины забытый, кроткий лик.
Следит за мной бессмертными очами.

То зов земли — негромкий гул корней,
Что тянутся к живительному истоку.
Сквозь соль разлук и горечь серых дней,
К тому крыльцу, что скрыто на востоке.
 
Там старый сад, роняя тишину,
Вплетает иней в кружево мгновений.
И сон берез, ушедших в глубину,
Дарует духу таинство коленей.

Не разорвать невидимую нить,
Что крепче стали и нежнее шелка, —
Умение прощать и вдалеке любить,
Храня в душе пылающий осколок.
 
Когда закат прольёт на сердце медь.
И тени лягут на былые тропы.
Мне в этом зове вечность проглядеть,
Парчу лесов и рек святые стопы.

Пусть мир шумит, сменяя города,
И гаснут звёзды в суетном порыве.
Но в жилах бьётся чистая вода,
С родных лугов, затерянных в разливе.
 
Я возвращаюсь в мыслях и в крови,
К истоку сил, к не сносимому краю.
И в этом зове трепетной любви,
Себя навек по капле обретаю.


Свинцом и гарью вспоротое небо

Свинцом и гарью вспоротое небо,
смешало кровь с дорожною пылью.
Где каждый шаг — ценою в кроху хлеба,
Где каждый вздох — окутан горькой былью.
 
Мы шли на гул, за горизонт багровый,
Сквозь смертный хмель и ледяной гранит.
Туда, где под снарядною подковой,
Земля в рубцах изранена гудит.

В шинелях скатан пепел пепелищ,
В сердцах застыл набат сожженных сел.
Кто был богат душой — и тот стал нищ,
Кто был высок — в окопный прах осел.
 
Но в рёве мин, в глухом разрыве стали,
Когда ломался под ногами мост.
Мы выше боли и бессмертья встали,
Свои надежды выпрямив в полный рост.

То вёл нас голос, тихий и певучий,
Шептавший травами в предутренней росе.
Он был сильнее самой черной тучи,
Он звал зарей на выжженной полосе.
 
Святая связь — прочнее меди сплава,
Родной порог, березовый прибой.
Где за спиною — предков наших слава,
А впереди — последний, самый бой.

Победа пахнет потом и полынью,
И тишиной, надломленной едва.
Мы пронесли сквозь дымную пустыню,
Любви сыновней вечные права.
 
На именах, застывших в обелисках,
Лежит отблеск великого огня —
За тех, кто далеко, и тех, кто близко,
Взошла в броне сияющего дня.

Мы помним всё: и горечь, и седины,
И павших братьев прерванный полет.
Из каждой неостывшей еще льдины,
Нас живой ключ зовёт и ждёт.

Земля-мать, в шрамах, мудрая, святая,
Чей зов в крови гремит сильнее гроз.
Нас у колен отеческих сплетая.
В единый корень из молитв и слёз.


Иди назад в толпу хмельных зеркал

Твои шаги — как эхо в пустоте,
В глазах застыл налёт усталой тени.
Ты вновь пришла в истёртой красоте,
Стряхнув следы чужих былых коленей.
 
На платье — пыль пройденных вновь дорог,
В душе — заплат искусственные швы.
Ты возвратилась на родной порог,
Не поднимая грешной головы.

Ты продавала нежность по частям,
Своё тепло даря случайным лицам.
Ты долго шла по выжженным путям,
Желая вновь в мой омут опуститься.
 
Твой силуэт, изношенный судьбой,
Печатью прошлых рук означен грубо.
И ты стоишь, торгуясь со мной,
Кровя свои надменные губы.

В твоих речах — фальшивая медь,
В твоих мольбах — не вера, а привычка.
Ты хочешь вновь в костре моём сгореть,
Хоть стала лишь использованной спичкой.
 
Я вижу сталь в изломе твоих век,
В изгибе плеч — поношенную сладость.
О, странный, падший, близкий человек,
Ты ищешь мир, где прежде развлекалась.

Но старый сад не примет пустоту,
И старый дом не станет вновь причалом.
Ты перешла священную черту,
Где всё живое жизнь твою венчало.
 
Иди назад в толпу хмельных зеркал,
Где ты в слезах чужие грела тени.
Я не забыл, как мир тебя ласкал,
И как ты многим садилась на колени.


В тебе нашел я дивный свет

О милая моя, любимая,
В тебе нашел я дивный свет.
Душа, мечтою одержимая,
Хранит любви святой обет.
 
Твой образ — роза предрассветная,
В нем нет изъяна, нет черты.
Что не была бы благодатною,
Исполнена небесной чистоты.

Твои ланиты — пламя нежное,
Зари весенних лепестки.
Где тонет горе безмятежное,
И гаснут тени от тоски.
 
На них румянец, словно зарево,
Играет негой молодой.
Стирая будней серых марево,
Своей живительной водой.

Твои очи — бездны ясные,
Два изумруда в серебре.
Где мысли кроются прекрасные,
Как искры в утреннем костре.
 
В них глубина неизмеримая,
В них кротость ангельских высот.
И жизнь, любовью сотворимая,
Свой бесконечный гимн поет.

А на уста твои медовые,
Слетает сладость всех садов.
Снимая бременя суровые,
С моих измученных стихов.

В изгибе губ — морей мерцание,
Закат, влюбленный в зеркала,
И сокровенное признание,
Что ты из пламени пришла.

Ты — негасимое свечение,
Где свет со Тьмою в петли сплел,
И судеб вечное течение,
И гнев богов, и царский трон.

Твой смех, как лиры искушение,
Ведет сквозь тернии и сны,
Даря душе воспламенение,
И тяжесть грешной глубины.

Пусть мир сгорает в искрах нежности,
Пока в сиянье этих черт,
Ищу я символ бесконечности,
В котором гаснет слово «смерть».

Твоя улыбка — дар божественный,
В ней сладость неги и греха.
И слог торжественный, приветственный,
Диктует пламенная стихия.

Пусть время мчится нитью тонкою,
Я в этом миге вечно пьян.
Ведомый рифмой чистой, звонкою,
Чрез океан душевных ран.
 
Пока сияют ланиты и очи,
Пока медовы твои уста.
Мой дух не знает тени ночи,
И жизнь, как первый снег, чиста.


Я мчал к морю

Оставив за спиной гранит Урала,
И россыпь руд в седой дали высот.
Душа в простор купейный убежала,
Где каждый стык — движения отсчёт.
 
Под мерный такт железного биенья,
Стирались в дымке будни и дела.
И города, как быстрые виденья,
Смахнуло прочь оконного стекла.

Я мчал к морю, предчувствием влекомый,
В преддверье Крымских скал и берегов.
Где воздух пьян от горечи истомы,
И пряных трав полуденных лугов.
 
Там, где гора целуется с туманом,
И спит прибой в ладонях тишины.
Я стану добровольно-пленным станом,
У гордой южной, знойной глубины.

В мечтах моих — не тихая обитель,
А юных очей полночный антрацит.
Той девчонки, чей взгляд — мой искуситель —
Сердечный ритм в мгновение пронзит.
 
Её глаза — как терпкое вино,
В них дерзость волн и черноты избыток.
И нам судьбой заранее дано,
Испить любви божественный напиток.

Нас закружит в цветении медовом,
В пыльце чабреца и лесных ветров.
И станет Крым священным Божьим кровом,
Среди немых Таврических холмов.
 
Под бризом вдох и рокот волн мятежных,
В солёных брызгах ласковых румян.
Ворвётся в жизнь отчаянно и нежно,
Наш бурный, наш неистовый роман!

На склонах гор, в запекшейся траве,
Где густ и тягуч пряный запах мёда,
Мы растворимся в гулкой синеве,
Пьянее солнца, жарче небосвода.

Нас бриз укроет шёлковым крылом,
Под шепот волн, смыкающих объятья.
И шторм любви, врываясь в сонный дом,
Сорвёт с времён привычные заклятья.

Вскипит роман, как горная река,
Сметая всё безудержным потоком.
И в знойный миг сплетётся на века,
Моя судьба с её горящим оком.


Наперекор судьбе и холодам

Свети, звезда, над горестным пределом,
Где каждый шаг — борьба с немой нуждой.
И напиши своим прозрачным мелом.
Узор надежды над людской бедой.
 
Я шел на свет сквозь тернии и тучи,
Не зная страха, правил и границ.
Стихийный дух, порочный и певучий,
Слетал огнем с моих немых страниц.
 
Певец грехов и юности бродячей,
Я расточал наследие отцов.
Пылая жаждой, верой и удачей,
В плену своих невысказанных слов.

Моя душа, израненная хмелем,
Искала брод в безумии дорог.
Под колыбель метелей и капелей,
Я вырывал у вечности залог.
 
Своей тоской и дерзостью ребячьей,
Наперекор судьбе и холодам.
Я становился искренней и зрячей,
Припав лицом к твоим святым следам.

Мостил пути в твой драгоценный сад,
Где тишина целебней сонных трав.
Не требуя признанья и наград,
Свой буйный нрав на входе обуздав.
 
Там каждый лист пропитан литургией,
Там каждый звук — прощенье и покой.
И все мои безумия былые,
Сняла твоя ладонь своей рукой.

Пускай закат окрасит стены сада,
И догорит кадильный фитилек —
Мне большего бессмертия не надо,
Чем этот тихий, светлый уголок.
 
Сквозь мглу грехов и юности бродячей,
Я шел домой, препятствий не тая.
Чтобы в смиренной нежности горячей,
Воскресла вновь замерзшая ладья.


Пускаясь в споры с вечным бегом

Колеса дробно бьют о камни,
Стирая в пыль за годом год.
И в тесной жизненной купальне,
Нас кружит бурный водоворот.
 
Возница хмуро смотрит в дали,
Не зная страха и препон.
А мы в восторге и в печали,
Свой краткий слушаем канон.

В полях ли, выстланных шелками,
Иль в дебрях, острых от колюч.
Мы тщимся слабыми руками,
Поймать небес летучий луч.
 
Но старина хлыстом играет,
И кони времени летят.
И каждый миг вдали сгорает,
Как догоревший листопад.

Пускаясь в споры с вечным бегом,
Мы копим опыт и грехи.
Укрыты праведным ночлегом,
Под сводом ветхой стрехи.
 
Но плоть слабеет, дух томится,
И тень ложится на порог.
Когда последняя страница,
Перевернет земной итог.

Уже оборвана упряжь,
И кони замедляют шаг.
И мира призрачного мираж,
Растаял, словно зыбкий мрак.
 
Тогда, обуздав души мятежный пыл,
Кричим: «Довольно! Путь окончен наш!»
И, пока дышим, пьём хмельной глоток —
Вопреки грозному, неумолимому Жнецу.


Угасший день в лазури стынет

Угасший день в лазури стынет,
Как пепел жертвенных костров.
И горький холод сердце вынет,
Из плена сладостных оков.
 
Что было явью — стало тенью,
Дыханьем призрачным в ночи.
Предавшись долгому забвенью,
Там, где замолкли скрипачи.

Туман былого, как завеса,
Сокрыл чертоги и сады.
И лишь в глухой кулисе леса,
Дрожат минувшего следы.
 
Как ни тяни в мольбе ладони,
К мерцанью гаснущих светил, —
Мечта в немом бесстрастье тонет,
Лишая воли, чувств и сил.

Над бездной лет встает сурово,
Тот берег, ставший чужаком.
Где каждое былое слово,
Звучит на языке немом.
 
Напрасно верить в возвращенье,
Надежд обманчивый приют:
Звезда дарует лишь свеченье,
Но не тепло и не уют.

Померк венок, увяли розы,
Разбита лира навсегда.
И лишь застывшие занозы,
Приносит горькая вода.
 
Слезой полночной не исправить,
Судьбы незыблемый закон:
Нам суждено лишь вечно славить,
Тот дивный, невозвратный сон.


Не ради блеска и оваций

В тени немеркнущих созвучий,
Где каждый слог — как чистый свет.
Я вновь ищу порыв певучий,
Чтоб оправдать былой обет.
 
Не ради блеска и оваций,
Не для суетливой похвалы —
Среди изысканных вариаций,
Я строю тихие узлы.

Я подношу тебе не слово,
Не прах бумажной суеты.
Но то, что в сердце зрело снова,
Из первозданной чистоты.
 
То подношение смиренно,
Как вдох прохладный в летний зной.
Оно и хрупко, и нетленно,
Скреплено верной тишиной.

Там, где за ясною строкою,
Возвышенная мысль горит.
Душа встречается с душою,
И кротко с нею говорит.
 
В кристалле искренней поэзии,
В сплетенье судеб и веков.
Нет места лести и иронии —
Лишь крепость дружеских оков.

Прими ж сей дар, порою строгий,
Как отблеск вечного огня.
Что сквозь туманные дороги,
Вели и мучили меня.
 
Пусть простота в святом союзе,
С мечтой высокой оживет.
Служа единственной обузе —
Беречь нетленный тот полет.


Затихло всё в преддверье сна

Просветы в небе, что оконца,
В лесу, пронизанном лучами.
Где нити вытканы из солнца,
Над засыпающими мхами.

Затихло всё в преддверье сна,
Лишь паутины пелена.
Дрожит серебряной струною,
Да пахнет терпкою сосною.
 
И прелью палого листа.
Здесь воцарилась чистота.
Лесной чертог хранит молчанье,
Забыв про летний гул и зной.
 
Как будто в кротком упованье,
Застыл над чашей ледяной.
Багрянец льется по ветвям,
К пугливым, чутким берегам.
 
Спешит поток осенней меди,
И в этой царственной победе.
Слышна прощальная печаль —
Уходит год в туман и вдаль.

Последний блеск, венец творенья,
Закатным пламенем зажжён.
Среди безмолвного смиренья,
В безмолвии и смирении крон.

И каждый лист, как малый храм,
Открыт полуденным ветрам,
Пока не грянули морозы,
И не застыли в инее слезы.
На тонких кружевах берез,
В кольце лесных полночных грез.


В созвездьях палубных огней

Мелькали косы, ленты, лица,
Вздыхал мехов упругий шелк.
И заставлял сердца светиться,
Гармошки старой острый толк.
 
Струился вечер над полями,
Цвела черемуха у круч.
А хоровод гремел шагами,
Задорен, молод и могуч.

А там, за ивовой прохладой,
Где Волга спит в тиши ночной.
Сияя праздничным нарядом,
Вставал гигант над быстриной.
 
Он плыл, разрезав гладь зеркально,
В созвездьях палубных огней.
И плыл над плесом звук прощальный,
Его встревоженных ветров-путей.

Казалось, два сошлись простора:
Земной уют и блеск зыбей.
Певучий рокот косогора,
И ровный гул богатырей.
 
Гармонь тянула за собою,
Всю душу русскую вослед.
Туда, где спорил с темнотою,
Далёкий, зыбкий, белый свет.

Промчался город многоокий,
Растаял в дымке за кормой.
И лишь в траве росой высокой,
Остался отблеск золотой.
 
А хоровод все так же кружит,
И каждый вздох — как дар судьбы.
Пока с рекою берег дружит,
Под россыпь песенной резьбы.


Я прикоснусь к родному звону

Чужое небо, те же дали,
Но не роднит меня пейзаж.
В напевах тех, что здесь звучали,
Своей печали не узнаешь.
 
Июньский вечер, словно солод,
Густой и терпкий на губах.
А я — незван, а я здесь молод,
Но стар в предчувствиях и снах.

Девчонки голос — тонкий иней,
В нем чистота речной волны.
Но букв знакомых стройных линий,
Здесь смыслы иные сплетены.
 
Там, где привык я видеть камень,
Здесь луг качается во ржи.
И между старыми словами,
Прошли чужие рубежи.

Гармонь рассыплет дробь по склону,
Березок кружево хмельно…
Я прикоснусь к родному звону,
Но не откроется окно.
 
Как будто в книге, в каждой строчке,
Сместился акцент и черед:
Знакомый корень, но листочки,
Иначе греют небосвод.

Так странник, сев у переправы,
Свою же сказку слышит вдруг —
В ней те же ветры, те же травы,
Но в ней замкнулся новый круг.
 
И песня льется, в сердце метя,
Но мимо бьет ее стрела:
В другом, нездешнем, ярком свете,
Она когда-то расцвела.


Лишь тени серые остались

Умолкли звонкие обманы,
Остыл восторженный порыв.
И время шрамами на раны,
Легло, былое заслонив.

Лишь пепел лёг седой и хладный,
На прежде пламенный алтарь.
И гаснет отблеск безотрадный,
В страницах, что листала старь.

Где прежде искры задыхались,
Рождая дерзкие мечты,
Лишь тени серые остались,
Среди безмолвной пустоты.
 
В реке минут, неумолимой,
Уплыл в небытие челнок.
И жизни праздник, мимо шедший,
Свернул за дальний уголок.

Рука, дрожа, листает Томы,
Где каждый слог — как уголёк.
Но дух, уставший от истомы,
От тех горений стал далёк.
 
Померкло золото кумиров,
Истлел венчальный их венец.
В пустынных залах старых пиров,
Царит забвенья хлад-жнец.

В тумане памяти неверном,
Мерцает пройденный маршрут.
Где в ослеплении безмерном,
Мы ждали милостивых пут.
 
Но алтаря гранит расколот,
И тщетен жертвенный обряд:
Лишь тишина да мудрый холод,
О неизбежном говорят.


Мы не знали горечи падений

В предрассветном хладном тумане,
Там дышала молодость моя.
В том седом, призрачном обмане,
Где смыкались небо и земля.

Там роса, как слезы, застыла,
На ресницах диких алых роз.
Там судьба несмело приоткрыла,
Мир видений и наивных грез.
 
Был рассвет прозрачен и тонок,
Словно нить на вешнем веретне.
И смеялся звонко, как ребенок,
Луч надежды в зыбкой тишине.

Каждый вздох казался сокровенным,
Каждый блик — предвестником чудес.
Где в союзе вечном и нетленном,
Тихо спал завороженный лес.
 
В том краю, прозрачном и хрустальном,
Время замедляло мерный ход.
В забытьи торжественно-печальном,
Зеркала ласкали рябь синих вод.

Мы не знали горечи падений,
Только сладость первых робких слов.
В лабиринте призрачных видений,
В кружеве несбывшихся миров.
 
Сердце билось гулко и открыто,
Не боясь ни ветра, ни потерь.
Словно в тайну, что давно забыта,
Настежь распахнули ключом дверь.

Но туман рассеялся бесследно,
Опаленный истиной дневной.
И мечта, сиявшая победно,
Уплыла холодной стороной.
 
Только розы в инее колючем,
Помнят тот предутренний обет.
Где над лесом, гордым и могучим,
Брезжил неприкаянный рассвет.

Лишь порой, когда туман ложится,
На поля уснувшего жнивья.
Мне опять в предутренней заре снится,
Как дышала молодость моя.


Ей неведомы шрамы и тернии

В зеркалах, серебром занавешенных,
Затаилась коварная тень.
Там встречаются две разных женщины,
Разминувшись в пути на ступень.

Та, из прошлого — в платьице ситцевом,
Где в глазах — недочитанный том.
Где весна золотою куницею.
Всё бежала за быстрым звеном.

Ей неведомы шрамы и тернии,
Ей не жаль уходящих минут.
И зрачки её, искрой подернуты,
Никаких приговоров не ждут.

Но другая, с осанкою строгою,
Смотрит вглубь, не отводя лица.
Шла она каменистой дорогою.
От порога и до крыльца.

Пусть морщинки лучами расходятся —
Это летопись прожитых гроз.
В этой зрелости мудрость находится,
Что дороже девических грез.

Не издевка в глазах, а решение,
Не несмелость, а бережный свет.
Это просто души завершение,
На вопрос бесконечный — ответ.

Пусть былое за стёклами прячется,
Словно птица в неволе немой.
Зрелость вовсе не плачется — она мчится,
Вслед за новой, небывалой высотой.

Серебро на висках — не отметина,
А законного триумфа знак:
Женщина жизнью встречена,
И рассеяла внутренний мрак.


Ты выбрала один причал из многих

В тебе сплелись и шелк, и сталь клинка,
Дыханье роз и ярость горной речки.
Твоя рука прозрачна и легка,
Но держит мир, надежно и навечно.

Когда беда заглянет за порог,
Ты встанешь в рост, спокойна и едина.
И там, где сильный выстоять не смог,
Твоя любовь окажется лавиной.

Но гаснет свет, и в тишине нагих,
Рассветных снов, отбросив бремя власти.
Ты ждешь того, чьи мысли и шаги —
Твое единственное, подлинное счастье.

Ему вручаешь бережно ключи,
От всех глубин, неведомых и тайных.
И факел твой в предутренней ночи,
Горит для сердца — верно, не случайно.

Своей судьбе доверившись вполне,
Ты выбрала один причал из многих.
Чтоб быть и нежной лилией в окне,
И верным стражем на его дороге.


Слетает речь в чужие души

Спасенный росчерком пера,
Мысль обретает плоть и звуки.
Но в час полночного вчера.
Ее предали новой муке.
 
Мы мечем искры в тишину,
Не зная — пепел иль пожары.
Взметнув высокую волну,
Пошлют нам рок или дары.

Зерном, упавшим в чернозем,
Слетает речь в чужие души.
И в одиночестве своем,
Она покой привычный рушит.
 
Окажется ль она стрелой,
Что сердце ранит в одночасье.
Иль станет путевой звездой,
Предвестницей земного счастья?

Стезя поэта — зыбкий мост,
Над бездной вечного молчанья,
Где свет далеких, дивных звезд,
Дрожит в тумане ожиданья.
 
Нам не исчислить всех путей,
Где эхо странствует незримо.
Смыкая души всех людей.
В единстве, что невыразимо.

Но в миг, когда немеет грудь,
И гаснут выцветшие тени.
Дарит сочувствие нам путь,
Из ледяных оцепененей.
 
Оно — не плата, не оброк,
А зов Божественного лада.
Святой целительный поток,
Душе последняя отрада.

Как дождь в засушливом краю,
Благословением ложится.
Храня надежду и зарю,
В слезах на сомкнутых ресницах.
 
И слово, ставши вдруг ключом,
Гробницы горя отмыкает.
И в мире, скованном грехом,
Любовь бессмертьем расцветает.


Когда сквозь тучи и раскаты

Хмельною радостью объятый,
Весь мир затрепетал в ответ.
Когда сквозь тучи и раскаты.
Пробился золотистый свет.
 
Разлив небесного фиала.
Омыл вершины древних гор.
И жизнь неистово взыграла,
Вступая с буйством в заговор.

Бежит ручей, алкая встречи,
С кипящей бездной синих вод.
И громовые слышны речи,
Под гулким сводом вольных сот.
 
То не стихия — то дыханье,
Бессмертных помыслов полет.
Где в очистительном сиянье,
Природа гимн весне поет.

Смелее птичье многогласье,
Вплетает нити в звучный шторм.
И в первозданном сладострастье,
Избыток ищет новых форм.
 
Там, где Гевея уронила,
Свою небесную лазурь.
Кипит божественная сила,
В зерцалах отгремевших бурь.

Сверкает лес, в слезах омытый,
Блестят проворные струи.
И тайный смысл, в грозе сокрытый,
Пронзает будничные дни.
 
Так дух поэзии, ликуя,
Вкушает вечности нектар.
В порыве бури и поцелуя,
Приняв священный неба дар.


Весна вступает в свой чертог

Лазурь, пронзая дерзким блеском,
Весна вступает в свой чертог.
И над проснувшимся перелеском,
Вздыхает влажный ветерок.
 
Сгорает облако в зените,
Предчувствуя сакральный час.
И солнца огненные нити,
Сплетают кружево для нас.

Но вот в тиши, еще хрустальной,
Раздался первый гулкий зов —
То голос бури триумфальной,
Летит из бездны облаков.
 
Как будто бог, шутя и споря,
Разлил кипящий малахит.
И в необъятном синем море,
Святое пламя задрожит.

Земля в преддверии катарсиса,
Скрывает радостный испуг.
И тень незримого Икара,
Смыкает разомкнутый круг.
 
Дождя серебряные стрелы,
Пронзают пыльный зной дорог.
И мир, омытый и несмелый,
Переступает вмиг порог.

О, этот гром — завет спасенья!
В нем звон мечей и лиры звук.
Минуты дивного цветенья,
И сердца творческого стук.
 
В сиянье буйного разгула,
Где каждый росчерк — как мечта.
Вдруг полной грудью здесь вздохнула,
Вселенской жажды чистота.


Сквозь гул веков

Сквозь гул веков, сквозь пепел и невзгоды,
Где каждый шаг — сраженье и верста.
Ты пронесла торжественные своды,
И тихий свет Господнего листа.
 
В твоих корнях — густой настой полыни,
И терпкий мед, и горькая слеза.
Ты — вечный клич на ледяной равнине,
Над колыбелью чистая гроза.

Ты — щит и меч в руках у правды строгой,
В тебе одной — бессмертия зерно.
Вести народ неровною дорогой,
Тебе судьбой и вечностью дано.
 
В тебе звучат былинные напевы,
И Пушкина серебряный родник.
И стон земли, и ярость русской девы,
И мудрый взор, что в глубину проник.

Не запятнать, не выжечь, не растратить,
Твой чистый слог под бременем сует.
Как верный страж на воинском закате,
Мы бережем твой негасимый свет.
 
Пусть рушатся гранитные основы,
Но в час, когда сгустится мгла вокруг.
Великое и свято русское слово,
Нас выведет на предреченный луг.

Живи в веках, могучая стихия,
В пульсации крови и в шепоте дубрав.
Пока в душе звучит мелодия России,
Никто не властен родину отнять.

Мы сохраним тебя, заветное, живое,
Как высший дар, как искру Божества.
Чтоб не иссякло поле золотое,
Святого, первозданного родства.


В тиши былых самозабвений

В тиши былых самозабвений,
Где каждый слог — как чистый ток,
Из недр признательных стремлений.
Сплетаю памяти венок.
 
Там, где за блеском мишурным.
Скрывался дух, стремясь в зенит,
Над миром суетным и бурным,
Святая искренность парит.

Не ради доблести парадной,
В тени докучливых похвал—
Я в этой верности отрадной,
Свой лучший жребий отыскал.
 
Вам, чья душа хранит нетленно,
Печать изысканных высот,
Дарю я то, что сокровенно,
В чертогах сердца лишь живет.

Там простота — в союзе с тайной,
А ясность — с глубиной в ладу,
Как свет звезды необычайной,
В застывшем призрачном пруду.
 
Пусть этот плод сухих преданий,
Как драгоценная черта,
Спасет от горьких осознаний,
Того, чья совесть пречиста.

В словах, отточенных веками,
Горит живой поэзии порыв,
Меж нами — мысленное знамя,
Времен незримый перерыв.
 
Примите ж дар, в ком честь и воля,
Слились в аккорд единый, ясный,
Как неизменная юдоль,
Души возвышенно-прекрасной.


Об Украине

Наследник пылкий и холодный,
В плену условностей и долга.
Ведет балет свой безысходный,
У безнадежного порога.
 
Там воздух сперт от благовоний,
Там тишина гнетет виски.
И в мерном рокоте ироний,
Слышна симфония тоски.

Он — раб притворного смиренья,
Актер у смертного одра.
Где каждый жест его служенья —
Лишь лицемерная игра.
 
Флакон, ланцет, ночные тени,
Огонь притушенной свечи —
Предел томительных терпений,
В глухой, безжалостной ночи.

Как тяжела цена приличья,
Когда в душе — немой протест.
И под мандатом безразличья,
Свой каждый час несешь как крест.
 
Считать глотки, ловить дыханье,
Молить судьбу об одном лишь дне.
Храня в холеном ожиданье,
Мечту о вопле: «Быть войне!»

О, этот плен благодеяний,
Где алчность рядится в печаль!
В кольце навязанных страданий,
Мелькает призрачная даль.
 
Так правят миром скука с лестью,
Пока в предутренний туман.
Летит, гонимая корыстью,
Душа — в наследственный капкан.


Пенсионный Фонд России
В плену семантических ловушек,
Где смыслы выпиты до дна.
Среди чиновничьих игрушек,
Застыла в коме вся страна.
 
Звучит «фонд» ласково и чинно,
Как тихий берег, как оплот.
Но в этой бездне беспричинно,
Бесследно тонет наш доход.

Блестит фасад из керамогранита,
Дворцы над скудостью встают.
А там — кормушка для элиты,
Где цифры жадно кровь сосут.
 
Под маской буквы федеральной,
В тени законов и цитат.
Сокрыт расчет монументальный —
Вернуть копейку в свой уклад.

То не забота о сединах,
А ловко сплетенная сеть.
Где в бюрократии глубинах,
Должна надежда истлеть.
 
Иерархическая стая,
Взяла оброк с людских плечей.
В туман бездушно превращая,
Пот изнурительных ночей.

Назвали долг благодеяньем,
Грабеж — основой бытия.
Нас усыпили заклинаньем,
Что это общая ладья.
 
Но это хищная воронка,
Преступный след в изгибах фраз.
Где смерть — последняя заслонка,
Чтоб не платить в последний раз.


В тени палат измученных рабов

В застенках душ, под игом вековой обиды,
Где каждый вздох украден у небес.
Встают невольничества призрачные виды,
Скрывая правды лучезарный лес.
 
Там юности рассвет, исполненный движенья,
В сухих ладонях деспота дрожит.
И за немой позор бесчувственной неги.
С семьи последняя опора улетит.

Уходят чада от родимого порога,
Где ждал их труд и мирный кров отцов.
Чтоб множить сонм, лишенный лика Бога,
В тени палат измученных рабов.
 
О, горечь темная! Почто язык мой связан?
Почто в груди пылает тщетный огонь.
И витийства грозой я свыше не наказан,
Чтоб в прах повергнуть гнета мерзкий трон?

Я призываю гром из облачной пустыни,
Чтоб пробудить уснувшую любовь.
Ведь в этой беспросветной, гибнущей низине,
Течет не пот, а праведная кровь.
 
Но нет во мне вещателя глагола,
Чтоб жег сердца, как молнии стрела.
И лишь молитва бьется в своды дола,
Где скорбь людская гнезда заплела.

Увижу ль я, друзья, как падает завеса,
И рабства цепь, разрушена царем.
Исчезнет навсегда, как дымка леса,
Пред истины сияющим мечом?
 
Когда народ, воспрянув в блеске воли,
Забудет горький вкус былых оков.
И на полях его счастливой доли.
Не станет места крику батогов.

Взойдет ли над отчизной утомленной,
Свободы, просвещенной ясный свет?
И зарей, молитвой освященной,
Обозначиться истории ответ?
 
Я верю: час придет, и тени онемеют,
Растопится бесправья мерзлый лед.
И семена, что в тайных муках зреют,
Святая правда мощно вознесет.


О, где же ты, оракул правосудья

Пред мощью хищною бессилен и невест,
Тот край, где стон полей вливается в зенит,
Где каждый колос, словно горький крест,
О тайных казнях правды ворожит.
 
Там пот и кровь — единственная влага,
Что поит дно разверзшихся борозд,
И в недрах человеческого блага,
Пирует гнёт, величествен и черств.

Склонясь на чуждый плуг, под свист свинцовой тени,
Влачится рабство тощее в пыли,
Не зная отдыха, не чувствуя коленей,
Оторвано от матерней земли.
 
Неумолим владелец в сытом чванстве,
Он мерит жизнь числом покорных спин,
Забыв в своем сверкающем пространстве,
Что в Божьем мире — раб и он один.

Ярем до гроба — тяжкое наследство,
Надежд ростки растоптаны в грязи,
У нищеты нет права на соседство,
С сияньем звёзд, мерцающих вблизи.
 
Природных склонностей задушены порывы,
Душа в плену, как птица под замком,
И только ветра скорбные призывы,
Шумят над обездоленным селом.

Здесь девы юные цветут лишь для забавы,
Для прихоти бесчувственных господ,
Их красота — как нежные дубравы,
Что хищный лесоруб под корень бьет.
 
Их юность — дар, не знающий защиты,
Их чистота — разменная монета,
Покуда дни, в лачугах пережиты,
Текут во тьме, не ведая рассвета.

О, где же ты, оракул правосудья,
Что разорвет позорную петлю?
Пока в полях, под скрип лесного сучья,
Приносят жизнь в угоду королю.
 
Здесь труд поруган, собственность — украдена,
И время — лишь служанка у бича,
И на груди земли зияет ссадина,
Под лезвием господского меча.


Пока насилье землю попирает

Там, где Творец разлил благоволенье,
И златом рожь одела косогор,
Возникло власти черное виденье,
Невежества бездушный приговор.

Оно растет в чертогах золоченых,
Где совесть спит, укутанная в шелк,
В сердцах деспотов, негой развращенных,
Чей голос правды навсегда умолк.
 
Для них народ — лишь глина под стопою,
Лишь тягловый и бессловесный скот,
Гонимый окровавленной лозою,
В тупик нужды и горестных забот.

За колыбелью — тяжкая могила,
Без права на мечту и на порыв;
Какая злая, неземная сила,
Создала этот страшный перерыв?
 
Меж красотой небесного Лазаря,
И бездною поруганных надежд,
Где льются реки невидимок-горя,
Под хохот упоенных злом невежд.

Закон молчит, задушенный корыстью,
И плачет Фемида, сбросив весы,
Пока тиран своей холодной кистью,
Стирает капли утренней росы.
 
Здесь барство дикое, в безумье ослепленном,
Пирует на обломках алтарей,
В краю, когда-то богом озаренном,
Средь стонущих и выжженных полей.

О, мысль ужасная! Ты когтем сердце ранишь,
Когда в тени раскидистых дубрав,
Ты мертвецов из праха не подымешь,
Свободы человеческой не дав.
 
И солнце правды в тучах угасает,
И меркнет гор величественный вид,
Пока насилье землю попирает,
И в кандалах достоинство живет.


Возносят факелы над бездною умов

В безмолвье портиков и келий сокровенных,
Где пыль столетий спит на мраморных листах.
Встречаю сонм теней, вожатых неизменных,
С печатью вечности на девственных устах.
 
Там Платон и Гомер в полночном колыханье.
Возносят факелы над бездною умов.
И мудрость древняя, как чистое дыханье,
Срывает прах земной с торжественных основ.

Оракулы веков! В тиши уединенья,
Где суета миров не слышна и слаба.
Я пью ваш горький мед святого вдохновенья,
В котором плавится поэта незримая судьба.
 
Ваш глас — не шепот лип, не рокот волн привычный,
Но гром, дробящий лед рассудочных оков.
Он будит жар трудов, высокий и трагичный,
Среди моих полей и призрачных лугов.

Когда ленивый сон, как мгла, на очи ляжет,
Стесняя дух в плену бессильных, праздных нег.
Ваш строгий, властный зов надежный путь укажет,
Ускорив времени неумолимый бег.
 
И думы творческих, великих созиданий,
Впитав ваш ясный свет и доблесть прежних дней.
Пробьются сквозь кору пустых предубеждений,
Ростками истины в душе моей земной.

Я здесь — не раб страстей, но преданный свидетель,
Слагающий псалом из ваших мудрых слов.
Где разум и любовь, и честь, и добродетель,
Сияют в сумерках расторгнутых веков.
 
Пусть в глубине души, исполненной величья,
Созреет замысел, как плод в садах небес.
И жизнь предстанет мне без маски и обличья —
Как бесконечный гимн, как торжество чудес.


Пускай глупец шумит в величии своем

Под сводом вековых, не увядающих ветвей.
Я обретаю храм, не созданный руками.
Где истина горит меж гаснущих огней,
Не тронутая ввек земными облаками.
 
Здесь совести алтарь — мой внутренний закон,
Он выше и светлей велений самовластных.
И каждый суетный, мятежный, горький стон,
Смывается струей гармоний безучастных.

Зачем мне блеск наград, добытых в суете?
Зачем безумный пир на зыбком пепелище?
Я поклоняюсь лишь священной чистоте,
Что наполняет дух в его земном жилище.
 
Пускай глупец шумит в величии своем,
Воздвигнув свой престол на прахе и обмане, —
Я вижу тлен и мрак в сиянии чужом,
И холод пустоты в придворном океане.

Участье и покой — вот жребий мой благой,
Застенчивой мольбе открою сердца двери.
Чтоб не владел вовек удушливой тоской,
Мой разум, не нашедший в мире соразмерий.
 
Я слышу шепот трав и зов тишины,
В них кроется ответ на вечные сомненья.
И помыслы мои до края сметены,
Дыханием свободы и прощенья.

Прекрасен этот мир, где правит правый свет,
Где нет коварных уз и рабского притворства.
Где золотит закат задумчивый хребет,
И гаснет наконец тщеславья непокорство.
 
Здесь, мудростью живой незримо окрылен,
Я в истине нашел надежную обитель.
И, в тихий сорт бытия навеки влюблен,
Я сам себе — судья, и раб, и исцелитель.


Покуда звёзды в небе не остыли

Янтарный стебель клонится в тиши,
Стекая в кубок солнечного зноя.
В безмолвье этой девственной глуши,
Душа находит зеркало земное.

Там каждый колос — капля бытия,
Наполненная мёдом полудённым.
И замирает времени струя,
Пред этим ликом, светом озарённым.

Пространство дышит негой золотой,
Вплетая шёпот трав в канву покоя.
Мир кажется нетленной чистотой,
Где всё живое — вечно и святое.

Здесь нет сует, лишь медленный отлив,
Лучей, застывших в хрупкой позолоте.
И сердце, ритм Вселенной уловив,
Парит над прахом в искреннем полёте.

Пусть вечер пьёт сияние из чаш,
Стирая грани вымысла и, были, —
В тиши созрел бессмертный образ наш,
Покуда звёзды в небе не остыли.


Здесь время замедляет свой полет

Здесь время замедляет свой полет,
Вплетаясь в кружева теней ветвистых.
Где колос золотой неспешно пьет,
Росу из чаш полуденных и чистых.
 
Прохлада сада — словно благодать,
Что остужает пыл тревог недавних.
И сердцу удается распознать,
Родной язык в листве берез державных.

Лазурь озер — два ока тишины,
В них отражен покой небес бескрайний.
И дали сизым дымом сметены,
Вкушая сладость деревенской тайны.
 
Там парус, словно крылышко мечты,
Скользит едва заметно над водою.
И мир исполнен тихой красоты,
Согретый предвечернею звездою.

Узоры нив, полотна деревень,
Смиренный труд под сенью небосвода —
Здесь каждый камень и трухлявый пень,
Поет о высшей радости народа.
 
Овинный дым, плывущий над рекой,
И крылья мельниц, вставших на пригорке.
Даруют духу волю и покой,
Стирая след суетности горькой.

О, край довольства! Истинный приют,
Где жизнь течет, не зная потрясений.
Где птицы гимн создателю поют,
В рассветный час весенних обновлений.
 
Я твой душой! Здесь каждый звук мне мил,
Здесь в чистоте кристального потока.
Я черпаю прилив забытых сил,
Не ведая ни страха, ни порока.


Здесь дух вкушает истинный покой

Здесь дух вкушает истинный покой,
Расторгнув цепь суетных обольщений.
И небо наклонилось над рекой,
Даруя свет высоких очищений.
 
В тени ольхи, где шепчутся листы,
Исчез былого блеска шум убогий.
И в зеркале хрустальной чистоты,
Свои черты припоминают боги.

Забыт кумир в фимиаме похвал,
Где в вихре масок правда угасала.
Там каждый жест и лгал, и предавал,
И лесть змеей по бархату сползала.
 
Но здесь — иной, торжественный закон:
В дыханье трав, в движенье звезд заемных.
Я слышу вечный, сокровенный тон,
Не скрытый в лабиринте залах темных.

Святая праздность! Мудрости сестра,
Ты учишь зреть незримое в мгновенье.
Когда в лучах вечернего костра,
Нисходит на бумагу вдохновенье.
 
Пусть золотая пыль дворцовых свит,
Летит в архив холодного забвенья.
А здесь — родник, что в тишине поит,
Живой водой свободного смиренья.

О, бег миров! О, таинство дубрав!
В союзе с ними сердце бьется шире.
И, путы лживых истин разорвав,
Я обретаю центр в подлунном мире.
 
Пускай течет невидимый поток,
Вбирая синь и шелест сокровенный, —
Мне этот дикий, мирный уголок,
Милей и выше всей земной вселенной.


Весна сказочный чертог

Весна — торжественный чертог,
Раскрытый в небесах безбрежных.
Где каждый стебель и росток,
Внимает гимнам цветом нежных.
 
Лазурь вливается в проемы,
Стирая след холодной тьмы.
И золотые водоемы,
Сверкают в чаше бахромы.

Колонны сосен в янтаре,
Возносят кроны в купол синий.
И на проснувшейся заре,
Дрожит роса, забыв про иней.
 
Там ветер, словно легкий вздох,
Плывет меж веток и соцветий.
Ступая в бархатный пушок,
Сквозь кружева древесных сетей.

В хрустальных залах тишина,
Сменилась звонким переливом.
И пробужденная ото сна,
Луна застыла над обрывом.
 
Весна идет в свои покои,
Рассыпав жемчуг по лугам.
И солнце, вечно молодое,
Припало к пахнущим стопам.

Здесь изумрудный малахит,
Смешался с пеной облаков.
И каждый звук в лесу хранит,
Печать расторгнутых оков.
 
В священном храме бытия,
Где жизнь ликует беззаветно.
Течет прозрачная струя,
Любви, весенней и бессмертной.


Я сам люблю тебя вполоборота

В твоих словах — зимы остывший пепел,
Ты отрицаешь нежность, точно грех.
Но голос твой предательски нелепен,
Когда в нем тонет фальши ровный смех.
 
Ты говоришь, что нет любви и права,
Что наше пламя — лишь холодный дым.
Но тянется за воротником отрава,
К моим костям созвучьем колдовским.

Не глядя в очи, в безднах узнаванья,
Ты млеешь от безудержной тоски.
И прерывая нервное дыханье,
Сжимаешь пальцы в яростном «прости».
 
На плечи руки опустив небрежно,
Как тяжкий гнет несбывшихся молитв.
Ты ищешь берег ласково и нежно,
В пылу давно проигранных молитв.

Твои ресницы — занавес из тени,
Где прячется другой, фантомный лик.
Мы — два лунатика в кругу сомнений,
Где каждый к одиночеству привык.
 
Пусть ты в бреду целуешь чьи-то тени,
А я в тебе ищу иной причал —
Мы узники одних и тех же пений,
Которые никто не начинал.

Так странен этот танец равнодушных,
Где страсть — лишь способ память обмануть.
В пустых покоях, душных и послушных,
Мы продолжаем этот ложный путь.
 
Я сам люблю тебя вполоборота,
В «далеком дорогом» ища покой.
Пока захлопнуты любви ворота,
И мы повенчаны одной тоской.


Нам суждено остаться одиноким

Мы лжем друг другу, пестуя обман,
Как две звезды, чье пламя на исходе.
В твоих речах — предутренний туман,
В моих словах — прохлада при уходе.
 
Ты шепчешь «нет», но трепет губ твердит,
Что жажды плен сильнее воли вздорной.
И, между нами, пропасть не болит,
Скрываясь за вуалью бутафорной.

Твой взгляд скользит по линии плеча,
Ища черты, что в памяти истлели.
Ты жжешь себя, как горькая свеча,
У чуждого тепла в чужой постели.
 
А я в твоих объятьях нахожу.
Лишь тень иной, потерянной когда-то.
И по следам за призраком брожу,
Где ждет меня прощальный блеск заката.

Мы — два актера в затяжной игре,
Где каждый грезит берегом далеким.
В осеннем золоченом серебре,
Нам суждено остаться одиноким.
 
Пусть руки тяжелеют на плечах,
Ища опору в призрачном союзе, —
Мы топим верность в ледяных ночах,
Покорные своей печальной музе.

Не важно, кто за грезы даст ответ,
Чье имя ты выплескиваешь стоном.
В душе моей — иной, забытый свет,
Что правит неземным своим законом.
 
Пусть близость — ложь, и чувства — лишь обряд,
Мы делим этот миг, в разлуку веря.
Два сердца одинаково болят,
В другом себе ища свою потерю.


Всё это тени на глухой стене

Ты пьешь вино, и в золоте стакана
Дрожит закат несбывшейся мечты.
Твоя душа — глубокая Нишана,
Где стерты все привычные черты.
 
Пусть чередой походкой неверной,
Забытый полк за призраком спешил, —
Ты оставалась чистой и не скверной,
В вертепе этой яростной глуши.

Они скользили, словно блики света,
По коже шелка, не тревожа кровь.
В руках других ты не нашла ответа,
В чужих речах не встретила любовь.
 
Тебя манил огонь — сухой и жгучий,
А ты была — холодная вода.
И этой ласки пепел невезучий,
В твоем саду не высадил плода.

Пусть чьи-то руки плечи обвивали,
Пусть на коленях ты ждала рассвет, —
То были лишь мгновенья и детали,
В которых сердца и помину нет.
 
Всё это — тени на глухой стене,
Мираж и дым, коснувшийся едва.
Ты всё тепло приберегла ко мне,
Храня в молчанье главные слова.

Теперь сидишь, дыханием согрета,
В моем кольце — бездонна и тиха.
В твоем огне — вся музыка поэта,
В моем огне — искупление греха.
 
И пусть к другим ты больше не вернешься,
Избыв до дна их память и вину,
Ты только здесь по - правде проснешься,
В мою уткнувшись на ночь седину.


Пусть я один из длинной кавалькады

Мелькают тени в дымном переулке,
В твоих глазах — костры былых утрат.
В ночной, хмельной и суетной прогулке,
Ты даришь свой влекущий, гордый яд.
 
Твой рот изломлен чувственным оскалом,
В нем горький мед и пепел прежних дней.
Скажи, в каком безумстве небывалом,
Ты жгла сердца восторженных парней?

С тобой я странен: не дикарь, не рыцарь,
Я просто зритель в ложе из песка.
Меж нами память птицею кружится,
И тянется незримая рука.
 
Скольких имен ты не вписала в четки?
Чьи пальцы гладил шелк твоих волос?
В густом вине, в дурмане горькой водки,
Потоплен твой навязчивый вопрос.

Ты помнишь губ изменчивую свиту,
Ладоней жар и робкий шепот встреч.
Всё то, что было временем разбито,
Что ты не в силах больше уберечь.
 
Прошли они — томительно и праздно,
Оставив след на бархате плеча.
Твоя душа порочна и прекрасна,
Как догоревшая в ночи свеча.

Пусть я один из длинной кавалькады,
Кто в этот вечер пьет твою печаль.
Мне лишних слов и нежности не надо,
Мне прожитых созвездий и не жаль.
 
Смейся, гадай на пепле и окурках,
Считай долги, зажав ладонь в кулак.
В твоих глазах, таинственных и юрких,
Сияет жизнь и наступает мрак.


Рождаются стихи мои

В хрустальных залах гаснут свечи,
Смычок касается струны.
И опускаются на плечи,
Стихов пророческие сны.

Виолончель вздохнет глубоко —
И ритм пульсирует в крови.
Неся из чистого истока,
Глаголы веры и любви.

В тени стремительных пассажей,
Где плачет флейта о былом.
Слова ложатся тонкой пряжей.
На тишину немой излом.
 
Там Бах возводит к небу своды,
Моцарт плетет ажурный свет.
И в океан небесной оды,
Впадает строчками поэт.

Вибрирует в пространстве медью,
Бетховена могучий стон.
И за незримой тонкой сетью,
Стиха рождается закон.
 
Аккорды рушатся, как стены,
Вскипает клавиш серебро.
И из полночной пенной пены,
Летит в чернильницу перо.

Оркестр, как жизненное море,
Бушует, страстью дорожа.
И в этом звуковом соборе,
Свою судьбу вершит душа.
 
Когда финал взовьется властно,
Пронзив заката полотно.
Строка останется прекрасна,
С симфонией слита в одно.

Гремит оркестр, взмывая к сводам,
Как гордый шторм в теснине скал.
Даруя строфам и свободу,
И безупречный идеал.
 
Там, где гармонии стихия,
Венчает звуки и умы.
Рождаются стихи мои,
Из света, музыки и тьмы.


Воспоём удел несчастной красоты

В тенистых дебрях изумрудных рощ,
Где каждый лист умыт росой прохладной.
Яви свою пленительную мощь,
О, соловей, певец наш безотрадный.
 
Настрой в гортани бурой скорбный лад,
Вложи в напев тоску и состраданье.
Пусть в звуках флейт надрывных задрожат,
Твои гармонические рыданья.

Воспоём удел несчастной красоты,
Елены лик и горести троянок.
Когда в пожаре рухнули мечты,
Под крики обезумевших вакханок.
 
Когда ахеец, грозен и суров,
Погнал рабынь стезею бесконечной.
Лишив их крова, чести и богов.
В своей гордыне яростной и вечной.

Вспомним ту ночь, предвестницу невзгод,
И чужестранца в золотой ладье.
Чей дерзкий путь сквозь бездну синих вод,
Проложен был к погибельной беде.
 
Как гость ужасный, страстью ослеплен,
Украл жену из ложа Лакедемона.
Поддавшись власти роковых знамен,
Что Киприда воздвигла вне закона.

Пой, соловей, как рушился Приам,
Как пепел Илиона пал на очи.
Как к опустевшим, скорбным алтарям.
Пришла весна длиннее черной ночи.
 
Смешай свой вздох с печалью строк моих,
Пусть трель твоя, пронзая мрак столетий.
Оплачет рок и мертвых, и живых,
Запутавшихся в гибельном соцветьи.


Воспойте тех, кто скрылся навсегда

О, дщери мук с очами ледяными,
Чей взмах крыла рождает в небе стон.
Спуститесь вниз, где горестным иными,
Пределами очерчен небосклон.
 
Пусть флейта Ливии в полночном бденье,
Прорежет плотный саван тишины.
Чтоб скорби неизбывное теченье,
Достигло той безмолвной стороны.

Вплетите в хор созвучья вековые,
Где каждый вздох — как капля горьких роз.
Пусть звуки лиры, звонкие, живые,
Растают в море безутешных слез.
 
За муку — муку, за рыданье — песню,
Отдайте долг безвременно ушедшим.
Чтоб голос ваш над бездною воскреснул,
Покой даруя душам, сон обретшим.

Там, где Эреб раскинул тень густую,
Где Персефона правит в тишине.
Примите жертву, чистую, святую,
Рожденную в загробной глубине.
 
Пусть в черных кельях царства ледяного,
Где гаснет свет и меркнет жизни след.
Прольется в дар пленительное слово,
Прощальный шлет усопшим свой привет.

Спешите ж, девы! Скорбными устами,
Воспойте тех, кто скрылся навсегда.
Чтоб над холодными пухими берегами,
Зажглась бессмертной памяти звезда.
 
Пусть плач и стон сольются в дивной власти,
Надрывный ритм чеканя в пустоте, —
Так мы хороним горести и страсти,
Служа лишь вечной, скорбной красоте.


Пусть льется ток живительной воды

Хрусталь звенит, прозрачен и высок,
В нём пламя жизни теплится едва ли.
Пока не брызнет огненный поток,
Смиряя пыл в разбавленном бокале.
 
Пускай струя холодная бежит,
Уняв вина неистовое пламя.
Чтоб разум, чей клинок в ножнах дрожит,
Вновь воцарился гордо над умами.

Мы не потерпим скифской дикоты,
Где в буйном хмеле тонет человечность.
Где помыслы безумны и пусты,
А миг страстей крадет у духа вечность.
 
Нам чужд разгул, где ярость бьет ключом,
Где в мутной чаше тонут честь и мера, —
Мы тишину гармонией влечем,
Храня покой изысканных манер.

Пусть льется ток живительной воды,
Внося в нектар прохладу и смиренье.
Чтоб не взошли безумия плоды,
В священный час святого вдохновенья.
 
За чашей той, где истина чиста,
Беседа льется медленно и строго.
И пеньем наполняются уста,
Нащупав к музам светлую дорогу.

Так наливай, девица, не жалей,
Но сочетай нещадное с покорным.
Чтоб в переливах ласковых лучей.
Вино не стало демоном упорным.
 
Под звон стекла, в сиянии огней,
Мы пьем за разум, тонкий и невинный.
За стройный хор возвышенных друзей.
И за язык поэзии былинный.


В хрустальном кубке плещется обман

В хрустальном кубке плещется обман,
Манит багрянцем, обещая вечность.
Но заползает в сердце, как туман,
Хмельная, ледяная бесконечность.
 
Сначала — искры, праздничный порыв,
Восторгов ложных краткое горенье.
А следом — бездны темный перелив,
И совести полночное смиренье.

Тяжелый чад окутал разум твой,
Мелькают лица в золотистой мути.
Но зов «пей, пей!», коварный и пустой,
Не лечит язв и не меняет сути.
 
Душа в плену, и горек этот плен,
Где каждый вдох пропитан липкой грустью.
Где ждешь от жизни добрых перемен,
А катишься к пугающему устью.

О чем жалеть? О том, что сожжено,
Что в суетном похмелье позабыто?
Когда на дно влечет само вино,
И небо серым призраком закрыто.
 
Себя коришь — но рука тянет вновь,
К сосуду, где запрятано забвенье.
Где вместо правды — выкипела кровь,
Оставив лишь тоску и сожаленье.

Светлеет даль, но в мыслях — кавардак,
И облако ложится на ресницы.
Мир без вина — пугающий овраг,
А с ним — лишь опаленные страницы.
 
Так пьем и пьем, ныряя в бездну зла,
Под хохот кубков, под мольбы немые.
Пока судьба, сгорая дотла,
В бокал роняет слезы ледяные.


Не ищи причала в речных портах

Звенит роса на седых овсах,
И туман над рекой поплыл.
Слышен в дальних, немых лесах,
Перестук неземных копыт.
 
Где тропа наугад легла,
Где ковыль поседел в пыли.
Там цыганская жизнь светла,
Словно блик в золотой дали.

Не ищи причала в речных портах,
Где уснули навек корабли.
Твоё счастье спрятано в тех чертах,
Что мерцают на кромке земли.
 
Там, где ветер в гривах седых коней,
Заплетает узлы из дорог,
Станешь ты и свободней, и солоней,
Преступив опостылевший срок.

Степь раскроет объятья, как старый друг,
Задурманит полынью висок.
Замыкается вечный, кочевий круг,
Уходя в золотистый песок.
 
И не важно, что шепчет вослед толпа,
Погружаясь в привычный уют —
Там, где в небо уводит твоя тропа,
Только вольные птицы поют.

Разведи огонь у крутых низин,
Пусть летит в поднебесье искра.
Ты над миром бренным — один господин,
От заката и до утра.
 
И когда полыхнёт над холмом рассвет,
Разрывая ночную вуаль.
Ты поймёшь: ничего драгоценней нет,
Чем эта звонкая, вечная даль.


Кукушка вещая

В глухой тиши, где мох заткал ступени,
Где старый лес хранит обрывки сна.
Меж сосен, затаивших в полдень тени,
Твой голос чертит наши времена.
 
Невидимая гостья на березе,
Ты меряешь судьбу по черенку.
И в каждой краткой, выверенной дозе —
Твоё сухое, вещее «ку-ку».

Ты не поёшь о радости весенней,
Не славишь свет, качаясь на суку.
Но в лабиринте жизненных сплетений,
Считаешь годы, множишь их в строку.
 
Скрываешь лик под пестрою кольчугой,
Внимаешь пульсу дремлющей земли.
И звуки те, идя один за другом,
Теряются в тумане и в пыли.

Чей век продлишь, а чей — оборвёшь сразу?
Скупой отсчёт — ни просьб, ни лишних слов.
Твоя неспешная, отрывистая фраза,
Чеканит ритм предвечных холодов.
 
Металл надежды и свинец печали,
Сплавляются в магический напев.
Чтоб мы во тьме смиренно замолчали,
Своё сиротство гордо претерпев.

Гадалка серая в лесной шинели,
Хранительница тайн у алтаря.
Твои слова дошли и дозвенели,
Пророчеством над миром догоря.
 
И пусть ответа нет в застывшем взоре,
Пока летит по ветру твой призыв, —
Ты пьешь по капле человечье горе,
В бессмертном эхе время растворив.


Спустились пастухи иных миров

Спустились пастухи иных миров,
В лазурь одев незримые границы.
Где в зеркалах распахнутых зрачков.
Лучами блещут вечные зарницы.
 
Пришельцы, прилетевшие с небес,
С глазами голубого неба —
Принесли нам шёпот звездных месс,
Вкус неземного, солнечного хлеба.

Их взгляд — как бездна утренней зари,
В которой тонут тени и печали.
И в нём не гаснут веры алтари,
Что нас на грани вечности венчали.
 
Они несут прозрачный, чистый свет,
Стирая след земного бездорожья.
И каждый вздох — магический обет,
И каждый шаг — касанье искры Божьей.

В их именах — пульсация планет,
В их жестах — ритм космического танца.
И в хрупком теле тлеет силуэт,
Святого, неземного постоянства.
 
Нас манит бездна этих васильков,
В которой нет ни боли, ни забвенья, —
Лишь тихий зов далеких берегов,
И вечное, безмолвное прощенье.


Загадка голубых глаз

Прозрачный лед и глубина купели,
В них заперт отблеск древних ледников.
Они, как в марте звонкие капели,
Снимают гнет томительных оков.
 
В них неба высь и кротость незабудки,
И васильков полуденный покой.
Они порой пронзительны и чутки,
Как берег, омываемый рекой.

Лишь малый сбой в цепочке поколений,
Мутация — как росчерк на холсте.
Дала исток для тысячи сравнений,
В их странной, непривычной чистоте.
 
Где нет пигмента — там гуляет эхо,
Там свет дробится, словно в хрустале.
И это — и загадка, и утеха,
Для всех живущих ныне на земле.

В них тонет взгляд, не ведая преграды,
Струится лазурит сквозь пелену.
Они — морей бездонных мириады,
Что прячут затаенную волну.
 
Глаза, где нет коричневых оттенков,
Лишь преломлений тонкая игра —
Побег из тесных, сумрачных застенков,
В чертоги ледяного серебра.

Они глядят изменчиво и ясно,
То холодом, то лаской леденя.
В их хрупком блеске — истина опасна,
В их кротости — сияние огня.
 
Загадка цвета, рожденного тенью,
Где физика сплетается с душой.
Даря земному, краткому мгновенью,
Бескрайний космос, синий и большой.


В заброшенном храме на древней горе

На пике, где воздух прозрачен и тонок,
Где мир замирает в немом алтаре.
Я сплю под навесом истлевших иконок,
В заброшенном храме на древней горе.
 
Здесь камни хранят вековую молитву,
И небо спускается в пыльный притвор.
Стирая границ повседневную битву,
С душой затевая ночной разговор.

Я руку тяну к золотистому рою —
Мерцающим звездам, летящим во тьме.
И кажется: вечность накроет волною,
Рассыпав алмазы в полночной тюрьме.
 
Они так близки, эти искры надежды,
Что пальцы касаются пламени льда.
И космос, свои размыкая одежды,
Струит серебро в никуда, навсегда.

Но я замираю, дыханье смиряя,
Боясь тишину невпопад расколоть.
Здесь шепот — кощунство у самого края,
Где дух побеждает усталую плоть.
 
Земными словами, тяжелой обузой,
Я жителей неба тревожить не смею.
Чтоб хрупкой гармонии тонкие узы,
Сберечь, перед высью немою немея.

Пусть мир за порогом грохочет и кружит,
А здесь — благодать и незримый покой.
Лишь сердце с небесным созвездием дружит,
Дотронувшись к вечности легкой рукой.
 
Пусть звездные стражи плывут в океане,
Не зная смятенья и горестных слез.
Пока я ночую в священном тумане,
Под куполом храма и шепотом звезд.

Там Арфистка

Там арфистка, как бледное пламя,
В колыбели серебряных лоз.
Чертит вечность живыми руками,
В переулках заброшенных грез.

Звук дрожит, обретая объемы,
То ласкает, то ранит в упор.
И ведут под небесные своды.
Струны свой неземной заговор.
 
Струны тянутся нитью рассветной,
Разрезая немую печаль.
И мелодией, еле заметной,
Уплывают в полночную даль.
 
Там, где тени по стенам струятся,
Вне законов земной суеты.
Ей привычно во тьму погружаться,
Созидая из пепла мосты.

Ее пальцы — искусные птицы,
Что не знают покоя в плену.
Пишут звуком живые страницы,
Нарушая небес тишину.
 
Серебро закипает в предплечьях,
Разливается в бледных лозах.
Зажигая незримые свечи,
В обветшалых и брошенных снах.

Мир застыл в ожидании жеста,
В каждом такте — дыханье веков.
Пыльных улиц забытое место.
Сбросило тяжесть оков.
 
Это пламя не жжет, а сияет,
Разрывая забвения нить.
И рука на песке вырезает,
То, что смерть не сумеет казнить.

Прорастают сквозь камень аккорды,
Наполняя пустые дворы.
Где в величье печальном и гордом,
Гаснут старых миров костры.
 
Там арфистка, как символ завета,
В колыбели прозрачной зари.
Чертит вечность потоками света,
Оставляя свой след изнутри.

Пусть в камне дрогнет скрытая струна

Сквозь лихолетье, сквозь немую тень,
Где каждый миг — как жертвенное пламя.
Я возношу над суетными днями,
Святой порыв в грядущий вечный день.
 
Пускай судьба сулит остывший прах,
Но в жажде жить — неистовство пророка:
Извлечь кристалл из мутного потока,
И закрепить его в земных стихах.

Всё сущее, что мимо нас течёт,
Я закую в гранитные созвучья.
Чтоб над беззвездной и холодной кручей,
В речах потомков длился сей отсчёт.
 
Пусть в камне дрогнет скрытая струна,
Пусть тварный мир обрящет имя, долю.
Я всю свою невысказанную волю,
Отдам вещам, чья суть была темна.

Безличное — согрею теплотой,
В черты слепые лик впишу нетленный.
Чтоб хаос, неприкаянный и пенный,
Стал человечьей вечной высотой.
 
Я дам глаза полночной пустоте,
Я дам язык безмолвным содроганьям.
Чтобы дышало каждое созданье,
В своей первоначальной чистоте.

А то, чему не дали расцвести,
Что задохнулось в замысле и втуне, —
Я воскрешу на золотой лакуне,
На перекрёстке звёздного пути.
 
Несбывшееся — встанет предо мной,
Одетые в материю виденья.
Как высший акт иного воплощенья,
Победа над могильной тишиной.

Пусть жгуч мой путь и горестен удел,
Но эта жажда — выше всех законов:
Звучать в веках торжественным трезвоном,
Там, где когда-то холод леденел.
 
Жить до конца! Жить выше Божьих сил,
В чеканный стих вливая кровь и разум.
Чтоб этот мир — весь, целиком и сразу —
В моей строке бессмертье получил.

Пока еще душа жива

Сквозь лабиринты мнимых истин,
Сжигая лишние слова.
Я путь ищу, что безукоризнен,
Пока еще душа жива.
 
Не по касательной, не мимо,
А в самый сокровенный срез.
Где жизнь и смерть неразделимы,
Под вечным куполом небес.

В работе — каторжной и страстной —
Ищу не блеск, а корень дня.
Чтоб каждый слог, как свет бесстрастный,
Пронзал и мучил бы меня.
 
Чтоб ритм, нащупав пульс основы,
Вскрывал пласты немой руды.
И в монолит лились оковы,
Из чистой, подлинной воды.

В сердечной смуте, в диком гуле,
Где бьется чувство о гранит.
Я жду, чтоб мысли прикорнули,
Там, где ядро огнем горит.
 
Дойти до нерва, до причины,
До первозданной хрипоты.
Где в складках ледяной морщины,
Таятся вечные черты.

Пусть жжет познанье, точно пламя,
И рвется нить былых прикрас —
Я в это внутреннее знамя,
Вшиваю долю без прикрас.
 
Лишь в самой сути, в самой бездне,
Где стынет логос у черты.
Рождаются и смысл, и песня,
Из абсолютной чистоты.


Металл изгибом вычурным застыл

Металл изгибом вычурным застыл,
Как свиток, в коем время смолкло разом.
В тиши двора, лишенный прежних крыл,
Язык богов шифрует пылкий разум.
 
S-образный пролет немых преград,
Где буквы — строй затерянных созвездий.
Хранит ключи от запертых палат,
И эхо древних, сумрачных возмездий.

Виженер здесь плетет свою вуаль,
Мешая строки в хаосе ритмичном.
В прорезях меди — выжженная даль,
Где личное сливается с публичным.
 
Ликует гений, спрятав горизонт:
В трех четверостишиях — разгадка.
Но в четвертом — незримый ледяной фронт,
Где истина горька, а тайна сладка.

«Между затемнением и отсутствием» сна,
Там Вирджиния в полночь манит слепца.
И Клейтона тень у того полотна,
Где скрыта печать неземного гонца.
 
«Берлин» и «Абрис» — лишь вехи дорог,
Ведущих к истоку затерянных слов.
Где Санборн на медный нажал курок,
Взрывая молчание вечных оков.

Абстракций суровых немой палиндром,
Где К6, К7 — тупики лабиринта.
Надежда гремит затихающим льдом,
Стирая следы золотого принта.
 
Там спрятан ответ, словно в почве зерно,
Под толщей металла, под взглядом Ди Лорда.
Искусство и код — неразрывное дно,
Последняя нота застывшего корда.

О, Криптос! Ты — шёпот веков в Лэнгли-холл,
Симфония чисел, закованных в медь.
Кто вырвет из плена магический глагол,
Тот сможет саму пустоту одолеть.
 
Но пока не прочтён заключительный стих,
Ты будешь стоять, горделив и неясен.
В сиянии знаков — застывших и злых,
Поскольку сей шифр бесконечно прекрасен.


Мы в этом мареве застыли

В изгибах сумерек тягучих,
Где гаснет памяти кристалл.
Встает из вымыслов певучих,
Того, что разум не застал.
 
Там, где предчувствие немотно,
Стирает грани бытия.
Ложится тонко и полотно,
Иллюзий вечная струя.

Между затмением мгновенным,
И глубиной пустых зеркал.
Мираж становится нетленным,
Скрывая истины оскал.
 
Как блик на дне сухого кубка,
Как тихий шорох пустоты.
Дрожит обманчиво и хрупко,
Узор предсмертной красоты.

Там свет не выжжен — он задушен,
В объятьях призрачных теней.
И мир, что был великодушен,
Стал лишь игрой немых камней.
 
Отсутствие — не просто точка,
А затаившийся провал.
Где в каждой складке одиночка,
Свой бледный призрак рисовал.

Нюанс незримый, трепет зыбкий,
Меж «было» и «навек ушло».
Подобен гаснущей улыбке,
Стекло дробящей о стекло.
 
Мы в этом мареве застыли,
Где нет дыханья, нет следа —
Лишь золотой крупицей пыли,
Сияет ложная звезда.


Святая Анна русская княжна

В садах Санлиса тень легла густая,
Где в камне льет молитву тишина.
Там бродит призрак, горечи не зная, —
Святая Анна, русская княжна.
 
Дочь Ярослава, мудростью венчана,
В чужой Париж из киевских палат.
Привезла свет, что Богом был завещан,
И веры древней чистый аромат.

Она рукой, привыкшей к книжным знакам,
Касалась варварских, немых страниц.
Ей, выросшей под православным маком,
Был тесен блеск готических границ.
 
В лазури глаз — Днепра седого волны,
В осанке гордой — мощь святых высот.
Покои Лувра, тайнами безмолвны,
Встречали дивный, северный восход.

Евангелие в золотом окладе,
Она на верность Реймсу принесла.
В ее глубоком, ясном, строгом взгляде,
Светился разум, выжженный дотла.
 
Тоской по стягам, по церквям злаченым,
По соловьям, что пели у ворот.
Но духом твердым, к правде прирученным,
Она вела заносчивый народ.

Не королева — символ и начало,
Славянская жемчужина в короне.
Она свой крест божественно держала,
На галльском, шатком и холодном троне.
 
И сквозь века, над прахом сильных мира,
Ее черты всё так же высоки:
Нам слышится божественная лира,
В изгибе нежной, преданной руки.

Сквозь бег веков, сквозь пепел и гранит,
Нам лик ее сияет из тумана:
О том, как Русь достоинство хранит,
Расскажет миру королева Анна.


Стою один среди пустой равнины

Осыпались остывшие мониста,
Душа саднит беззвучною тоской.
Прозрачен воздух, горестен и чист он,
Над выпитой осеннею рекой.
 
Как странник, побросавший все пожитки,
Лес отдает последний свой наряд.
И на ковре червонном, зыбком, жидком,
Лишь тени прошлых праздников дрожат.

Стою один среди пустой равнины,
Где каждый куст — как выгоревший храм.
Сгорели дней костры, остались мины,
На лицах тех, кто дорог был ветрам.
 
Не жаль былого — выцвело и смыто,
Свинцовым грифом хмурых облаков.
Жизнь, как сундук, услужливо открыта,
Но в нем лишь пыль несбывшихся стихов.

Кому махать рябиновой рукою,
Когда в груди — холодная зола?
Над пожелтевшей, мертвою осокою,
Ночная мгла крыла свои сплела.
 
Мы все — лишь гости в этом долгом лете,
Случайные прохожие в саду.
Где осень кружит в призрачном балете,
Сжигая золотую чехарду.

Пускай летят, как письма, в бесконечность,
Седые стаи в дымчатой дали.
Нас укрывает ласковая вечность,
Покровом стылой, пахотной земли.
 
Отговорила роща… Стихли трели.
Лишь в сердце, точно редкое зерно.
Хранится то, что мы сберечь сумели,
Хотя и это — роще все равно.


Эй! ты, Русь!

Разлилась по равнинам нега,
В золотых куполах — покой.
От глубокого синего неба,
Веет вечностью и тоской.
 
Запах сосен и талой глины,
Перезвон за рекой пустой.
И вскипают в лугах кринолины,
Белой пены берез густой.

В каждой хате — лампадное пламя,
Кроткий лик в тишине углов.
Развевается вольное знамя,
Васильковых твоих ковров.
 
Здесь молитва вскипает в поле,
Где колосья целуют высь.
В этой дикой, крестьянской воле,
Все истоки мои сплелись.

Словно странник в рубахе белой,
Я иду по твоей росе.
Сердце птицей летит несмелой,
В первозданной твоей красе.
 
Пусть сулят мне чертоги рая —
Не покину родной причал.
Где душа, до краев сырая,
Слышит звон изначальных начал.

Захлебнуться б твоим простором,
Утонуть в этой сини век.
Где под кротким и ясным взором,
Замирает земной ночлег.
 
Эй! ты, Русь! В твоем вечном гуле,
В горькой поступи по стерне.
Мы навеки в тебе заснули —
И проснулись в твоем огне.


Здесь каждый штрих

В полях разлит покой неизъяснимый,
В седой парче колышется трава.
И этот край, душой навек любимый,
Диктует мне бессмертные слова.
 
Склонился колос, негой упоенный,
В ладонь земли роняя тихий сон.
И горизонт, зарей позолоченный,
В вечерний звон молитвенно влюблен.

Полынный дух, тягучий и свинцовый,
Втекает в грудь, как ледяной родник.
И каждый стебель, кроткий и суровый,
К моим стопам доверчиво приник.
 
Здесь каждый штрих — как заповедь святая,
В изгибах рек — небесная печать.
И, в сокровенном трепете сгорая,
Я не могу об этом помолчать.

Пусть мир велик, заманчив и неведом,
Пусть манят дали блеском чуждых стран —
Я присягну полыни серым бедам,
И ковылям, одетым в сарафан.
 
Лишь здесь очаг, согретый вечной тайной,
Живая нить сокрытого тепла.
Чтоб в этой жизни, горькой и случайной,
Душа, как степь, безбрежно расцвела.

Здесь горечь трав сладка, как покаянье,
А широта — отрада для очей.
Родной земли священное дыханье,
Струится в кровь, прозрачней, чем ручей.
 
И нет другой, целительней и ближе,
Чей кроткий свет не гаснет в вышине.
Я в ковылях судьбу свою увижу,
И растворюсь в звенящей тишине.


Цивилизация каменных холмов

В венце седых, застывших гряд,
Где время спит под слоем пыли,
Стоит незыблемый отряд,
Тех стен, что боги возводили.
 
Здесь каждый камень — тихий слог,
Забытый в говоре столетий,
И старых троп тугой моток,
Хранит обрывки древних сплетений.

Под небом, серым, как гранит,
Сложила твердь свои палаты,
Где эхо прошлого хранит,
Труды, надежды и утраты.
 
Там, где зазубренный хребет,
Врезается в густые тучи,
Оставил мудрый предок след,
Воздвигнув ряд твердынь могучих.

Не знает копоти металл,
Лишь скол кремня и крепость воли.
Народ из скал свой мир ковал,
Не ведая иной юдоли.
 
В немой гармонии холмов,
В союзе веры и базальта,
Вскипала жизнь былых умов,
Без блеска золотых смальтов.

Пусть стерты в прах их имена,
И дух костров давно развеян,
Но в монолитах глубина,
Живет, как в пашне дух посеян.
 
Цивилизация высот,
Лишенная суетных бредней,
В молчаньи каменном живет —
Величественней всех и древней.


Мой стих вражду не повторит

Не в злате скрыт покоя чистый свет,
И не в короне, давящей на темя.
Где каждый час — служенье или бред,
Где тяжким грузом застывает время.
 
Там, под парчой, иссохшая душа,
Трепещет пред судом незримой воли.
И гордый трон, величьем сокруша,
Становится тюрьмой в блестящей роли.

А там, в тиши, где ропщет дикий бор,
Где в травы льется млечное сиянье.
Смиренный дух находит свой простор,
Не ведая мирского воздаянья.
 
Ему поет лесной ручей живой,
Ему покорны сумерки и тени.
Он обручен с безмолвной высотой,
Не преклонив пред золотом колени.

Судьба не в блеске внешних перемен,
Не в высоте ступеней и сословий —
Она в разрыве тех незримых стен,
Что строит ум из страхов и условий.
 
Кто в нищете сумел найти алтарь,
А в праздном блеске — горькую пустыню.
Тот сам себе и подданный, и царь,
Поправший человечью гордыню.

Тот благ достиг, кто в крохотном зерне,
Постиг закон вселенского движенья.
Кто в лесной глуши иль в ратной стороне,
Хранит внутри святое равновесье.
 
Не властен рок над тем, кто ясным днем,
Свой жребий принял как дары благие.
Сгорая чистым, внутренним огнем,
Пока вовне беснуются стихии.

Как море в зеркале зыбей,
Хранит небесные веленья.
Так в чаше совести моей,
Затихли бури и броженья.
 
Пред мощью вечных алтарей,
Слагаю ропота движенья:
За каждый вдох и каждый крик,
Я к высшей правде приник.

Струна, что плакала навзрыд,
В смиренном гимне оживает.
Пусть гнев богов еще сулит,
Финал, что сердце разрывает —
 
Мой стих вражду не повторит,
Он лишь величье воспевает.
Я обручен с моей судьбой,
И в хаосе обрел покой.


В цепях неправедного гнета

В цепях неправедного гнета,
Томится чистая душа.
И власти мерзкая позолота,
Блестит, законы сокруша.
 
Где меч в руках у беззаконья —
Там совесть загнана в подвал.
И в диком, яростном погоне,
Безумством правит деспот-вал.

Взнеслась гордыня выше свода,
Свой ложный блеск храня в крови.
А под пятою — стон народа,
И зов растоптанной любви.
 
Когда злодейство торжествует,
Возвысив голос над землей.
Тогда и истина тускнеет,
Прикрыта вековой золой.

О... Боже, зрящий всё былое,
Пресечь неправду поспеши!
Зачем величье ледяное,
Дано для выжженной души?
 
Пусть гневный гром Твоего слова,
Разрушит гордую мечту.
Чтоб правда, встав из-под окова,
Вновь обрела свою высоту.

Насилье — временная вспышка,
Успех неправый — прах и тлен.
Над каждой волей есть задвижка,
Над каждым веком — перемен.
 
Пусть злоба в пене возвысится —
Ей не избежать небесный суд.
Когда пред правдой разлетятся,
Те, что лишь силою живут.

Когда молчат святые струны,
А мир в безумии кипит.
Там золотят свои перуны,
Те, в ком душа мертва и спит.
 
Надменный свет, пустой и ложный,
Кумиров лепит из песка.
Их блеск — лишь саван осторожный,
За коим — серая тоска.

Тщеславье множит титулаты,
Чеканит герб на пустоте.
И за парадные палаты,
Идет на службу к суете.
 
Но что монаршье подаянье,
И что вельможная хвала.
Когда лишенное сиянья,
Сердец не трогают дела?

Медаль покроется патиной,
В пыли исчезнет лести чин.
Пред неизбежной домовиной,
Не нужно пышных величин.
 
Там, где бесправье и напасти,
Плетут лукавую стезю.
Лишь свет одной нетленной части,
Пробьет густую томностью.

Чиста, прозрачна, неизменна,
Как родниковая вода.
Над миром, где всё тленно, пенно,
Горит одна её звезда.
 
Она безгласно правит веком,
Не зная страха и оков.
И только с нею человеком,
Пребудет странник средь веков.

О... Боже, в час земной метели,
Когда во мраке гаснет высь.
В Своей бессмертной колыбели,
Об этой правде помолись.
 
Пусть добродетель будет щитом,
Когда в разврате тонет свет.
И в свитке, навсегда открытом,
Её лишь чтят — иных в нем нет.


Не надо холить каждый росчерк

Смиренно петь, не помышляя?
О блеске суетных наград.
Свои следы не сохраняя,
В пыли веков, где спит фасад.
 
Душа живет в ином объеме,
Где не слышны рукоплесканья.
В простом, как свет, небесном доме,
Вдали от шумного признанья.

Не надо холить каждый росчерк,
И буквы в свитки собирать.
Пусть чей-то чуждый, хладный почерк,
Твою попробует печать.
 
Ведь подлинность — не в инвентаре,
Не в полках кожаных рядов.
А в том, как гаснет на заре,
Мираж избыточных трудов.

Хранить архивы — значит верить,
Что вечность мериться числом.
Что можно жизнь свою обмерить,
За петербургским сукном.
 
Но вдохновение — как птица:
Крылом взмахнет и канет прочь.
Ему не страшно раствориться,
В забвенья ласковую ночь.

Черкнуть строку — и сжечь огарок,
Не упиваясь собственным «я».
Принять забвение как подарок,
Как право чистого бытия.
 
Лишь тот, кто не искал почета,
Кто в тени рос, не зная пут.
Услышит истинные ноты,
Когда его в зенит возьмут.

Сложи в ларец сожженные тетради,
Не вычисляй свой жребий и итог.
Не ради славы и не блеска ради,
Ты рассыпал слова, как белый дрог.
 
Пусть твой маршрут — лишь просека в тумане,
Надломленная ветка на ветру.
Твой след в чужом, грядущем океане,
Очнется и воскреснет поутру.

Не нам судить, где истина, где промах,
Где гордый взлет, а где паденье вниз.
В небесных залах и в земных изломах,
Случайный звук — единственный девиз.
 
Перо не знает страха и дележа,
Оно ведет в заоблачный предел.
Где над чертой, на лезвии, на меже,
Ты выше всех побед и малых дел.

Пусть по следам идут иные плечи,
Вгрызаясь в слог и меряя шаги,
Зажги костер и выходи навстречу,
Туда, где не видать ни зги.
 
Победа — дым, а пораженье — веха,
Они — близнецы в зеркале времен.
В сухом остатке — только эхо, эхо,
И ты в него навеки погружен.

И если путь твой станет чьим-то хлебом,
Не смей гордиться полнотой зерна.
Будь просто полем под открытым небом,
Где глубина до дна обнажена.
 
Забудь себя, не ведай правой доли,
Храни в груди святое безразличье.
В великом ритме, в бесконечной воле,
Дано лишь тихим обрести величье.


Она испила щедрость лета

Грудь её была кругла,
В каждой линии тугой —
Загаром, южным,
На бархат кожи прилегла.

Дрожали тени на стене,
И в этой зыбкой тишине.
Где свет застенчиво дрожал,
Прикоснуться к ним не смела,
Моя горячая рука,

Загаром, южным и густым,
Она испила щедрость лета,
Став воплощением живым,
Лучами сотканного света.
 
Тот зной, что падал с высоты,
Её ваял, ложился тенью,
Даря нетленной красоты,
Невыразимое движенье.

В янтарном мареве заката,
Где день сгорает без следа,
Она стояла, негой сжата,
Как в тёплых отсветах вода.
 
Горела кожа южным зноем,
Дыша сияньем золотым,
И небо, ставшее покоем,
Струилось шёлком голубым.

Изгиб груди, чертой округлой,
Вобрал полуденный огонь,
И тени, в этой келье угля,
Стекали робко на ладонь.
 
Вдоль стен метались, трепетали,
Живые лики темноты,
В немом, томительном финале,
Недостижимой красоты.

Застыл в застенчивом испуге,
Прощальный, тусклый луч в окне.
Мы были в замкнутом полукруге,
В дрожащей, зыбкой тишине.
 
Там, где предчувствие венчало,
Слова, затихшие в груди,
Моя рука не отвечала,
Призыву страсти впереди.

Она тянулась — и слабела,
Сжигая близостью мосты,
Коснуться вольно не посмела,
Заветной, грешной чистоты.
 
Лишь ритм дыханья, такт за тактом,
Чертил невидимый узор,
И между вечностью и фактом,
Был невозможен уговор.


Трофей из сказочных земель

В закатном пламени черкески,
К родному дому он пришёл,
Где в очаге танцуют блески,
Кропя искрой холодный пол.
 
Сжимает длань остывший холод —
Трофей из сказочных земель,
Где жадной сталью был он молод,
Врываясь в битвы карусель.

Там, в Вавилоне, в мареве зноя,
Где башни рвутся в облака,
Он не искал себе покоя,
Была тверда его рука.
 
Слоновой кости гладкий камень,
Украсил кованый эфес,
И в золоте, как скрытый пламень,
Блистал заката мрачный бес.

На седине — дыханье пыли,
На теле — летопись рубцов,
Они безмолвно говорили,
О ярости былых бойцов.
 
В багряном, выцветшем хитоне,
Чей цвет темнее, чем вино,
Он в горьком, праведном поклоне,
Сложил всё то, что суждено.

Умолкли трубы зычной меди,
Затих в пустыне львиный рык.
В плену заслуженных трапезных,
Смирился воин и старик.
 
Лишь меч, дитя чужого края,
В оправе пышной и чужой,
Глядит, безумством догорая,
На обретённый им покой.


Оплот Русской земли

Крепки заставы, тесаны в граните,
Чернеет ров, сомкнулись ворота,
Но вы в броне тяжелой не усните —
Вас не спасет немая высота.
 
Пусть зубья башен небо рвут заносчиво,
И тень ложится грузно на песок,
История глядит сурово, вдумчиво,
Стирая след держав в короткий срок.

Не защитит стена берестяная,
Ни камень, что в фундаменты вбивали,
Когда беда, границ и мер не зная,
Придет из мглы, откуда не созывали.
 
Кремлёвский щит — лишь оболочка хрупкая,
Лишь скорлупа над вечностью пустой,
Коль совесть спит, трусливая и чуткая,
Смирившись с неизбежной наготой.

Оплот земли — не кладка монолитная,
Не блеск бойниц в полночной тишине,
А верность правде, сталью монолитная,
И честь, что закаляется в огне.
 
Там, где сердца становятся заслонами,
Где дух бойца — гранитный исполин,
Там не склониться перед легионами,
И не страшиться вражеских лавин.

Лишь в тех рядах, где воины отважные,
Встают стеной превыше грозных стен,
Где цели ценны, а слова не важные,
Не властен рок и не страшит измен.
 
Над городами время дышит пламенем,
Кроша базальт и руша купола,
Но те, кто встал под правды вечным знаменем,
Сильнее тех, кого стена спасла.


Пока земля вращается в огне

Восстаньте, Диоскуры, в небе звездном,
Над бездной волн, чье рокотанье зло.
Где в борении с роком бесполезном,
Сжимает кормчий крепкое весло.
 
Явите лик над кручами Аргоса,
Где древний камень помнит поступь богов.
Чтоб песня ветра, полная вопроса,
Нашла ответ у честных берегов.

Пусть Пелопоннес, увенчанный оливой,
Вдохнет покой в израненную грудь.
И млечный путь чертою серебристой,
Укажет тем, кто выбрал долгий путь.
 
Когда в тумане меркнет луч надежды,
И шторм ревет, ломая мачты в прах.
Сомкните ваши светлые вежды,
Смиряя в людях первобытный страх.

Священный пламень на концах реи,
Зажгите знаком воли и мечты.
Чтоб те, чьи дни суровы и лихи,
Не побоялись призрачной черты.
 
Даруйте веру — щит от всех напастей,
Уверенность — как якорь в глубине.
Чтоб дух людской, свободный от пристрастий,
Сиял звездой в полночной тишине.

Над зеркалом морских седых равнин,
Где горизонт сливается с судьбой.
Вы — символ правды, вечный исполин,
Ведущий нас сквозь холод и прибой.
 
Сияйте ярко, братья - путеводцы,
Пока земля вращается в огне.
Пока сердца — усталые борцы —
Свой гимн победный шепчут вышине.


К чему всё это

В янтарном глянце дна морского,
Уснул былой души покой.
Зачем ты ищешь дна иного,
Своей нетвердою рукой?
 
Опять черпаешь из кувшина,
Свою погибель и вину.
И жизни горькая кручина,
Тебя толкает в глубину.

Зачем ковшом, в угаре хмельном,
Глотать безумья терпкий яд?
В том заведении кабальном,
Где свечи тусклые горят.
 
Ты променял рассвет в лазури,
На смрадный чад ночных теней,
И в этой рукотворной буре,
Теряешь память прежних дней.

Я заклинал тебя, взывая,
К остаткам чести и ума.
Чтоб эта бездна роковая,
Где правит сонная тюрьма,
 
Не поглотила твой рассудок,
Среди заплеванных столов.
Где в смене горестных суток,
Лишь звон стаканов да оков.

К чему всё это? Это крах твой,
Разбитых истин скорбный прах.
Зачем в покорности пред клятвой,
Ты тонешь в грязных кабаках?
 
Кувшин пустеет, гаснут взоры,
И в медном отблеске ковша.
Свои постыдные узоры,
Рисует падшая душа.
Ласточка труженица

Глиняный купол под старой застрехой —
Крепость из верности, пуха и сна.
С каждой заботой и каждою вехой,
Здесь торжествует над миром весна.
 
Ласточка падает в синее море,
Ловит мгновенья в лавине высот.
Чтобы птенцам в их младенческом хоре,
Выдать законный и честный улов.

В изгибах стропил, под косою застрехой,
Где утро впивает росу,
Она, дорожа мимолетною вехой,
Встречает на крыльях весну.
 
Летит над покосом, легка и незрима,
Сквозь золото сонных лучей,
К заветному крову, что в мазанке глины,
Хранит ее писк и детей.

Проворная тень в лабиринте лазури —
Стрела из живого пера.
Ей не страшны ни раскаты, ни бури,
Пока не остыла пора.
 
В заботах и нежности — кодекс и право,
Улов, разделяя на всех,
Она вьет из верности светлую славу,
И в труд превращает успех.

Трепещут в восторге проворные крылья,
Мелькая, как пульс бытия.
Где пот и старанье становятся былью —
Там зреет земная семья.
 
В зазубринах клюва — и жизнь, и работа,
И жертвенный, праведный пыл.
Любовь — это просто большая забота,
Той птицы, что Бог окрылил.


Где ты в каком созвездии мой дом

Среди немых созвездий и туманностей,
Где пыль миров ложится на ладонь,
Я всё ищу в сплетенье странностей,
Свой древний дом, свой истинный огонь.
 
В каких глубинах, скрытых за парсеками,
Моя планета кружит не спеша,
Не тронутая беглыми веками,
Туда, где вечно просится душа?

Здесь млечный путь рассыпан
звёздной крошкою,
И чёрных дыр зияет глубина,
Но я иду невидимой дорожкою,
Где шёпот сфер и космоса стена.
 
О Боги, дайте знак в немом сиянии,
В каком краю зажглись мои огни,
Чтоб в бесконечном этом расставании,
Меня на миг утешили они.

Быть может, там моря синеют иные,
И солнце дарит изумрудный свет,
И звуки те, до боли мне родные,
Сквозь бездну шлют потерянный привет.
 
Но вакуум холоден, и бездной скованный,
Я странник меж чужих и дальних трасс,
Свой дом ищу, когда-то заколдованный,
Что скрыт навек от любопытных глаз.

Я — искра, унесённая кометою,
Слеза богов в кристальной чистоте,
Мечтой о колыбели обогретая,
Лечу навстречу призрачной черте.
 
Пусть карта неба мнится непонятною,
Я верю: где-то в глубине времён,
Над пристанью моей, невероятною,
Зовёт меня мой дом, как предков вечный зов.


В чертогах Геликона

В чертогах Геликона, в вышине,
Где облака целуют лик рассвета,
В прозрачной, первозданной тишине,
Рождается гармония сонета.
 
Там Музы, в белизне своих одежд,
Ступают мягко по траве росистой,
Даря сиянье веры и надежд,
Душе, порывом вызванной и чистой.

Их шаг невесом у святых алтарей,
Где Зевса величье застыло в граните.
В созвучии лир и полночных морей,
Плетутся бессмертия тонкие нити.
 
Фиалково - темный, бездонный родник,
Струит свои воды в тени вековых изваяний,
И каждый, кто к этой стихии приник,
Становится пленником высших познаний.

Кружится в священном кольце хоровод,
Смиряя теченье времен и дыханье.
Над миром великий глагол восстает,
Стирая границы людских расстояний.
 
Богини, чьи взоры — как пламя свечей,
Ведут за собою в чертоги Олимпа,
Где в хоре кристальных и вечных речей,
Сияет поэзии звездная нимба.

В потоках хладных Пермесса святого,
Омыв тела, как белый первоцвет,
Они не знают бремени земного,
В себе неся немеркнущий рассвет.
 
То Иппокрены трепетные струи,
То Ольмея сакральная волна,
Кладут на кожу влаги поцелуи,
Божественным сиянием полна.

На высшем пике, в тишине эфира,
Где Геликон пронзает небеса,
В созвучии незримого клавира,
Звучат их неземные голоса.
 
Там в дивной пляске, легкой и порывистой,
Мелькают ноги, словно лепестки,
И в поступи их — нежной и лучистой —
Нет места тени боли и тоски.

Но лишь закончат танец сокровенный,
Сольются с мглой у края высоты,
И в пелене туманной, сокровенной,
Сотрут свои небесные черты
.
Одевшись в саван млечный и густой,
Они скользят, незримы для очей,
Меж правдой и предутренней мечтой,
В дыму седых и призрачных ночей.

Когда под полог ночи мир уходит,
И Геликон во тьме смыкает свод,
В туманной дымке Музы хоровод,
Под звездным небом медленно выводят.
 
Их голоса, целительный бальзам,
Текут рекой к уснувшим небесам,
Сплетая гимн великим именам.
Поют они Кронида - громовержца,
 
Чей щит-эгида — грозный всполох дня,
С ним Гера, в злато скованном броня,
Аргосская владычица и сердце,
В сиянье туфель гордого литья.
 
Она идет сквозь вечность бытия,
Законы мира строгого храня.
Затем звучит хвала Афине мудрой,
Чей взор лазурен, как морской прибой, —
 
Дочь Зевса, предрекающая бой,
В сиянье шлема встретит стяг до утренний.
Ей вторит лира — то вступает он,
Лучистый бог, величьем озарен.
 
Краса небес, бессмертный Аполлон.
И рядом с ним, густых лесов царица,
Стрелолюбивый холод взяв в ладонь,
Прекрасная, как лунный тихий огонь.
 
Сестра-охотница на колеснице мчится,
Так в тишине, незримы и легки,
Богини ткут из песенной строки,
Величия священные витки.

И Земледержца воспевали,
Что трезубцем бьет в гранит,
Посейдона, чья десница недра,
Зыбкие колышет.

Вторит песне Афродита — взор,
Пленительный манит,
Из-под гнутых древних ресниц негой,
Сладостною дышит.

Рядом шествует Фемида,
Взвесив правду на весах,
Охраняя нерушимость высшей воли в небесах.
Вслед за ними —
Геба в злате, вечной юности залог.

И Диона, чья улыбка кротость кроет и сиянье,
Их приветствует Лето — та, чей путь суров и строг,
Иапет, титан суровый, шлет богиням поминанье,
Следом Крон, чей разум хитрый в складках времени сокрыт.

Древней власти и рожденья открывает вечный ритм,
Всходит Эос над мирами, разливая алый свет,
Предвещая бег зари в бесконечном круге сменном,
Гелий мчится в колеснице, золотом небес одет.

Вместе с кроткою сестрою —
Бледноликою Селеной.
В этом хоре, полном мощи,
Дышит древний Геликон.
 
Славя тех, кто держит мир,
Под защитою икон.
А за ними — тихий шаг владыки,
Царственных глубин.
 
Нерей, чья борода седая,
Сплетена из тины и прохлад.
Его дочери, нереиды,
В хороводе звонких синих льдин.
 
Поют о кораблях,
Что ищут гаваней среди волн,
И плясок водопадов.
Их напев — как шёпот бухт.

Как память о сокрытых жемчугах,
Где покоятся обломки,
Дерзких вызовов и смелых стягов,
Внемля песне водной.

Шествует по склону величавый Пан,
След копыт его медовый,
На росистом бархате поляны,
От его свирели тёплой просыпается туман.
 
И танцуют в исступлении дриады,
Нимфы и сатиры пьяные.
Этот гимн земли сырой,
Что не вмещается в гранит.
 
Слышит сам Уран далёкий,
В чьих зрачках — начал всех орбит.
А на самом острие времён,
Где сталкиваются миры.
 
Стоит, не зная устали,
Прометеевой породы человек.
Ему в дар — не только искры,
Похищенного с эфира.
 
Но и жажда к ликам богов,
Что зовёт в не мелеющие реки.
И, взирая на парящий в высях хор,
Небожителей святых.
 
Он слагает свой напев — из глины,
Боли и надежд земных.
И летит тот гимн двойной,
Сплетённый из божества и праха.
 
Окунаясь в Океан, взлетая,
К звёздным рубежам.
Там, где Феб встречает Геспер,
У границ ночного мрака.
 
Он звучит основой мира,
Вечным и нерушимым знаком.
В каждой ноте — тяжкий труд,
В каждом слове — блеск икон,
Чтоб не распалась связь времён,
Чтоб длился круг, чтоб был закон.

Под тенью Геликона, где туман,
Сползает сонно к пажитям зеленым,
Внимал пастух, как вечный Океан,
Стучит в гранит божественным поклоном.

Там Гея-мать, в предвечной наготе,
Вплела цветы в колосья золотые,
И в первородной, черной пустоте,
Зажглись Ночи зрачки огневые.

Священный хор бессмертных,
И благих спустился в дол,
Исполненный сиянья,
Чтоб превратить простой и грубый стих.

В хрустальный гимн основ мирозданья.
Они ведут неспешный свой черёд,
Измерив глубь таинственной пучины,
И там, где в поле Гесиод идет.

Смыкаются преданий исполины,
«Смиренный раб овец и тишины,
Прими наш дар, текущий прямо в очи», —
Так молвили, величия полны.

Рожденные из недр Великой Ночи.
И льется зов над бездной бытия,
Где Хаос спит, окутанный веками,
А в песне той — и небо, и земля.

И божества, венчанные звездами,
И поднял пастух потухшие глаза,
Где отблеск звёзд в зрачках ещё таился.
Не человек – сосуд, в чьи берега Лилась судьба.

Что именем звалась «Правило»,
Дыханье Муз, как тёплый ветер с гор,
Коснулось уст, застывших в безъязычьи,
И каждый звук, родившийся в тот час.

Был тяжелей гранитной глыбы в туче,
И зазвучал, прервав вековое молчанье,
Первый напев, как плоти трепетанье,
В нём шелест нив, что кормят род людской.

И ропот вод, где спит закон иной,
И спор богов за выцветший престол,
И судный день, что на кончике иголки,
Не просто быль – сама материя была.

Что в ритм легла и обрела числа,
И шли века, но не стихал тот гул,
Что в дол излился из божественных уст,
Уже не пастырь – Голос. Он смотрел.

Как сменой листьев движутся народы,
Как падают развенчанные боги,
Как в прахе спит разбитый кумир Мойр,
Но в песне – нет, она течёт светла.

Как в первый миг, когда её начали,
И ныне нам, в наш чёрствый, слепой век,
Где каждый сам себе и бог, и тварь,
Порой слышна та первозданная строка.

Она звучит не в шуме площадей,
А в тишине, что настигает вдруг,
Когда, отринув ложные знаменья,
Взглянешь в простор бездонного эфира.

И в нём прочтёшь все те же письмена,
И понимаешь вдруг, что всё незримо.
Хранит свой лад, свой изначальный стих:
И полюс звездный, и глухое дно.

И даже пыль, летящая с дороги,
И перед ним, всесильным и простым,
Смиряется душа, как перед тайной,
Вновь ощутив в нетленной той струне,
Своё давно забытое начало.

Под сенью Геликона,
Где туман скрывает лик,
Божественных селений,
Являют Музы сладостный обман.

И горечь неприкрытых откровений,
Они глядят на смертную толпу,
Чьи помыслы — лишь утоленье жажды,
И тех, кто встал на узкую тропу.

Встречают словом властным не однажды,
«О, пастухи, чей жребий — только плоть,
Сплошное брюхо, рабство у порога!
Нам суждено в стихи перемолоть.

И ложь, и правду, что несет дорога,
Мы ткем узоры вычурных баллад,
Где вымысел сияет ярче солнца,
И правду превращаем в сущий яд.

Что ледяною струйкой в сердце льется»,
В руках у них — невидимая нить,
В очах — огонь, не знающий пощады.
Они вольны безумца освятить.

Иль воздвигать пред мудрым преграды,
Искусством слова, точностью строки,
Плетут венок из терний и лазури,
Касаясь вдохновенной руки.

Того, кто слышит зов небесной бури,
Так рек Олимп устами дочерей,
Смешав в ковше и истину, и мнимость,
Меж двух огней, меж двух земных морей.

Мы ищем вечной правды неумолимость,
Но в блеске лжи, похожей на рассвет,
И в наготе сурового глагола сияет,
Муз невыразимый свет —

Основа жизни, вышнего престола,
Их песнопенья — не просто звук,
Но горстка праха из глубин вселенной,
Что в пальцах сжимается вдруг.

И становится всевластной, неизменной,
И каждый стих — не просто набор букв,
А ключ от двери в мир необозримый,
Где каждый сам себе волшебник-кукловод.

Но и покорный слуга силы незримой,
Священный хор, что вечно молод,
Глотает время без остатка,
И каждому, кто к ним пришел.

Дарует маску без отдачи,
В ней можно быть великим и смешным,
Любимым всеми или же забытым,
Но никогда — самим собой.

Таким простым и неприкрытым,
Их слушают и шепчут им в ответ.
Те слова, что они сами подарили,
И мир становится похож на сеть.

В которой каждый сам в себе нашел силу,
Искусство — это вечный парадокс:
Давая форму, оно растворяет,
Наделяя смыслом, обессмысливает.

И в этом танце все себя обманывают,
Но в самой сердцевине этого обмана,
В том месте, где стихи уже не просто речь,
Живет невыразимая тайна.

Которой невозможно ни увлечь, ни превзойти,
Она похожа на беззвездную ночь,
На глубокое озеро без дна,
И в ней хранится все: и страх, и мощь,
И вечный свет, что не зависит от времен.

Вот почему, стоя под сенью Геликона,
Мы чувствуем не радость, но дрожь,
Как будто нам дали в руки корону,
Но сказали, что мы ее не можем удержать.

Искусство — это вечная свобода,
Но и вечная обязанность,
И в этом парадоксе вся природа,
Того, что мы называем жизнь.

Сквозь шепот рощ, где лавр цветет столетний,
Я шел туда, где стынет млечный сок.
Там голос муз, пронзительный и летний,
Сплетал слова в божественный венок.

Они сошли, сиянием одеты,
Вручив мне посох — знак немой судьбы,
Чтоб в мир нести священные обеты,
И правду той, заоблачной борьбы.

В сухую плоть вдыхая пламя песен,
Они открыли вечности врата.
Мир за порогом сумрачен и тесен,
Но в небесах — иная чистота.

Мне велено смотреть сквозь дым и годы,
Слагать псалом о том, что не прошло,
И звать из бездны будущие своды,
Где вновь взойдет бессмертное чело.

Блаженных мощь, величие истока,
Я воспою, смиряя бури бег.
Пусть льется стих размеренно и строго,
Храня богов из века в новый век.

Но прежде всех, чьи троны — облака,
Я славлю тех, кто дал мне этот дар,
Чья в тишине бессмертная рука,
Зажгла в душе пророческий пожар.

Иду вперед, на посох опираясь,
Вплетая в лавр незримую лазурь.
В бессмертном гимне вечно повторяясь,
Я выше жалоб и земных безумств.

От первых искр до сумрака финала —
Всё в этих строках, в поступи богов.
Песнь, что из бездны времени восстала,
Не знает тлена и не ждет оков.

В пустынях мира, где иссохший прах,
Хранит лишь тень былых озер и рек,
Я слышал отзвук подземных родников,
Гул дальних вод, сокрытый в сердце век.

И посох мой, коснувшись грубой глины,
Извлек из тьмы забытый солнца звук,
Чтобы слепые камни и руины,
Заговорили на священном языке.

И вот стою у грани мирозданья,
Где свет и тень сплетаются в узле.
Здесь у стихий нет буйства и стенанья —
Лишь мерный ритм в огромной глубине.

И кажется, что сам простор внимает,
Тому, что муза шепчет мне на слух,
И бездна времени не размывает,
А затвердевает каждое словцо.

Я стал мостом меж сном и пробужденьем,
Меж тем, что есть, и тем, что будет вновь.
Несу не приговор и не сужденье,
А зов к истоку, в венах кровь.

Чтоб в каждом, кто услышит этот голос,
Родилась память о себе самом,
О том, как он впервые свету рвался,
Еще не став ни смертным, ни богом.

Так пусть же мой напев, сухой и четкий,
Как отблеск звезд в замерзшей глубине,
Найдёт того, кто в суете дробленой,
Узнает весть, назначенную мне.

Не для похвал, не для венца тернового —
Для отзвука в другой такой груди,
Где тишина хранит основу слова,
И где бессмертье только впереди.

И если путь оборвется на полслова,
И тень сомкнется надо мной, как свод,
То в самом этом незаконном зове,
В обрыве строки — будет исход.
 
И посох, и лавр, и незримая лазурь,
Уйдут в тот ритм, что движет мирозданьем.
А песнь, что начата, не знает бурь,
И завершится не окончаньем.

На скалы падает туман,
На дуб ложится тень столетий,
Но что в них толку,
Если ум не слышит вечности глагол?

В неспешном рокоте времён,
В земной и тленной круговерти,
Лишь Музы чертят письмена на Божий,
Девственный престол.

Они вступают в светлый чертог,
Где Олимп горит во славе,
Где Зевс, великий их отец,
Внимает хору до конца.

Их голоса — струистый мёд в златой,
Божественной оправе,
Что усмиряет гнев небес и лечит мудрые сердца.
В созвучье стройном оживёт всё то,
Что кануло в забвенье.

И то, что ныне пред очами,
Цветёт неопытной весной.
Они провидят бездну лет,
Грядущих дней переплетенье.

Сплетая призрачное «завтра»,
С реальной правдой земной.
Не прерывается напев,
Течёт рекою не истомной.

Стирая грани бытия, дробя оковы тишины,
В нём жизнь и смерть,
В нём свет и мрак,
И рокот бездны вероломной.

И Муз бессмертных торжество,
В объятьях звёздной вышины.
Их песнь не знает ни заката,
Ни границ, ни дневных мерок.

Вбирая в ритм и вечный лад шум ветра,
Сон ручьев и трав.
Она прорастает в корнях дубов,
И в трещинах древних стенок.

И каждая строфа – как след на песке,
Что оставил вечный глас.
И в этом гласе нет приказа,
Лишь зов, что бьется в сонной груди.

Молчание мирозданья,
Вдруг обретает язык.
Небесный свод, земная твердь,
В единый узор сходятся, чуди.

И даже камни говорят,
Что были и будут в веках.
Так движется цикл:
Рожденье строки, затем ее падение в мир.

Где толкуют ее иль теряют,
Среди своих малых тревог.
Но Муза уже рвет новый свиток,
С горних обителей.

И вновь звучит напев,
Не тронутый пылью дорог и веков.
И если кому-то дано услышать,
Тот чистый, начальный звук.

Тот ритм, что пружинит в основе,
Всех видимых форм и явлений,
Тогда для него туман на скалах –
Уже не пустой покров.

И тень на дубе – не просто тень,
А знак, и урок, и прозрение.
И нет в том прозрении страха,
Есть лишь причастность к хору сил.

Которые вечно пишут,
И вечно стирают письмена.
И ты – не читатель уже,
Но черта в той рукописи мгновенной,
И твой день, земной и неяркий,
Вписан в строку между светом и сном.

На медном троне Громовержец,
Громкий внимает хору чистых дочерей,
И тянется в небесные кромки,
Напев, что слаще нектара морей.

Лилейный голос, словно шелк нетленный,
Струит покой в высокие чертоги,
И содрогается предел священный,
Где в пиршестве сошлись благие боги.

Сверкают главы гордого Олимпа,
Ответствуя божественным речам,
И нимб зари, подобие Олимпа,
Ложится кротко к девичьим стопам.

Слагают Музы древнее преданье,
Чтя родовое племя в небесах,
И вечности великое дыханье,
Дрожит струной в бессмертных голосах.

И внемлет Зевс, склонив чело сурово,
Храня величье медного венца,
И плещет время у подножья трона,
Морями медленною бытия.

Ему поют о вечном устроенье,
Светил, плывущих в бездне хрустальной,
О тайнах судеб, что в ладонях,
Мойр сплетаются из нити неземной.

И льется песнь, как свет в эфире чистом,
Касаясь граней золотых светил,
Чтоб в мире, пораженном мглой,
Нерушимый лад пребывать мог.

Поют они про камни первозданья,
Про титанов, сокрытых в недрах тьмы,
И вспоминают каждый миг творенья,
Запечатленный в вечной книге судьбы.

А внизу, в долинах, где смертные живут,
Порой доносится, как отзвук дальний,
Обрывок той высокой благодати —
И замирает сердце у певца.

И поднимает взор к зубцам утеса,
Где лишь орлы парят в лазурной выси.
И кажется ему, что сам,
Аполлон Коснулся струн на лире золотой.

Так длится пир, не знающий заката,
Где вечность — миг, растянутый в пространстве,
И мудрость древняя, как вино, струится,
Из чаш, дарованных Гебой рукой.

И тени предков, славные герои,
В сиянии эфирном обретают,
Покой и память в этих напевах,
Что для богов — как воздух, как хлеб.

И снова хор, сливаясь воедино,
Возносит гимн, и в каждом звуке — сила,
Того зерна, из коего вселенная,
Когда-то проросла во тьме немой.

И сам Отец богов, судья всевластный,
Кивнет едва, и блещет молнией взор,
И мир дрожит в основании своем,
Причастный к несказанному согласию.

И возлежит на ложе из туманов,
Владыка вод, седой трезубец в длани,
И слышит в шуме прибоя мировом,
Свои владенья — бездны и пучины.
 
Ему поют о кораблях из пены,
О тайных тропах в лабиринтах волн,
О страхе и надежде мореходов,
Что вверили судьбу стихии той.

А Гея, мать всего, что дышит жизнью,
Под сенью звёзд безмолвствует, внимая.
В её корнях — напевы о рожденье,
Долин, лесов и каменных хребтов.
 
О смене царств, от мхов до кедров царских,
О том, как плоть земная в прах уйдёт,
Чтоб стать травой и плотью новой вновь,
В круговороте, коему нет срока.

Но средь богов один, печально-ясный,
Стоит в тени колонны, не вступая,
В хоровод светлый. Это бог пределов,
Хранитель рубежей и одинокий страж.
 
Ему поют о мгле за краем мира,
О тишине, что гуще медной тьмы,
И о завете, данном в первый миг:
Разъединять, чтоб целым оставалось.

И в этот миг, когда звучит вселенная,
Струнной лиры, натянутой до звона,
Из бездны звёздной падает песчинка —
Слеза богини, вспомнившей о том.
 
Что даже в мире, выстроенном строго,
Живёт зерно внезапности и боли.
Она летит, сверкая, как намёк,
На то, что и в бессмертной песне — пропасть.

И пир длится. На пламенных щитах,
Бессмертных воинов, что стерегут пороги.
Пляшут отблески далёких солнц,
Им слышен в музыке сфер железный шаг.

Ритм, по которому идут дозором,
По краю бездн созвездия-стражи,
Чтоб вечный лад не смел нарушить хаос,
Дремлющий на окраинах творенья.


Смиренный дух не ищет перемен

Смиренный дух не ищет перемен,
Ему ясна божественная мера:
На дне скорбей, средь этих тесных стен,
Горит светлей немеркнущая вера.
 
Когда в залог за вечный непокой,
Нам вручена фатальная порука,
Мы чувствуем незримою рукой,
Начертанный предел земного круга.

В цепях судьбы сокрыто торжество,
Как в семени — прорыв немой коснулся.
Лазурных высей, где само естество,
Спешит от сна тяжелого проснуться.
 
И горести недвижная вода,
Вдруг золотым потоком заискрится,
Когда с небес падучая звезда,
В строку молитвы кротко обратится.

Там, где тупик, — является просвет,
Где рабство — там свобода без предела.
Душа стряхнет накипь минувших лет,
Оставив прах измученного тела.
 
По коленам, в сиянье и в пыли,
Струится ток неведомого чина —
Так корабли уходят от земли,
Когда их манит звездная пучина.

Пусть жребий лих, и жнец не знает сна,
Но в ритме пульса слышен гул пророчеств.
Нам чаша подвига до края суждена,
В сиянии священных одиночеств.
 
И став зерном в нахмуренной меже,
Мы прорастем сквозь вековые своды,
Найдя в последнем, скорбном рубеже,
Ключи от тайной, истинной свободы.


Мир глазами поэта

В обычном шуме будничного дня,
Поэт находит тайные созвучья,
Где в капле затаенного огня,
Сверкает мир, торжественный и жгучий.
 
Он видит в трещинах на мостовой,
Кривые русла высохших потоков,
И слышит в кроне липы вековой,
Дыхание божественных истоков.

Вечерний свет ложится на холсты,
Как кисть творца на бледные страницы,
И шёпот ветра строит те мосты,
Где явь и сон стирают все границы.
 
В движеньи туч — сраженье древних сил,
В паденьи листьев — медленная мудрость,
И каждый блик, что вечер погасил,
Пророчит золотую, ясную утренность.

Там, где прохожий видит лишь туман,
Поэт нащупал шёлк иных материй.
Мир для него — распахнутый роман,
Где нет замков и запертых дверей.
 
Печаль сквозит прохладой серебра,
Восторг горит рубиновым закатом,
И истина, остра и предвечна,
Струится в мире чистым ароматом.

Сплетая боль и радость в стройный стих,
Он чувствует, как бьётся пульс планеты:
В молчаньи звёзд, в глубинах бездн морских,
Рассыпаны сокрытые ответы.
 
Мир под его пылающим пером,
Меняет лик, становится иконой,
Где каждый вдох наполнен серебром,
И вечностью, свободной и бездонной.
Моя душа летит за грани бытия

Моя душа словно комета,
Летит за грани бытия.
В потоках призрачного света,
Теряю очертанья я.
 
Сквозь мглу холодного пространства,
Где гаснут вечные огни,
Вне рамок земного убранства,
Считаю пройденные дни.

Хвостом из звездной белой пыли,
Черчу на небе письмена.
О том, что мы внизу забыли,
Очнувшись от земного сна.
 
Меня не сковывает время,
Не держит плоти тяжкий гнёт.
Я сбросил тягостное бремя,
И устремился в свой полет.

Там, где рождаются туманности,
В тиши нетронутых пустот,
Нет места лжи и многогранности —
Лишь чистый истины оплот.
 
В объятьях вакуумной бездны,
Сгорая в правильном огне.
Я слышу шепот бессловесный,
Что вторит вкрадчиво во мне.

Пусть путь мой краток и неистов,
Как вспышка в зеркале ночном.
Я в этом космосе лучистом,
Мечтаю только об одном:
 
Рассыпаться сияньем вечным,
Смешав свой след с морской волной.
Стать в этом цикле бесконечном,
Самой Вселенной, не собой.


Друзья уходят вдаль и навсегда

По улице моей который год,
Сгущается предутренняя просинь.
Забытый сад причастия ждет,
И в зеркала заглядывает осень.
 
Безмолвие становится стеной,
Где каждый камень холодом простужен,
И тот, кто был вчера еще со мной,
Теперь судьбе иной обезоружен.

Медеет медь последних сентябрей,
Срываясь с крон на мертвые мостовые.
Уходят те, кто был всего добрей,
Оставив нам созвездия немые.
 
Их силуэты тают, как свеча,
В тягучем мареве людского разлива,
И падает на хрупкие плечи,
Печать пустот мучительно и криво.

Не окликнуть, не удержать рукой,
Не заслонить собой дверных проемы.
Дарован им таинственный покой,
А нам — души нелепые изломы.
 
И время, словно опытный хирург,
Снимает швы с былых прикосновений,
Замыкая призрачный наш круг,
В кольцо подспудных, горьких откровений.

О, этот марш бесплотных каблучков,
Звенящий в пустоте осиротелой!
Меж нами — бездна, тысячи веков,
И черт черты, очерченные мелом.
 
Но в сумерках, когда дрожит звезда,
Я слышу вновь за темными дворами:
Друзья уходят вдаль и навсегда,
Становясь не нами, а ветрами.


Я возвращаюсь домой

Где колыбель моих заветных снов,
Там каждый вздох пронизан светом ясным.
В созвучье горьких и счастливых слов,
Мой край предстает образом прекрасным.
 
Там грусть моя — лишь отсвет бытия,
А радость — колосок в лучах рассвета,
И вся душа, надежды не тая,
В оркестры чувств торжественно одета.

Смычок судьбы касается струны,
Рождая в сердце дивные мотивы,
Где в шелесте некошеной травы,
Звучат родных лесов живые нивы.
 
Там каждый холм и каждый ручеек —
Аккорд в симфонии негласного союза,
И вьется в небо легкий дымок,
Как вдохновением венчанная муза.

Разлуки час истлел, как старый холст,
И время, подчиняясь зову крови,
Над бездной дней наводит верный мост,
Спеша к истокам искренней любви.
 
Несется стрелами незримый бег минут,
Стирая грани, версты и преграды,
Туда, где неизменно дома ждут,
И сердца самой высшей нет награды.

Я слышу труб решительный призыв,
В нем гром надежд и тихие печали.
Души моей неистовый порыв,
Летит в необозримые те дали,
 
Где край родной, целительный и свой,
Наполнит смыслом каждое движенье.
Я возвращаюсь в музыку, домой,
В святой восторг и в самозабвенье.


Дума о родине

Где ветер гладит гривы ковылей,
Там спит земля под пологом тумана.
Я слышу зов покинутых полей,
Сквозь гул чужого, злого океана.
 
Там каждый куст — молитва и венец,
Там небо пьёт закатное багряно.
И бьётся память, словно птенец,
В груди моей, саднящей неустанно.

Здесь города — холодный лабиринт,
Стекло и сталь в неонах полуночных.
Но в жилах бьётся древний лабиринт,
Корней моих, незримых, но надёжных.
 
Там старый сад, роняя тихий свет,
Укутал дом серебряною шалью.
И горизонта сомкнутый браслет,
Звенит разлуки горькою печалью.

О, край родной, невидимый причал,
Родник души в пустыне каменистой!
Я в чуждых песнях твой мотив искал,
В чужих мирах — твой воздух серебристый.
 
Пускай верста ложится на версту,
И время чертит новые границы —
Я свято чту святую чистоту,
Твоей ещё не кошенной пшеницы.

Вернусь ли я? Бог ведает один.
Но в час, когда смыкаются ресницы,
Я вижу вновь изгибы тех долин,
И в синем небе плачущие птицы.
 
Там пахнет хлебом, свежестью и мхом,
Там тишина честнее всякой речи.
И всякий путь — лишь думой об одном:
О той последней, неизбежной встрече.


Случайной ли была эта встреча

Нанизывает лунных мотыльков на иглы,
Первых солнечных лучей рассвет.
Приблизил я к тебе конец  дороги,
Ведь для любви вселенная мала!

Осень, и листья падают  тихо,
Ни ветерка, только солнечный свет,
Беспомощна жизнь, отпечатком у стен,
Висела, над тем, кто упал.

Уста блудница мажет мёдом,
Чтоб жизнь казалась сладким сном,
Прижми меня к своей груди отважно,
В душе преодолев проклятый страх.

За морем, смывающим суть вещей,
Кислотной своей волной,
Никто не молчит - словами,
Лелеют себя на своих же руках.

Тверь чудесна своими местами,
Вот старинный фасад и узоры оград,
Утки над прудом шмыгают лихо,
И ягод рябины огненный цвет.

Пустой атрибут разговора...
Что чувства твои... лишь в Инете горят...,
Ирисов белых, и слишком темно,
Злишься устало  молчаньем в ответ:

И веришь впрок, заблудший как ягнёнок,
Скитаясь, в бездне и я снова одинок,
И ты, зная, что больше мне не удержаться,
Я сдамся медовой власти.

"изменилась" - ты скажешь - наверное...
Всё изменчиво, словно текучий песок,
На сцене все вы королевы,
Какой, неважно даже, масти.

Пустота белый шум,
Застревающий между ресниц,
Пили чай из фарфоровых чашек,
С зеленым орнаментом.
 
Глядели друг другу в глаза, молчали.
Упаси меня бог от подобной любви, сохрани,
Напоминает о ревнивой любви господа,
И слёзы твои, хлынувшие вдруг, стали.

Не ощутима в сладости любовь,
Неутомимой, ревностью пред всем,
И уже не высохнуть никогда слезам,
И не подашь руки, не поднимешь взгляд.

И вечный, говорил, я ваш любовник,
Целую ваших рук ночной излом,
И бьются, в экстазе бурных ночей,
Липкие руки по телу скользят.

Случайной ли была эта встреча,
На танцах в саду городском,
Ты засмотрелась  опять на небо,
В котором рифмы, смеясь, шалят.

Куда деваться в поисках спасенья?
В любви бывает редко без утрат...
Всё отошло - тогда в одно мгновенье,
Туманом залился мой мутный взгляд.


Весна пришла

Весна — это миг для вдохновенья,
Когда в прозрачной синеве.
Незримых крыльев дуновенье,
Чуть слышно шепчет по траве.
 
Растопит март хрусталь оков,
И вскроются речные вены.
Освобождая из плена,
Дыханье вольных берегов.

Ворвется свет в немые залы,
Где тень холодная спала.
И первоцветов малых жала,
Пронзят сугроб, черней щегла.
 
В бутонах спрятан влажный жар,
Как искра в пепле затаенных.
И в голосах ветров бессонных,
Звенит предчувствия нектар.

Душа, очнувшись от комы,
Спешит пред миром обнажиться.
И перелетной белой птицей,
Летит за грани долгой тьмы.
 
Лови же блеск в капели каждой,
Стихов серебряную нить, —
Весна пришла, чтоб утолить,
Земли неистовую жажду.


Звенит гитарная струна

Звенит гитарная струна,
Печальным голосом в ночи.
В мерцанье тлеющей свечи,
Бредут узоры у окна.

Дрожит изломанный узор,
На пожелтевшем полотне.
И каждый звук в притихшем сне,
Ведёт пристрастный разговор.

В обрывках фраз, в плену стихов,
Сгорает воска фитилёк.
И каждый пройденный урок,
Освобождает от оков.

Танцует блик на полотне,
Сплетая призрачную нить.
И то, чего не изменить,
Вздыхает глухо в тишине.

Аккорд, как старое вино,
Терпк и пронзительно глубок.
И слов несказанных поток,
Струится в темное окно.

Там звезд холодная вуаль,
Укрыла сонный горизонт.
И звуков призрачный экспромт,
Уходит в облачную даль.

Трепещет пламя на ветру,
Как крылья пойманной души.
И в этой вкрадчивой глуши,
Забыт покой к утру.

Пусть догорает фитилек,
Дробя полночный полумрак.
Гитара верит: каждый шаг,
Напишет новую из строк.


Здравствуй лето

Здравствуй, лето, с легкомысленным окрасом,
С золотою пылью в солнечных лучах!
Ты врываешься безудержным припасом,
К робким травам, дремлющим в полях.

В синем небе, выцветшем от зноя,
Облака плывут, как белые ладьи.
Рожь колышется пушистою волною,
Шепчет колос тайны древние свои.

Янтарём стекает полдень на ладони,
Ветер пьян дыханьем клевера и мха.
В этом светлом, ликующем каноне,
Даже тень прозрачна, призрачна, легка.

Каждый стебель — струн живых переплетенье,
Каждый вздох — как спелый, радостный обет.
Лето дарит мимолётное забвенье,
Разливая в души безусловный свет.


Нам за шестьдесят, ну что за возраст?

Нам за шестьдесят, ну что за возраст?
Не поздняя осень — время сбора плодов.
И мудрости спокойный, ясный возраст,
Где каждый миг для сердца и основ.

Не закат, нет — полдень золотой,
Когда в ладонях — прожитые годы,
Как листы исписанные, и порой,
В них читаешь все погоды и невзгоды.

Морщины — карты дальних странствий,
Где каждая черта — пройденный путь,
Следы былых штормов и постоянства,
Чего нельзя стереть иль зачеркнуть.

А седина — сиянье высших знаний,
Серебряный венец над суетой,
Итог упорных, праведных исканий,
Омытый горькой, но живой водой.

В глазах — не пепел, а живое пламя,
Той искры, что не гасли никогда.
И сердце, помнящее всё, как знамя,
Несёт сквозь годы нежность и года.

Нас не пугает времени теченье,
Когда в груди — не тлен, а ясный сад.
В глубоких шрамах — сила и смиренье,
В висках заснеженных — бесценный клад.
 
Как старый холст под кистью наслоений,
Становится шедевром из шедевров,
Где каждый штрих — величие мгновений,
И крепость испытуемых резервов.

Мы — библиотека, где на полках — жизнь,
Где в переплётах — радость и утраты.
И в этом возрасте душа не тяготится,
А шепчет: «Вот мы где, мои собратья».

А нам за шестьдесят, ну что за возраст?
Мы — вино, что набрало и сладость, и букет.
И в каждом дне — не итог, а возможность,
Любить, дышать и помнить ясный свет.

Мы — как вино, что долго зрело в келье,
Вобрав в себя и солнце, и гранит.
Для молодых — хмельное новоселье,
Для нас — покой, что истину хранит.
 
И в зеркалах, где жизни лик проявлен,
Мы видим не упадок, а расцвет:
Путь духа, что судьбою был направлен,
На вечный и нетленный чистый свет.


Старинный вальс

В застывшем зале гаснут свечи,
Дрожит вуалью лунный свет.
Ложится шёлк на хрупкие плечи,
Храня признаний давний след.
 
Из ниш испуганные тени,
Спешат на зов седых зеркал,
Где в завитках былых мгновений,
Застыл полночный карнавал.

Мелодий горестных колосья,
Срезает времени коса,
И в золотом многоголосье,
Звенят иные голоса.
 
Там вальс — как маятник хрустальный,
Как вздох, зажатый в кружевах,
Летит над бездною печальной,
На тонких, призрачных ветрах.

Смычок терзает струн истому,
Стирая грани бытия,
И к недописанному тому,
Причастны снова вы и я.
 
Сквозь пыль веков, сквозь патину разлуки,
Где каждый жест — немой укор,
Сплетаются в безумстве руки,
Ведя негласный заговор.

Дыханье роз и запах тленья —
В один венец переплелись.
Минута — словно искупленье,
В котором двое поклялись.
 
Пусть гаснут свечи, пеплом оседая,
Но в этом ритме, в гулкой пустоте,
Душа кружится, всё ещё живая,
Повинуясь безоглядно красоте.

Из полутьмы, из тихой залы,
Где время сбилось со страниц,
Воскликнут скрипки и рояли,
Стирая грани и границ.

Кружит старинный вальс, в угаре,
Мелькают лица и года.
В безумном, призрачном капризе,
Течёт зеркальная вода.
 
Смычок взлетает над судьбою,
Сплетая пальцы и сердца,
И мы ведомы тем игрою,
В которой не найти конца.

Шуршат забытые атласы,
Паркет сияет, как стекло.
Все маски сняты, стихли фразы,
Что было — пеплом утекло.
 
Лишь этот ритм, святой и строгий,
Чеканит шаг в ночной тиши,
Ведя окольные дороги,
К бессмертной гавани души.

Взмах веера, как вздох разлуки,
И поворот — за кругом круг.
Сомкнулись трепетные руки,
Не разрывая вечных уз.
 
Пусть век иной глядит сурово,
Но в миг, когда звучит аккорд,
Мы проживаем жизнь сурово,
И вальс над бездною простёрт.


Не прошеный космический гость

Пылает шлейф над кряжем древним и седым,
Вспоров небес глубоких синюю прохладу.
За ним струится горький, ядовитый дым,
Неся земле немилость или же награду.
 
Рассвет в испуге замер, не успев расцвесть,
Когда в гранит ударил факел поднебесный, —
Какую ты, пришелец, нам доставил весть?
Какой из тайн веков нарушил сон прелестный?

Твоя ль душа, скитаясь в безднах ледяных,
Искала здесь тепла, приюта и забвенья?
Иль ты — лишь гнев богов, застывший в искрах сих,
Судьбы слепой стрела, случайное мгновенье?
 
Челябинск град качнулся, вздрогнув телом из руды,
Приняв в свои ладони огненного странника,
И на снегах остались тяжкие следы,
Нежданного, немого, гордого посланника.

Ты пал звездой, чья плоть чеканный серебром,
Разбив стекло времён стремительным полётом.
Быть может, ты предвестник света и добра,
А может — скорбный знак грядущим поворотам.
 
Но в час, когда восток окрасится зарёй,
И замолчит в горах эхо небесной бури.
Мы будем помнить след, оставленный тобой,
В безбрежной и немой, испуганной лазури.


Там ветер пьет из родников прохладу

В хрустальной чаше вечного покоя,
Где пики скал вонзаются в лазурь,
Дыхание рождается живое,
Не знающее ярости и бурь.
 
Оно летит невидимым потоком,
Смывая с трав тяжёлую росу,
И в этом мире, строгом и далёком,
Воспевая первозданную красу.

Струится воздух, ледяной и тонкий,
Сквозь хвойный мрак и заросли ольхи,
И голос ветра, искренний и звонкий,
Стирая грани, отпускает грехи.
 
Туман, как зверь, испуганно притихший,
Сползает в щели, в тесноту камней,
И каждый лист, прохладою умытый,
Трепещет в ласке солнечных лучей.

На склонах гор, где дремлет поселенье,
Растаял дым, прижавшийся к домам.
Пришло ветров шальное вдохновенье,
К пугливым снам и запертым дверям.
 
В лесных урочищах, где преет медуница,
Где хвои горький и целебный дух,
Святая свежесть в воздухе струится,
Лаская обострившийся твой слух.
 
Там ветер пьет из родников прохладу,
Несёт пыльцу и первозданный свет,
Даруя сердцу высшую награду —
Забытый в суете живой завет.

Надломленные скалы шепчут былью,
Храня в морщинах древности печать,
Чтоб ты, покрытый городской пылью,
Умел в их камне вечность различать.
 
Срываясь вниз, река вскипает пеной,
Не ведая преград на иглах мхов,
И голос вод, ритмичный и нетленный,
Сбивает цепи тягостных грехов.

Ты ропщешь на покой, как на изгнанье,
Мечась в плену бетонных тесных стен.
Но здесь застыло мудрое дыханье,
Взамен тревог и вечных перемен.

Пускай твой век — лишь искра в бездне звёздной,
Мираж в пустыне, краткий вздох земной,
В тени лесов, над крутизною грозной,
Ты обретаешь истинный покой.

Умолкнет шум бесцельного стремленья,
Исчезнет дробь секунд в твоей крови.
Когда в чертогах этого ущелья,
Раскроются святилища любви.
 
Бальзамом гор и свежестью потока,
Омоет душу этот дикий край,
Где нет судьбы, карающей жестоко, —
Лишь горький кедр и предрассветный рай.

Ущелье спит, укрытое покровом,
Прозрачных крыл и вольного огня.
И каждый слог в созвучии суровом,
Встречает утро завтрашнего дня.
 
Течёт эфир, кристальный и пьянящий,
Развеяв мглу над бездною пустой.
И мир встаёт — великий, настоящий,
Венчанный первозданной чистотой.


Мы с тобой одной судьбою

В поле гладком, в поле диком,
Где ковыль встает стеной,
Конь зашелся хриплым криком,
Споря с гулкой тишиной.
 
Бьет копытом в грудь земную,
Разрывая путы сна,
Слышит волю молодую —
Та безбрежна и честна.

Ветер чешет гриву прядью,
Вьется пыль сухим жгутом,
Над седою водной гладью,
Небо кажется холстом.

Рвется ввысь душа живая,
Ищет вольный окоем,
Только цепь горит златая,
Раскаленным рубежом.

Закусил металл тяжелый,
В пенных брызгах — кровь и медь.
Не настигнуть бег веселый,
Лишь в надрыве он хрипит.

Там, где искры в травах тонут,
Где закат — как алый шрам,
Конь летит, забыв про повод,
К безымянным берегам.

Этот крик — не зов отчаянья,
Не мольба в глухую высь,
Это горечь расставанья,
С тем, чьи тропы разошлись.
 
Это горькая свобода,
На изломе бытия,
Где под синим небосводом,
Дышит вечная ладья.

Сердце бьется в гулком ритме,
Словно молот о металл,
В этой жизненной молитве,
Конь хозяина узнал.
 
Но не в плоти, не в уздечке —
В каждом выдохе степей,
В каждой малой, тихой речке,
В горькой памяти своей.

Меркнет день в ковыльном море,
Стынет призрачный порыв,
Утихает в диком споре,
Окаянный тот надрыв.
 
Только конь средь мглы и дрожи,
Став со степью заодно,
Чувствует мороз по коже —
То, что вынести дано.

Конь мой верный, конь мой гордый,
Что ж ты просишь у небес?
Сквозь железные аккорды,
Сквозь густой и мертвый лес.
 
Ты грызешь свои удила,
Пена белая — как снег,
В жилах плещется не сила,
А безумный, вечный бег.

Мы с тобой одной судьбою,
Скованны в лихом краю:
Ты — со златою цепью в бое,
Я — у бездны на краю.


Кобылица молодая

В горах, где небо пахнет льдом и мятой,
Где ветер бьет о каменную грудь,
Она летит, свободою заклята.
В пыли копыт смиряя млечный путь.

Ее хребет — изгиб тугой и плавный,
Как лезвие кинжальной остроты,
И в табуне надменном нет ей равной,
По чистоте аланской высоты.

Кобылица молодая,
Честь кавказского тавра,
Степь и кручи обжигая,
Мчит от ночи до утра.

В черном глазе — бездна страха,
И отваги дикой хмель,
Грива — сорванная пряха,
Что в горах прядет метель.

Ее клеймо — не знак раба, но имя,
Печать кровей, бегущих сквозь века,
Она танцует искрами живыми,
Когда земли касается нога.

Ей не пугаться звонких шпор,
Средь седых аланских гор.
Где в зазубринах гранита,
Дремлет вековой дозор.

Её копыта высекают путь,
Сквозь облака и солнечные пятна.
Она несет тавро как знак завета,
Печать родов, чья слава — как гранит.
 
В её глазах — осколки первоцвета,
И дикий гул, что пропасть сохранит.
В тугом прыжке за край земного света,
Пульс высоты неистово стучит.

Атласный ворс чернее древней ночи,
А в жилах — ток расплавленных снегов.
Она надменным взглядом мерит очи,
Хозяев гор и вольных берегов.
 
Ей тесен мир, и рок ей путь пророчит,
Там, где затих последний крик врагов.
Взмах гривы — как удар крыла орлиного,
В движеньях — стать литого серебра.
 
В ней нет смиренья, кроткого и чинного,
Лишь пламень кавказского тавра.
Она — душа нагорья исполинского,
Дочь вольного и дерзкого костра.

Вскинь же голову в азарте,
Твой аллюр — на вечной карте,
Где рождаются легенды.
В золотом зари штандарте.
 
Пусть звенит узды металл,
Ты — стихия среди скал,
Сердце дикое Кавказа,
Блеск, что вечность высекал.

В ее ноздрях — полыни дух палящий,
В ее груди — клокочущий обвал,
Она — алтарь стихии настоящей,
Который сам Господь обрисовал.

Лети, стрела, пугая эхо звоном,
Пока горит на шее медный блик,
Будь вечно гордой, верной и влюбленной,
В свой дикий край, в седой Кавказский пик.
 
Пусть не коснется плеть атласной кожи,
Пусть не согнет неволя статный стан,
Ты — дочь небес, и нет тебя дороже,
Для тех сердец, чья родина — туман.


Тебе всего лишь шестнадцать

Тебе всего лишь шестнадцать — рассветная кисть,
Только тронула небо несмелым багрянцем.
Впереди бесконечная, гордая жизнь,
Закружит тебя в вечном и радостном танце.
 
Не печалься о том, что уходит покой,
Что туманом окутаны ранние дали.
Ведь за каждой крутой и опасной тропой,
Ждут сокровища тех, что еще не видали.

На великом пути, средь чужих городов,
Будут встречи дарить драгоценные искры,
И из сотен случайных, неслышимых слов,
Сложишь эпос души, сокровенный и чистый.
 
Будут вновь расставанья — горестный плен,
Словно палой листвы, догорающей шелест,
Но не бойся ветров и крутых перемен,
В них таится земная, суровая прелесть.

Вспыхнет пламя любви, ослепляя глаза,
Сладким ядом и медом наполнится чаша,
И весенняя, первая в жизни гроза,
Станет в небе судьбы и светлее, и краше.
 
Но за ярким огнем по пятам, как тень,
Разочарованья придет неизбежность,
Чтоб за тщетностью этих пустых перемен,
Ты берегла свою мудрость и тихую нежность.

Пусть шестнадцать вершин возвышались вчера,
Завтра горы раздвинут свои горизонты.
Жизнь — великая, мудрая с нами игра,
Где под ветром ломаются ветхие зонты.
 
Ты иди, не считая обид и потерь,
Через тернии чувств к золотому сиянью,
Приоткрыв в этот мир сокровенную дверь,
Принимая и боль, и любовь, и призванье.


Я долго скитался по свету

Я долго скитался по свету,
Не находя себе причал,
Доверясь ветхому завету,
И рокоту холодных скал.
 
Мой шаг терялся в гулком эхо,
Забытых храмов и дорог,
Где жизнь — случайная прореха,
А истина — немой порог.

В страницах судеб, меченых золой,
Я почерк свой пытался разобрать,
Но каждый берег становился мглой,
Велев мне снова, якоря бросать.
 
Я видел, как сгорают города,
Как гаснет в окнах чей-то хрупкий рай,
И лишь одна полночная звезда,
Вела меня за самый край.

Слова молитв изношены до дыр,
Как мой плащ от ветра и дождей.
Мне открывался этот грешный мир,
В гримасах лиц и в шепоте теней.
 
Я пил из рек, где горечь на устах,
И спал на ложе из сухих ветвей,
Пока горел в натруженных костях,
Огонь моих немыслимых затей.

Причал не там, где стены и засов,
Где в очаге покорно спит огонь.
Он в тишине лесов и голосов,
В том, что легла вселенная в ладонь.
 
Мой путь — не цель, а вечное «сейчас»,
Разлитое в пульсации артерий,
Где в зеркалах моих небесных глаз,
Дрожит финал несбывшихся материй.

Пускай шумят холодные валы,
Дробя о гранит седую синь.
Я вышел из полночной кабалы,
В простор степной, где пахнет лишь полынь.
 
И если смерть окликнет у черты,
Я не отвечу горестным кивком:
Среди скитаний, боли и пустоты,
Я сам себе и пристань, и паром.


Не вините богов

Не вините небес за пустые глазницы колодцев,
За полынь на губах и полночный оскал тишины.
Если в чашу судьбы яд неверья неистово льётся,
То не Высшей рукой эти горькие кубки полны.

Не вините богов за бессилье своих начинаний,
За руины домов, за пожарища прожитых лет.
Среди сотен дорог и созвучий пустых обещаний,
Сами мы гасим в окнах когда-то дарованный свет.

Бог не бросит меча, чтобы в гневе разрушить надежды,
Он не чертит границы, не ставит клеймо на чело.
Мы в гордыню свою завернулись, как в тёплые вежды,
Оправдав своей слабостью каждое мелкое зло.

Когда град ледяной бьёт по всходам души неокрепшей,
И когда от потерь замирает в груди метроном —
Не ищите вины в чистоте высоты онемевшей,
Не вините того, кто хранит ваш покинутый дом.

Каждый шаг — это выбор, и каждая пропасть — расплата,
И не росчерк пера управляет теченьем времён.
Бог даёт только холст, безупречно-прозрачный когда-то,
Ну а краски и тени — лишь плод наших личных имён.

Тишина над горой не хранит ни угроз, ни проклятий,
В ней лишь кроткий вопрос: «Что ты сделал с любовью своей?»
Вместо горьких молитв и тяжёлых, слепых обвинений,
Просто станьте светлей среди тени земных алтарей.


Я звал тебя

В пустынных залах выцветших времён,
Где каждый звук тонул в глухом покое,
Я шёл один, тоскою заклеймён,
Не зная, что сокрыто за чертою.
 
Мир был эскизом, серым и немым,
Где сумерки венчали ожиданье,
И дни неслись, как горький, едкий дым,
Стирая след былого мирозданья.

Ну, где же раньше ты была, скажи,
Когда дожди смывали все мольбы?
В каких краях, на ветхом рубеже,
Ты ждала знака от слепой судьбы?
 
Я звал тебя сквозь шум полночных вьюг,
Искал черты в чернильных лужах моря,
Но замыкался лишь порочный круг,
Моих скитаний в ледяном повторе.

Была ль ты тенью в пепельных садах,
Или лучом, застрявшим в гуще веток?
А может, солью на моих губах,
Иль шелестом просроченных газет?
 
Мы разминулись в тысяче аптек,
На вокзалах, зашторенных туманом,
Пока безумный, торопливый век,
Лечил нас одиночеством и раной.

Теперь, когда горит в очах зенит,
И тишина поёт в одно касанье,
Твой каждый жест молитву мне хранит,
Вмещая в миг веков недосказанья.
 
Пусть этот путь был тяжек и суров,
Но в час, когда ты двери отворила,
С моих надежд опал немой покров,
И жизнь в ладонях сердце воскресила.


Ну, где же ты была

Сквозь мириады тусклых лиц и дней,
Где каждый шаг казался просто прахом,
Я шёл один в безмолвии теней,
Ведомый лишь предчувствием и страхом.
 
Мир был эскизом, краток и бесцветен,
Хранил в себе полночную печаль,
И каждый вздох был горестно не светел,
Спешил скользнуть в туманную вуаль.

Ну, где же раньше ты была, когда,
Метель в душе гасила все надежды?
Когда в колодцах замерла вода,
И старый мир срывал свои одежды?
 
Я ждал тебя у запертых дверей,
В пустых залах, где эхо лишь в ответе,
Среди холодных, северных морей,
Где только лёд и злой колючий ветер.

Быть может, ты была листвой сухой,
Что под ногой когда-то прозвучала?
Или кометой, искрой золотой,
Что в небесах мгновенно пробежала?
 
Мы шли по параллелям бытия,
Дышали тишиной, не зная срока,
Пока судьбы незримая ладья,
Не вынесла нас к общему истоку.

Теперь, когда в твоих глазах рассвет,
Смывает пепел прожитых скитаний,
Я нахожу единственный ответ,
В сплетенье рук и в бездне узнаваний.
 
Пусть этот путь был тяжек и тернист,
Но в миг, когда ты двери отворила,
Судьбы моей немой, поблёкший лист,
Любовь твоя навек озолотила.


Восьмое марта любви и тепла

Восьмое марта - день весенний,
Весёлый, солнечный окрас.
И пусть он будет не последним,
Как будто праздник на заказ.

И я с утра уже при деле,
Пора вставать, но не спешу.
Пускай в душе поют свирели,
Ведь я на крыльях к вам лечу.

Слова из сердца вынимаю,
И вам дарю букет цветов.
На них, конечно, не гадаю,
Я знаю точно, есть любовь.

Она пришла с рассветом ранним,
На ушко что-то прошептав.
Теперь живу как на вулкане,
Лишь только взгляд ваш повстречав.

И мне теперь без вас не спится,
Без ваших рук и ваших глаз.
Как будто заново родиться,
Смогла душа моя сейчас.

И этот день пусть будет вечным,
Неиссякаемым теплом.
Пусть будет самым человечным,
И станет нашим вещим сном.


Туман клубится над болотом

Туман клубится над болотом,
Скрывая сонный лик земли,
И за невидимым поворотом,
Замолкли вязкие вдали.
 
Седой парчой, дрожаще -хладной,
Накрыт застывший сонный плес,
И тешеною безотрадной,
Пропитан дух гнилых берез.

Там, в бездне зыбкого затона,
Где кочки выгнули хребты,
Слышны прерывистые стоны,
Забытой, древней пустоты.
 
Мягки молочные волокна,
Тягуч испарины настой,
И смотрят ряски злые окна,
С немой, зеленою тоской.

Как призрак, замерший в поклоне,
Камыш не смеет шелестеть,
В сыром и матовом полоне,
Здесь небо пробует истлеть.
 
Луна — как бледная монета,
Упавшая в седой кувшин, —
Не дарит искреннего света,
Для мертвых, топких котловин.

Но в этом мареве белесом,
Где тонет выдох в глубине,
За призрачным, прибрежным лесом,
Живет гадание во сне.
 
Клубится тайна над болотом,
Смыкает призрачный венец,
И вязнет шаг за поворотом,
Где дух находит свой конец.


То не ярость стихии

Клубится туман в ложбине истомной,
Вскипает лазурь, тяжелея на миг,
И в этой минуте, великой и темной,
Небесного зодчего слышится крик.
 
Сорвался аккорд огневого порыва,
Рассыпал жемчужных созвездий купель,
И никнут колосья пугливой нивы –
Гроза открывает весеннюю дверь.

То не ярость стихии, не гнев сокрушений,
А детская радость проснувшихся сил:
Меж белых громад и воздушных движений
Свет молний тропу в облаках проложил.
 
Как будто бы юный атлант, не желая.
Таить непокорный, бушующий смех,
Кидает из тучи, чертя и играя,
Грохочущий дар свой на плечи у всех.

Вздыхают сады в изумрудном наряде,
Смывая рутину томительных снов,
И капли, в торжественном, праздном параде,
Звенят по канве придорожных кустов.
 
Свежеет эфир, очищая пространство,
Прозрачен и гулок невидимый свод,
И грома святое, благое тиранство,
Природу за праздничный стол позовет.

Пускай же рокочет над миром ликуя,
Врываясь в покое немую тюрьму,
Всю силу земную, всю страсть молодую
Вверяя внезапному дню своему.
 
В том грохоте ясном — победа над стужей,
Начало дорог и цветения хмель,
Когда через небо, в сияньи жемчужин,
Божественный мастер наносит пастель.


Природа вечно юна

Лазурь небес в разливе света,
Дыханьем кротким обогрета,
Струит на долы благодать,
Чтоб сердцу гимн её принять.
 
Там, где туман встает над лугом,
Земля, обвенчанная с плугом,
Вкушает влагу вешних гроз,
Стряхнув остатки зимних грез.

В листве, исполненной истомы,
Звучат незримые псалмы,
И шепот рощи, нам знакомый,
Выводит дух из сонной тьмы.
 
А в вышине, где искры тают,
Стрижи и ветры обитают,
И жаворонок, как струна,
Поет, что жизнь возвращена.

Сверканье вод в оправе зыбкой,
Природы щедрая улыбка —
Всё в этот краткий, дивный миг,
Нашло единственный язык.
 
Зеленый шум и трепет птичий,
В своем торжественном величии,
Слились в аккорд, что свят и чист,
Как неоплаканный монист.

Душа, внимая этой силе,
Что боги в мире заложили,
Летит навстречу небесам,
Подобно искренним мольбам.
 
О, вечный блеск, о, радость мая!
Тебя во всем я узнаю:
В дожде, что падает, играя,
В лесах, поющих на краю.

Пробудившись от покоя,
Дышит поле золотое,
И в разливе синих дней,
Жизнь становится слышней.

Изумрудная кольчуга,
Укрывает плечи луга,
Где в ладонях тишины,
Сны земли воплощены.
 
Вторит роща под навесом,
Тихим ропотом и лесом,
Рассыпая по листам,
Свежесть, вверенную нам.

Жаворонок нитью зыбкой,
Свяжет небо съем с улыбкой,
Растворив в лазури звон,
Словно благостный канон.
 
А вода в лучах искрится,
Как прозрачная страница,
Где прозрачною чертой,
Пишет полдень золотой.

Благодать в случайной капле,
В очертаньях белой цапли,
В шелесте живой травы —
Дар бесценный синевы.
 
Так природа, вечно юна,
Тронет чувственные струны,
Возвещая из высот,
Сердца трепетный полет.


Твой взор как небеса

В твоих глазах — бескрайность мирозданья,
Сапфирный блеск и утренняя высь.
Там дремлют сокровенные признанья,
Что в чистоте небес переплелись.
 
Тот нежный взор, как купол над землей,
Сияет первозданной синевой.
Твой голос — шелк, летящий над полями,
Мелодия, чей звук едва рожден.
 
Он дышит музыкальными лучами,
В сплетенье слов и судеб воплощен.
Как поцелуй, он в воздухе парит,
И негой в сердце бережно дрожит.

В нем тает лед и затихает пламя,
В нем юности весенние черты.
Как будто ангел легкими крылами,
Коснулся бестелесной красоты.
 
Эмаль и звук сольются в дивный сад,
Где каждый вздох — блаженство и разлад.
Пускай звучит, в пространстве исчезая,
Тот неземной, хрустальный перелив.
 
Ты, небом и любовью осязая,
Даруешь миру трепетный мотив.
И льется свет, и замирает миг,
В котором образ твой насквозь проник.
Сестре Наташе к юбилею!

Спешу тебя поздравить с днём рожденья,
В этот прекрасный первый день весны!
Когда природа сбросила тисненья,
Тяжёлых льдов и ледяной десны.
 
Проснулся мир, умытый светом ранним,
В лазури неба тает хрупкий хрусталь,
И солнце, согревая мирозданье,
Стирает в дымке зимнюю печаль.

Ты рождена, когда под звон капели,
Впервые робко дышит первоцвет,
Когда ручьи из снежной колыбели,
Выходят смело в золотой рассвет.
 
Твоя душа созвучна пробужденью,
В ней сок лесов и вольный ветер нив,
И в каждом драгоценном притяженье,
Звучит весны живительный мотив.

Пусть этот март, прозрачный и высокий,
Подарит крылья праведным мечтам,
И жизни поэтические строки,
Ложатся гладко к светлым берегам.
 
Пусть красота, как верная порука,
Цветёт в глазах, не зная зимних вьюг,
Ведь в этот день весна берет за руку,
Тебя, замкнув счастья вечный круг.


Сестре Наташе в день рождения

В тот самый час, когда из плена стужи,
Выходит, мир под солнечный венец,
Когда хрусталь ломается на лужи,
И льду вещает солнце: «Ты — беглец».
 
В тот первый день, предвестник возрожденья,
Когда лазурь бездонна и ясна,
Спешу тебя поздравить с днём рожденья —
Пусть в этот миг в душе поёт весна.

Ты рождена под звуки первой капли,
В симфонии проснувшихся берез,
Где зимних дней изломанные сабли,
Летят в костёр забвения и грёз.

Как первоцвет, пронзающий сугробы,
В тебе живет стремление к теплу,
Без суеты, без горечи и злобы,
Подобно кисти света на холсте.

Пусть календарь листы листает чинно,
Но март — твой знак, твой факел и закон.
В твоих глазах — бездонная пучина,
Тех ветров, что летят за горизонт.
 
Желаю жить, не зная увяданья,
Цвести в лучах немеркнущей любви,
Чтоб исполнялись смелые мечтанья,
Пока ликуют в рощах соловьи.

Пусть этот март, ликующий и нежный,
Приносит в дар надежду и успех,
И шёпот вод, прозрачный и безбрежный,
Твой чистый облик сохранит для всех.
 
Сияй же ярче утреннего света,
Встречая жизнь с улыбкой на устах, —
В тебе самой сокрыто столько лета,
Что тает снег на будничных холстах.


Февраль устал

Февраль устал. Седою головою,
Склонился он на выцветший порог.
Последний день начертан пред тобою —
Короткий штрих, итоговый итог.
 
Уже не властны северные ветры,
Ослабла хватка ледяных оков,
И сокращают время километры,
В размытых тенях серых облаков.

Прощальный вздох хрустального убранства,
Слеза воды на кончике иглы.
В широком горле гулкого пространства,
Слышны шаги проснувшейся земли.
 
Зима уходит, кутаясь в туманы,
Сдавая в плен сугробы и снега,
И залечила искренние раны,
На стылых реках влажные брега.

Ещё черны проталины на склоне,
И красок нет в промокшем полотне,
Но жизни пульс в невидимой ладони,
Уже стучит в предутреннем окне.
 
Как будто затянувшееся чтенье,
Прервал рассвет у финишной черты.
И дарит нам последнее мгновенье,
Предчувствие небесной чистоты.

Смирился холод. В сизых сумерках затишье,
Лишь каплей в такт пульсирует капель.
История, написанная в нише,
Сдана в архив под звонкую свирель.
 
Последний день. За занавесом света,
Готовит март ликующий исход.
Зима мертва. Но в логике рассвета,
Она лишь тень, свершившая поход.


Первое марта

Ещё зима в правах своих коснеет,
И на полях нетронута постель,
Но воздух за окном уже немеет,
Забыв свою колючую метель.
 
В календаре отмечен срок заветный,
Разрушен крепкий ледяной чертог,
И слышится в тиши едва заметный,
Весенних вод томительный залог.

Первое марта. Хрупкое начало,
Стихий мятежных тонкая черта.
Ещё река под панцирем молчала,
Но в небесах воскресла чистота.
 
Лазурь сквозит сквозь облачные тени,
И солнце, словно робкий ученик,
Касается заснеженных ступеней,
Где золотой рождается блик.

Ветвей нагих едва коснулась нега,
Дыханье почек скрыто до поры.
Но в жадном таянье сырого снега,
Слышны иные звуки и миры.
 
Пусть впереди ещё возврат мороза,
И март хитрит, скрывая свой секрет, —
В душе звучит немеркнущая проза,
Переходя в предутренний рассвет.

Проснулся мир. Из долгого забвенья,
Выходит, жизнь на солнечный порог.
И первого числа благословенье,
Ложится на сплетение дорог.
 
Весна пришла — пока лишь только словом,
Прозрачным светом, звоном тишины,
Чтоб в этом ритме, трепетном и новом,
Мы заново были сотворены.


Весна в реке ломает льдины

Весна в реке ломает льдины,
Как старый выцветший холст,
И обнажает исполины,
Крутых березовых высот.
 
Под гул и скрежет векового,
Давно отринутого сна,
Из плена темного и злого,
Восходит мощная волна.

Грохочут плотные заторы,
Сминая панцирь ледяной,
И вод неистовых соборы,
Встают над грешною землей.
 
Там, где вчера чернели лунки,
В немой, кладбищенской тиши,
Теперь — серебряные струны,
Для пробудившейся души.

Дробясь о камни и отроги,
Летит лазурная броня,
И очищаются дороги,
Для торжествующего дня.
 
В осколках острых и холодных,
Забытых истин слышен хруст,
И в гимнах, радостных и вольных,
Мир исцеляется от уст.

Неудержимо, гордо, пьяно,
Спешит поток в свои края,
Смывая пятна и изъяны,
Земного, скорбного бытия.
 
Весна ломает льдины в реках,
Чтоб в ликовании живом,
Найти в озябшем человеке,
Предвечный, солнечный псалом.


Весны запела золотая лира

Вскипает солнце в кружеве берез,
Хрустальный кубок неба переполнен.
Забыт язык метелей и морозов,
И вскрыт замок оцепенелых волн.
 
За синей дымкой, в трепете лучей,
Звенит струна разбуженного мира, —
То первой скрипкой в тишине фланелевой.
Весны запела золотая лира.

Прозрачный лед, как старое стекло,
Дробится под напором синих клавиш.
Тепло незримо в поры взошло,
Его в тени оврагов не раздавишь.
 
Бегут ручьи — кочевники долин,
Слагая оды вольному раздолью,
И тает грусть недавних именин,
С их болезною и полночной болью.

Глядится высь в зеркальную купель,
Где облака — как лебеди на взлете.
Уже выводит нежную свирель,
Апрель в своей сияющей работе.
 
Романс воды, нахлынувшей на луг,
Пьянит сильней, чем старое дыханье,
И замыкается природный круг,
В торжественном и радостном слиянье.

Ещё земля под бременем сырым,
Но воздух чист, как помысел влюбленных.
И сад, объятый светом молодым,
Ждет таинства листочков окрыленных.
 
Пускай шумит безудержный поток,
Смывая прах изношенных мечтаний, —
В нем каждый всплеск и каждый завиток,
Есть гимн любви и время упований.


Пробился первый гул живой

Сквозь саван хладный, онемелый,
Пробился первый гул живой,
И берег, облаченный в белый,
Смутился звонкой чечевой.
 
То не ручьи — то пульс вселенной,
Вскрывающий засов зимы,
Поток прозрачный и надменный,
Летит из ледяной тюрьмы.

Они врываются в молчанье,
Как искры в сумрачный покой,
И в их неистовом звучанье —
Мятеж надежды молодой.
 
Алмазным блеском брызжут воды,
Дробя хрусталь былых оков,
Глашатаи святой свободы,
Среди нетающих снегов.

Пускай еще мертвы равнины,
Под гнетом северных ветров,
Но вскрылись водные глубины,
Ликуя тысячью псалмов.
 
Идет она! И в шуме пенном,
В разгуле дерзких, вешних сил,
Мир замирает сокровенно,
Пред тем, кто солнце возвестил.

Бегите, вестники рассвета,
Вдоль сонных, пасмурных полей,
Пока теплом и морем света,
Не захлестнул нас майский хмель.
 
Пусть глас ваш множится и бьется,
О грудь проснувшейся земли,
Пока в лазури не отзовется,
Призывный рокот впереди.


Ещё окован мир дремотой

Ещё окован мир дремотой,
Ещё в лесах таится тень,
Но веет радостной заботой,
Впервые встреченный апрель.
 
Лазурь небес, светясь и тая,
Пьёт холодок немых полей,
И льётся песня золотая,
Среди проснувшихся ветвей.

Срывая ледяные цепи,
Вскрывая сонный плен озёр,
Бегут ручьи в нагие степи,
Ведя хрустальный разговор.
 
Они — весны живые вести,
Гонцы ликующих высот,
И в их немолчном, чистом тексте,
Душа бессмертие поёт.

Искрясь, дробятся искры света,
В крутых изломах талых вод,
И в гулких ритмах их сонета,
Спешит к расцвету небосвод.
 
Потоков звучных половодье,
Смывает прах былых оков,
Неся в безбрежное приволье,
Дыханье новых берегов.


Пред первым вестником тепла

Ещё весны душистой нега,
К нам не успела низойти,
Ещё овраги полны снега,
И на подтаявшем пути.
 
Не слышен гомон птичьей стаи,
И лес под инеем затих,
Свои сокровища скрывая,
В объятьях хладных и пустых.

Но в тонком воздухе сквозь просинь,
Струится солнечный хрусталь,
И небо, сбросив тени сосен,
Глядит в лазоревую даль.
 
Там, под корой оцепенелой,
Уже пульсирует прибой,
И вербы прут, прозрачно-белый,
Звенит незримою струной.

Гул половодья, зов капели —
Всё это грезится впотьмах,
И шепот будущего апреля,
Дрожит на сомкнутых устах.
 
Земля в предчувствии кипенья,
Свой сон молитвенно хранит,
И каждое её мгновенье,
О скором чуде говорит.

Так сокровенно и несмело,
Чуть тронув сонные поля,
Душа, что в холоде коснела,
Ждет пробужденья февраля.
 
И льда серебряная нега,
Истонченная добела,
Сдает права свои без бега,
Пред первым вестником тепла.


Весенних мыслей благостный обман

Вскрывает март запекшиеся льды,
Как старый врач – бинты застывшей боли.
И первые прозрачные следы,
Пропитаны предчувствием и солью.
 
Земля, очнувшись в грязном полотне,
Вдыхает сырость мартовских прогалин,
И всё, что замерзало в глубине,
Встает из пепла, сумрака и развалин.

Течет по венам клейкая тоска,
Смешавшись с жаждой солнечного хмеля.
Судьба висит на нитке волоска,
Встречая звонкий посвист свиристеля.
 
Набухший воздух гулок и тяжел,
В нём плавится зимы немое сердце,
И дух весенний, словно острый кол,
Пронзает запертую наглухо дверцу.

О чем молчат сиреневые сны,
Зажатые в кулак тугих созвездий?
Мы — вечные заложники весны,
Её надежд и сладостных возмездий.
 
Всё кажется: начнется чистый лист,
Струя ручья отмоет горечь праха,
И мир, что был неистово-речист,
Замрет в преддверии священного страха.

Иссушит солнце влажный след обид,
Разгладит складки на челе усталом.
Природа, приняв обновленный вид,
Укроет явь лазурным покрывалом.
 
Пускай кружится в голове туман,
И вера дышит зыбко и нежданно —
Весенних мыслей благостный обман,
Нам лечит душу бережно и рьяно.


Не плачь о том, что старый сад пустой

Холодный пепел в крошеве снегов,
Прощальный вздох немеющей метели.
Ещё река в плену у берегов,
Но в небесах предчувствия запели.
 
Прозрачный воздух, словно тонкий лёд,
Дрожит под ранним, робким позолотом,
И за чертой лазурных, хрупких вод,
Душа стремится к новым поворотам.

Ещё земля черна и тяжела,
И наст хранит следы немых скитаний,
Но в чреве почек скрытая игла,
Уже соткала кружево желаний.
 
Так март стоит на сломе двух миров —
Меж мертвым хладом и живым испугом,
Снимая саван с вдовствующих рвов,
Прощаясь с белым, обветшалым кругом.

Мне в этой смуте видится покой,
Рожденный из великого томленья.
Как будто кто-то властною рукой,
Стирает тени долгого забвенья.
 
И горечь липкой, терпкой бересты,
И сизый дым над вымокшей опушкой —
Всё это почерк вечной красоты,
Что стала нам единственной ловушкой.

Не плачь о том, что старый сад пустой,
Что корни спят в глубоком безразличье.
Наполнен март звенящей пустотой,
Спеша сменить суровое величье.
 
Настанет час — и хлынет синева,
Взломав затворы ледяного плена,
И первые, невнятные слова
Прошепчет жизни медленная пена.


Опять весна тревожит раны

Опять весна тревожит раны,
Зовет из сумрака веков,
Развеяв зимние туманы,
И звон губительных оков.
 
Но в этом солнечном порыве,
В движенье соков и листвы,
Я слышу рокот в переливе,
Холодной, мертвенной Невы.

Мне чужд полет зефиров нежных,
Цветов изысканный убор.
Среди равнин былых, безбрежных,
Я устремляю хладный взор.
 
Туда, где лед сковал теченье,
Где гордый ум не знал оков,
Где не будило заточенье,
Безумство юных голосов.

Как тяжела твоя истома!
В груди стесненной — горький жар,
Как будто в гулких стенах дома,
Дымится призрачный пожар.
 
Зачем в крови рокочет снова,
Тот шум, что душу изнурил?
Зачем судьбы суровой слово,
Амур на стрелы заменил?

С улыбкой праздной и лукавой,
Природа празднует расцвет,
Всплывая огненной оправой,
Над миром, где покоя нет.
 
А я под небом бирюзовым,
Вкушая вешнюю печаль,
Своим стихом, сухим и строгим,
Гляжу в заоблачную даль.


Мне вас не жаль, утраченные дни

Мне вас не жаль, утраченные дни,
Что пали в бездну, не оставив следа,
Где в залах сердца гасли огни,
И горькою казалась мне победа.
 
Пускай любовь, как призрачный обман,
Растаяла в холодном предрассветье,
И чувств моих мятежный океан,
Утих, пройдя сквозь бури и столетья.

Мне вас не жаль, безумства юных лет,
Где разум спал, укутанный мечтою,
Где я ловил обманчивый рассвет,
Влекомый роковою красотою.
 
Цевницы стон и нега жгучих встреч —
Всё пепел ныне, прах и обновленье,
Судьба сумела вовремя отсечь,
Томительное, сладкое мученье.

Пусть тишина заменит прежний гул,
И в зеркалах застынет лик суровый,
Я в ледяную вечность заглянул,
Срывая с правды ветхие покровы.
 
Не жаль надежд, сгоревших на костре,
Ни слез, что лились в тишине напрасно, —
Лишь память в позолоченной коре,
Хранит то, что когда-то было ясно.

О таинства полночных откровений!
О жар ланит и трепет нежных рук!
Вы — лишь тени в царстве бледных теней,
Замкнувшие порочный, древний круг.
 
Я ухожу, не чувствуя вины,
В покой души, где нет ни бурь, ни стона,
Отрекшись от изменчивой весны,
И выпив яд из кубка Ахерона.


Месяц

Сырость многоводья,
В берега впилась.
В мутном мелководье,
Тьма переплелась.
 
Тянет горькой гнилью,
От речных низин,
Покрывает пылью,
Зеркала пучин.

Там, где выли волки,
На пустой ковчег,
Ветви, как иголки,
Протыкают снег.
 
Месяц, тихий всадник,
В лодке золотой,
Осветил палисадник,
Скрытый за чертой.

Плещет над лугами,
Рыжая уздечка,
Стылыми кругами,
Разошлась речка.
 
Струи бьют негласно,
В старый косогор,
Выткано контрастно,
Кружево озёр.

Захлебнулись дали,
В сизом молоке,
Тени задрожали,
На немом песке.
 
В вешнем половодье,
В пене и дыму,
Уронил поводья,
Месяц во тьму.


Навеки уснул расцветающий май

В оконном стекле догорает закат,
Разлив позолоту по сонному саду.
Струится густой, неземной аромат,
Даря обветшалым беседкам прохладу.
 
Застыла полночных теней пелена,
В безмолвии кроется тихая тайна,
И в чаше небес золотая луна,
Затеплила свет свой почти неслучайно.

Синеет туманом некошеный луг,
Где вязкое время замедлило бег.
Не слышен в тиши металлический звук —
Никто не тревожит немой оберег.
 
Лишь вязкая горечь пахучих стеблей.
Дурманит виски, разливаясь окрест,
И в кротком смирении белых ветвей,
Читается юности чистый жест.

Черёмух дыханье — как вьюги обман,
Как саван невесты на фоне зари.
Прозрачный, расшитый росой сарафан,
Скрывает мечты, что зажглись изнутри.
 
Не дрогнет щеколда, не скрипнет порог,
Никто не придет в этот брошенный край,
Где в кружеве звездных, далеких дорог
Навеки уснул расцветающий май.


Восьмое марта

Сквозь кружева последних холодов,
Где снег осел тяжелой серой солью,
Весна идет из мартовских садов,
Смиряя мир незримою любовью.
 
Ещё ручьи под панцирем молчат,
И воздух колок, первозданно-чист,
Но в небесах торжественно лучат,
Прозрения, как нераскрытый лист.

Восьмое марта — хрупкое тепло,
Дыхание мимоз и птичье пенье,
В сердцах зимы прозрачное стекло,
Дает росток святому обновленью.
 
В руках у женщин — солнечный рассвет,
В глазах — покой и ласковая сила,
И кажется, что этот нежный свет,
Сама природа в недрах сохранила.

Пусть терпкий запах первых лепестков,
Ворвется в дом, как доброе пристрастье,
Освободив от суетных оков,
Даруя право на простое счастье.
 
Праздник любви, надежды и мечты,
Когда земля, очнувшись от забвенья,
Признает совершенство красоты,
И преклонит пред ней свои колени.


В царстве вечернем зыбкой весны

Тихой струйкой струится река серебристая,
В царстве вечернем зыбкой весны.
Солнца вуаль, золотая и чистая,
Мягко ложится на плечи десны.

Ветви черемух в наряде венчальном,
К влаге прохладной склонили чело.
И в этом мире, почти нереальном,
Дышится вольно, покойно и светло.

Звезды вонзают холодные спицы,
В зеркало вод, где дрожит полумрак.
Спят в камышах безмятежные птицы,
Стих вековой, заколдованный шлях.

Шепчутся травы о тайне рожденья,
Вязкий туман по низинам плывет.
И сокровенного зов пробужденья,
В каждой травинке ответно поет.

Сердце смиряет былые тревоги,
В такт с берегами неспешно стуча.
Все здесь — начало великой дороги,
Света и музыки тихой свеча.


Вот и оттепель настала

Вот и оттепель настала,
Сброшен тягостный покров,
Льда незыблемая зала,
Раскололась у брегов.
 
Солнце брызнуло янтарно,
В хрустале застывших слез,
И весна благодарно,
Гладит золото берез.

Природа проснулась от зимней спячки,
Скинув саван белых вьюг.
В мутной, пенистой горячке,
Ручеек бежит на юг.
 
Слышен гул освобожденья,
В каждой капле дождевой,
В час святого пробужденья,
Над просохшею травой.

Сонный воздух пахнет мятой,
Талым снегом и землей,
И лазурью, необъятной,
Над проснувшейся рекой.

Жизнь, пробив кору неволи,
В стебли сок вливает свой,
И звучит в широком поле.
Голос истинный, живой.

Ах весна
Ах, весна! Запахло синью в поле,
И берёзы плачут у плетня.
Словно девка в сарафане вольном,
Разлилась по миру вдоль ручья.

Заря зажглась багряным ожерельем,
Развеяв дрёму в пойме сонных рек.
Весна пришла заветным новосельем,
И подняла усталость спящих век.
 
Прозрачный воздух пьётся, точно брага,
Хмельною синью полнятся поля.
И, выпив сок из каждого оврага,
В цветной испод подалась мать-земля.

Берёзы, как невесты у плетня,
Склонили стан, роняя капли-слёзы.
И в кружеве серебряного дня,
Смиренно ждут окончания занозы.
 
А под горой, где верба серебрится,
Ручей бурлит, не зная берегов.
Как вольная, безумная девица,
Сбежавшая из ледяных оков.

Она несётся в пенистом наряде,
Раскинув полы ситцевых долин.
И в каждом мимолётном, кратком взгляде,
Видна лазурь небесных исполин.
 
Повсюду жизнь — от кочки до затишья,
Где первоцвет под снегом закипел.
И в этом громогласном четверостишье,
Звучит весны торжественный предел.


Сшивает весна драгоценный узор

Вскрыла ледяные оковы природа,
Умчалась метель в беспросветную даль.
Под сводом лазурным высокого свода,
Расплавилась в лужах былая печаль.
 
Где снег почивал беспробудно и грузно,
Теперь пробивается робкий росток,
И тянется к свету настойчиво, вкусно,
Живительной влаги чистейший глоток.

Ручьи, задыхаясь от вешнего бега,
Смывают следы исхудавших дорог.
Земля, пробудясь от постылого нега,
Ступает весне на цветущий порог.
 
И верба пушистыми пальцами несмело,
Касается тёплого ветра в тиши.
Чтоб скинуть лохмотьев, изношенных тело,
Ради бессмертной и юной души.

Иглу золотую лучами вдевая,
Сшивает весна драгоценный узор.
Умолкла, отплакав, зима седая,
Укрылась за синий зазубренный бор.

А здесь, на проталинах, пахнущих мёдом,
Трава одевает нагой косогор.
И дышит земля ликующим входом,
В бескрайний, зелёный, живой коридор.


Весна-мастерица

Ушла, отшумев, русская зима седая,
Свой посох ломая в разливистой мгле.
Природа, тоску свою превозмогая,
Шьёт зелёный наряд на проталиной земле.

Стекают ручьи, торопливо болтая,
Смывая усталость с уснувших полей.
И верба серёжки свои золотая,
Бросает под ноги весенних лучей.

Проснувшийся лес, ещё голый и строгий,
Вздыхает туманом, пьянея без сна,
И слышится шёпот на каждой дороге:
«Пришла долгожданная дева-весна!»

Уж снег, дымясь, с холмов сошёл,
И ручейки, звеня о камешки,
Несут последний зимний посошок,
В полоть весеннюю, в сырую пелёнку.

И скоро — соловьиный свист в ночи,
Как серебро, рассыпанный по веткам.
И лес, сбросивший зимние плащи,
Оденется в изумрудные сетки.

Рассыпался лёд, кандалы разрывая,
Река полноводьем грозит вдалеке.
И первая бабочка, сонно взлетая,
Дрожит перламутром на слабом цветке.

Последний сугроб, от бессилия тая,
Морщинистой коркой прижался к стене.
А в небе высоком, лазурью играя,
Курлычет журавль о родной стороне.

И первые почки, как бусинки, робко,
На ветках набрякли, предчувствуя зной.
Весна-мастерица проворной иголкой,
Сшивает узор свой из солнца с водой.


Март художник

Глаза земли, ослепшей от белил,
Приоткрываются в немом усилье,
Где март-художник кисть свою омыл,
Смиряя вьюг слабеющие крылья.
 
Там, где сугроб осел в недвижный сон,
На ткань равнины пролиты чернила:
Весенняя проталина — затон,
В котором жизнь тепло свое вскормила.

Прорвав слюду и ледяную кость,
Глядит на свет коричневое чрево,
И почвы обнаженная порознь,
Дрожит пред ликом солнечного гнева.
 
Как чёрный остров в океане льда,
Она хранит дыхание кореньев,
Где талая, заветная вода,
Готовит сок для будущих цветеньев.

Сырой земли незыблемый потир,
Впитавший горький дух прелой соломы,
Она несет в оцепенелый мир,
Вестей благих невнятные псалмы.
 
Сквозь саван рваный, сквозь полночный хлад,
Где смерть и жизнь сошлись в немом споре,
Пьет солнце жадно этот темный взгляд,
В предчувствии зеленого прибоя.


Весенняя проталина

Чернеет рваная кайма,
На белом саване равнины.
И отступает прочь зима,
Сдавая снежные глубины.
 
Уже под глыбой ледяной
Живое сердце слышно бьется.
И воздух, хрупкий и земной,
Дыханьем вербным отзовется.

Поля в заплатках талых вод
Снимают тяжкие оковы.
И лазурный небосвод,
К причастию весны готовый.
 
Бежит ручья косая вязь,
Стирая след саней унылых.
И, с вечной мудростью сплетясь,
Пробудится земная сила.

Стекают капли, как псалмы,
С карнизов, вымокших от света.
Из тесной, ледяной тюрьмы,
Выходит жизнь, теплом согрета.
 
Сгорает в солнечных лучах,
Вчерашний плен оцепенения,
И в возрожденных небесах,
Звучит торжественное пение.


Вот и март

Вот и март. Оживает дыханье земли,
Сброшен полог тяжелого, белого сна.
В синеватой, подтаявшей робко дали,
Просыпается в звонких ручьях тишина.

Острия ледяные под крышей звенят,
Рассыпая хрусталь на подтаявший наст.
И березы, храня свой неброский наряд,
Верят: солнце тепла им сторицей воздаст.

Сквозь свинцовую толщу осевших снегов,
Где земля притаилась, смиренна и зла.
Вырывается дух из холодных оков,
Жадно требуя света, любви и тепла.

Это время предчувствий, несмелых гонцов,
Первых вербных пушков на озябших ветвях.
Март смывает следы ледяных мудрецов,
Растворяя их пепел в лазурных краях.

Звонким ритмом капели наполнен простор,
Мир застыл в ожиданье великих чудес.
И ведет с высотою немой разговор,
Пробужденный, пронизанный небом навес.


Меланхолия

Меланхолия — мудрая печаль,
В застывшем взоре — космос одинокий,
И манит вдаль несбыточная даль,
Рождая в сердце тягостные строки.

В её глазах — серебряная пыль,
В её руках — засушенная роза.
Реальность превращается в ковыль,
А явь — в сухую горечь бледной прозы.

Но в этом плену — сладостный покой,
В котором мысль становится стократной,
И жизнь течёт замедленной рекой,
К черте, откуда нет пути обратно.

Она крадётся в бархате плаща,
Стирая краски броского полудня,
Седой туман из боли и взысканья,
Вплетает в чётки монотонных будней.

Прозрачный саван стелет тишина,
Глухим дождём в оконный жмётся мрамор,
И медленно холодная волна.
В душе возводит свой безмолвный храм.

Там каждый звук — как эхо прежних дней,
Где в сумерках блуждают тени смыслов,
И кружево несбывшихся теней,
Над зеркалом сознания повисло.

Ей тихо в дверь стучаться не пристало,
Она как тень скользит в ночной тиши,
И серебром печали и устало,
Ложится на ресницы и души.

Её рука — осенняя паутина,
В которой стынет утраченный покой,
И в окнах нет ни отблеска, ни сини,
Лишь сумрак, ставший вечною тоской.

Она поёт, как ветер в печной трубе,
Мотив, что растворяется во мгле,
И отражается в неполной кружке,
И на разбитом зеркале в углу.

Не плачь, что гаснет свет в твоей ладони,
Что иней покрывает каждый след, —
Она не прячет в горсти своей огонь,
Она даёт понять, что рассвета нет.

Так прими ж её, как тихую сестру,
Что знает все твои немые сны,
И пусть в тебе, как в стареньком альбоме,
Останется её бездонный след печальный,
Под сводом вечной, мудрой тишины.


Хлестаковы не перевелись

В граде N, где скука и покой,
Явился франт, приезжий, молодой.
Хлестаков – имя, легкий вроде пух,
Но в душах страх и трепет произвёл вокруг.

Приехал он не в царственной карете,
А в бричке ветхой, словно путник к смерти.
Готовился в дороге дальней, пыльной,
Судьбе навстречу, может, и обильной.

Чиновники, увидев гостя знатного,
Решили, что приехал он не зря тут.
Ревизор! - шепнули, словно гром средь ясного,
И ужас сковал каждого, несчастного.

Градоначальник, муж седой и важный,
В мгновенье ока стал совсем отважный.
Решил подмазать гостя, не жалея,
Чтоб тот закрыл глаза на их злодеев.

Судья увидел в Хлестакове спасенье,
От жалоб вечных, злобных искушений.
Почтмейстер, молча, письма все читал,
И ждал, что гость ему медаль достал.

Хлестаков же, глупый и пустой,
Вообразил себя персоной золотой.
Врал без стыда, не ведая границ,
И город N попал в комедии лиц.

Он о себе истории плетет,
Что генерал, что в свете он живет.
Что пишет книги, пьесы, и стихи,
И восхищенье видит он в них.

Дамы города в него влюбляются,
И каждая из них ему старается.
Угодить во всем, чем только можно,
В наивности своей неосторожной.

И город спит, обманут и пленен,
В сетях фантазий, ловко сотворен.
Хлестаков правит бал, актер случайный,
Парад тщеславья, фарс оригинальный.

Но скоро сказка кончится для всех,
Раскроется насмешка, ложь и грех.
Приедет настоящий ревизор,
И город N познает свой позор.


Я слышу предков голоса

Я слышу предков, из древних могил голоса,
Как будто ветра шепчут в поле колоса.
Их тени бродят, в дымке лунной тают,
Истории былого мне они вещают.

О битвах давних, о любви и чести,
О жизни краткой, и о долгой мести.
О храбрости безумной, и о страхе,
Что в сердце затаился, словно в мраке.

Они рассказывают мне про землю эту,
Про солнце яркое, и лунную комету.
Про горы вечные, и реки полноводные,
Про тайны леса, скрытые подводные.

Я внемлю тихо, в сердце боль сжимая,
Их память свято в душе сохраняя.
И пусть века промчались, словно сон,
Их голоса во мне звучат в унисон.


Служить не в тягость мне

Служить — не в тягость, в этом честь и стать,
Но пресмыкаться — стыд и рабство.
Нет, с гордо поднятой главой шагать,
Отвергнув униженье, злое пьянство.

Служенье — дар, что разумом шлифуем,
Твореньем мысли, страстью, добротой.
А преподнос — себя мы предаем,
Теряем душу, следуя за тьмой.

Не для того нам разум дан, чтоб гнуть,
Спину пред теми, кто не знает меры.
Служить — не значит по теченью плыть,
А быть собой, не ведая химеры.

Служить Отчизне, делу или слову —
Не ярмо, а крылья за спиной.
Идти дорогою суровой,
Но с чистою, как утро, душой.

А прислуживать — менять на злато,
Огонь души, что дан был свыше.
И видеть, как твой идеал когда-то,
Растаял в пошлой, душной нише.

Служенье красит, возвышает душу,
Ведёт вперёд, хоть труден шаг порою.
А низкий сервильность лишь осушит,
Родник живой, оставив плесень с гноем.

Один несёт свой крест, не сгибая спины,
Другой ползёт, сгибаясь в три дуги.
Одни — как кедры, сломанные бурей,
Другие — гибкие, как тростник, враги.

И выбирает каждый сам дорогу:
Быть совестью или быть тенью.
Идти сквозь непогоду, сквозь тревогу,
Иль жить в тепле придуманного дня.

Служить — не значит потерять свободу,
Напротив, обрести её в долге.
И видеть в этом высшую природу,
А не ярмо на собственной ноге.

Тот, кто служит идее, а не личности,
Тот не раб, а рыцарь и творец.
Его удел — не мелкой быть частицей,
А быть творящим солнцем, наконец.

Прислужник же теряет облик лица,
Его улыбка — маска, взгляд пустой.
Его удел — лесть и боязнь венца,
Что может упасть с головы чужой.

И пусть порой служенье не в наградах,
В глухой травле, в непониманье, в брани.
Зато в душе — ни пятен, ни преград,
Лишь тихий свет на заповедной грани.

А прислуживанье, хоть в бархате, в холе,
Всё отравляет ядом подлых связей.
И превращает в мелкую долю,
Того, кто мог бы стать среди людей.

Так будем же служить, колено не склоняя,
Всем тем, что свято и что не продаётся.
Пусть дух бунтует, правду выправляя,
И никогда от низкого не льётся.

Нести свой стяг, не озираясь робко,
Не ждать подачек, не искать покрова.
Идти своей тропой, пусть одиноко,
Чем быть в толпе прислужников без слова.

И пусть твердят: «Согнись, ведь так все делают!»
Ты оставайся прямым, как клинок.
Пусть лучше в честном бою обветшают,
Чем заржавеют в ножнах от порок.

Служенье — это выбор каждый миг,
Нести свой долг, не предавая, с честью.
А рабство — даже если ты возвышен, —
Всё то же рабство, с позолоченной жестью.

Так выпрямись, ходи по этой земле,
Не наёмным слугой, а верным сыном.
И в этом — высшая и мудрая цель,
Чтоб не было стыдно перед сединой.


У многих ты сидела на коленях

У многих ты сидела на коленях,
Искала в них приюта, пламя тленья.
Теперь сидишь вот у меня,
И взгляд твой полон забытья.

И пальцы тонкие твои дрожат,
Как лист осенний, что судьбой измят.
В глазах усталость, скорбь и тень обид,
И сердце, кажется, давно молчит.

О чем ты думаешь в свой поздний час?
Какие тайны бережно хранишь сейчас?
Быть может, вспоминаешь юности рассвет,
Где не было ни горя, ни таких вот бед.

Твои морщины – карта прожитых дорог,
В них мудрость жизни, горький свой урок.
Рассказывают сказки о любви и лжи,
О том, как хрупки все земные миражи.

Но я не стану расспрашивать тебя,
Лишь тихо посижу, дыханье затая.
Пусть тишина целительным бальзамом станет,
И душу, измученную болью, подлатает.

Пусть тепло камина разгонит мрак и страх,
И вернется в сердце хоть какой-то слабый взмах.
А я, как верный страж, здесь буду рядом,
Чтобы согреть тебя своим спокойным взглядом.

И пусть забудутся все прошлые грехи,
Растают словно утренние стихи.
Наполнится душа покоем и теплом,
И новый день войдет в твой тихий дом.


В них слышится

Поют по степи ковыли,
Как песни далёкой земли,
Ветра из-за синих морей,
Доносят напевы степей.

И шепчут травы о былом,
О звоне сабель под седлом,
О битвах, что гремели тут,
Где предки наши мир берегут.

В них слышится голос степей,
И звонкий полёт журавлей,
И шелест листвы тополей,
И шёпот пшеничных полей.

В них слышится ржанье коней,
И хохот игривых детей,
И смех озорных матерей,
И плач застарелых скорбей.

В них шепчет ковыльная даль,
Рыдает дождь, роняя хрусталь,
Трель соловья – души печаль,
И грачей перекличка – весны сталь.

В них слышится песня ручья,
И звон от степного ключа,
И песни далёких времён,
Когда был народ здесь сплочён.

В них слышится предков наказ,
И песни, что пелись для нас,
В них память о прошлом жива,
Их помнит людская молва.

Вдали курганы, словно сны,
Хранят историю страны,
Молчат, свидетельствуя век,
О подвигах и о судьбе человек.

А солнце жжёт, палит жарой,
И горизонт слился с землёй,
Лишь миражи в мареве том,
Напоминают о доме родном.

И конь бежит, копытом бьёт,
Свободный дух степей зовёт,
В бескрайность, где орёл парит,
И сердце вольное горит.

И ночью звёзды, как огни,
Сияют в небе до зари,
И тишина вокруг царит,
Лишь сердце путника стучит.

Так степь живёт, из века в век,
Храня свой тайный оберег,
И я, как часть её души,
Вдыхаю воздух от души.


Годы мои золотые

Солнце на небе в зените,
В мареве прячется даль.
Лето в своей середине,
На сердце радость, печаль.

Лето - пора сенокоса,
Травы по пояс стоят.
Сено уложат в прокосы,
Зиму кормить всех ребят.

Зреет клубника в садочке,
Пахнет душистый укроп.
Квас охлаждается в бочке,
Солнца и лета сироп.

Вечер настанет, прохлада,
Воздух насыщенный, чист.
Птицы поют серенады,
Месяц взошёл, серебрист.

Небо в сиреневых тучках,
Блещут на травах росинки.
Ночь в фиолетовых брючках,
Тихо плетёт паутинки.

Годы мои золотые,
Как же вас хочется вновь,
Видеть такими живыми,
В сердце не гаснет любовь.


Любовь к зимнему рассвету

Двадцать четыре часа,
Длится рассвет в декабре.
Солнце, открыв небеса,
Тихо встаёт на заре.

Только лучи осветят,
Тёмный уральский простор,
К вечеру день завершат,
Ночи раскинув шатёр.

В наших широтах зимой,
Долго господствует ночь.
И не сравнится с луной,
Солнце, спешащее прочь.

Но, несмотря ни на что,
Я обожаю рассвет:
Утра - светлее ничто,
Не было, кажется, нет!

В эти минуты душа,
Рвётся навстречу лучам,
И, за мечтою спеша,
К новым стремится делам.

Встретив однажды восход,
Странно и грустно чуть-чуть,
Видеть, как солнце идёт,
В свой предначертанный путь.


Сквозь снег и стужу

Сквозь снег и стужу, в белой пелене,
Бредет душа, тоскуя в тишине.
Мороз рисует кружева на окнах,
А ветер воет в старых переулках.

Сквозь снег и стужу, замерзают реки,
И спят деревья, словно в вечной неге.
Лишь огонек в далеком доме светит,
Надежду дарит, словно солнце в лете.

В объятьях зимних, в царстве льда и снега,
Заблудшая душа бредет от брега к брегу.
На стеклах лед узоры выплетает,
И в тишине лишь ветер завывает.

В сугробах белых тонут все печали,
Но сердце помнит дни, что миновали.
Луна, как страж, над миром серебрится,
И в этой сказке прошлое мне снится.

Пусть вьюга злится, застилая дали,
Душа стремится к свету, что едва ли.
За темным лесом, в сумраке мерцает,
И веру в чудо в сердце согревает.


В предзакатный час

В предзакатный час,
В предрассветный миг.
Не смотри на нас,
С небоскрёбов книг.

Ты иди вперёд,
Разрывая сеть.
Мы не твой народ,
Нам бы ввысь взлететь.

Там, где ветра шум,
Там, где звёзд покой,
Где не нужен ум,
Чтоб владеть строкой.

Там, где мысли - бред,
Где слова просты,
Где и слова нет,
Как и пустоты.

Там, где смерти нет,
Где бессмертье - ложь,
Где не нужен свет,
По которым бьёшь.

Там, где смерти нет,
Там, где тьма - покой,
Там, где глупость - свет,
Мы живём с тобой.


Взлёт над страницами

Взлёт над страницами – полёт души,
Где мир иной, в бескрайней тиши.
Там рифмы пляшут, словно лунный свет,
И прошлое встречает свой рассвет.

Чернила – крылья, строчки – облака,
Мечты взмывают, лёгкие слегка.
История шепчет, сказка говорит,
И сердце в такт страницей стучит.

Воображение – компас и штурвал,
Ведёт сквозь бури, мимо всех завал.
Герои ждут, как будто все родня,
В плену сюжета, день ото дня.

Взлетаем выше серой суеты,
Где властвует лишь правда, красоты.
Забыв про время, тяжесть и печаль,
Взлёт над страницами – волшебная даль.

И вот уже реальность отступает,
И новый мир в сознании играет.
Здесь можно быть и королём, и магом,
И странником, бредущим полным шагом.

Здесь оживают древние легенды,
Здесь феи водят хороводы всюду.
Здесь каждый вздох, как музыка небес,
И каждый взгляд наполнен тайной бездны.

Взлёт над страницами – не просто чтение,
А погружение в мир преображения.
Здесь мы находим то, что потеряли,
И новые горизонты открываем.


Идиллия

В тени ветвей, где шепчет ветерок,
Живет идиллия, короткий срок.
Здесь солнце льет свой золотой нектар,
Забыт весь мир, и горечь, и кошмар.

Река журчит, кристально чиста,
В ней отражается небес красота.
Цветы поют на лугу свой гимн,
В гармонии с природой, каждый миг един.

Пастух играет на свирели нежной,
И музыка плывет, спокойной, безмятежной.
Овечки мирно травку щиплют тут,
Вдали заботы, и тревоги все уснут.

Влюбленные под деревом сидят,
Их взгляды чисты, словно водопад.
Шепчут слова любви, просты и ясны,
В их сердце счастье, словно дни весны.

Здесь время замирает, тихо так,
Не нужно спешки, суеты атак.
Лишь наслаждаться жизнью, без прикрас,
И видеть красоту в каждом божий час.

Идиллия – услада для души,
Где каждый миг по-своему хорош.
Пусть длится вечно этот рай земной,
Наполненный любовью и мечтой.


Не изменяйся друг

Не изменяйся, друг, сумей остаться,
Собой, в потоке дней не потеряться.
Ведь в мире масок, фальши и притворства,
Лишь искренность – души благоустройство.

Не поддавайся веянью модному,
И голосам, что шепчут тихо, злобно.
Останься верен чувствам и мечтам,
Своим стремленьям, мыслям и словам.

Пусть говорят, что ты не современен,
Что твой уклад, увы, не совершенен.
Но в этом мире, полном подражаний,
Лишь индивидуальность - суть познаний.

Не изменяйся ради одобренья,
И не теряй душевного смиренья.
Будь честен с миром, прежде – сам с собой,
И обретешь ты истинный покой.

В своей природе ты неповторим,
Твой внутренний мир - неиссякаем, зрим.
Храни его, как драгоценный клад,
И не смотри завистливо назад.

Не изменяйся, будь самим собой всегда,
И в этом счастье, истина твоя.
Ведь в каждом сердце искра Божья есть,
Ее храни, и вознеси на пьедестал, как честь!


Гравитация вовсе не сила

В пространстве-времени искривлённом,
Где свет небесный путь проложен,
Законы Ньютона – тени лишь сна,
Реальность иная нам явлена.

Чем скорость выше, тем время течёт,
Замедленно, тайну в себе несёт.
Длина сократится, масса растёт,
И наблюдатель мир так поймёт.

Энергия и масса – связаны крепко,
В E=mc; – вся мудрость метко.
Свет – константа для всех систем,
Основа, фундамент великих теорем.

Движение в вакууме, ход часов,
Все относительно, без лишних слов.
Гравитация – вовсе не сила,
А геометрия, что мир обвила.

Чёрные дыры, Вселенной края,
Где время теряется, в никуда уходя.
Теория относительности – знаний маяк,
Что путь указывает сквозь времени мрак.

Пространство и время в танце сплелись,
В единство, где грани меж ними стерлись.
Реальность относительна, помни всегда,
Ищи истину в звёздах, века и года.


Сон древней столицы

Дремлет древняя столица,
Не горят её огни.
Мне ночами часто снится,
И не раз в былые дни.

Снятся мне дома - хоромы,
Пляшут тени на стене.
И тропинки мне знакомы,
Что ведут меня к тебе.

Вижу я твои просторы,
Вижу древние поля,
На холмах, у рек соборы,
К ним спешат колокола.

Над полями и над лесом,
Там, где небо голубей,
Колокольный звон с завесой,
Гонит прочь тоску - печаль.

А вокруг всё так красиво,
Словно в сказке дивный край.
Всё как прежде, всё счастливо,
Только в сердце боль и май.

Дремлет древняя столица,
Не горят её огни.
Мне ночами часто снится,
Зов земли моей родни.


Куда ты катишься Европа

Куда ты катишься Европа,
Мутной завистью Киря.
Неужто ты опять с войною,
Идти на Россию собралась?

И снова в пламени горнила,
Забыв уроки прошлых лет,
Ты алчной жаждой одержима,
Направить на восток свой свет.

Ты грезишь золотом Сибири,
Богатствами её земли,
Не зная, что в душе России,
Огонь свободы не смогли.

Погасить ни орды монголов,
Ни шведской ярости напор,
Ни армий Наполеона колов,
Ни сталь тевтонских топоров.

Забыла ты про Сталинград,
Про кровь, про слёзы, про блокаду,
Как русский брат солдату рад,
И как стоял он до упаду.

В твоих музеях тишина,
И гобелены пылью кроет,
А память предков спьяна,
Лишь новый план тебе откроет.

Ты видишь лишь пустые дали,
И кажется тебе легка,
Победа, но в своей гордыне,
Не видишь русского штыка.

Опомнись, старая Европа,
Пока не поздно, посмотри,
В зеркальное души утроба,
Что ждёт тебя на той степи.

Забудь про зависть и обиды,
Про планы мнимой власти жаль,
Лишь только дружба всех нас видит,
И вечен лишь любви хрусталь.

Европа, взор твой полон мрака,
Зачем глядишь ты на Восток?
В душе кипит лишь только драка,
И вновь войны ты ищешь исток?

Забыла пепел и руины,
Забыла братства светлый миг?
Неужто жажда властной тризны,
Тебя толкает в кровный крик?

Не Кирья мутит разум твой,
А гордость, что затмила взор.
Забыла ты урок былой,
Когда судьба вела в упор.

Россия – мать, она сильна,
В единстве духа – ее щит.
И не страшна ей вражья тьма,
Коль правда в сердце говорит.

Подумай, прежде чем шагнуть,
В пучину ненависти и зла.
Ведь легче мост любви воздвигнуть,
Чем пепел собирать со дна.

Европа, что с тобой случилось вдруг?
Зачем твой взгляд так мрачен и угрюм?
Киря зависть мутит разум твой,
И ты на Русь опять грозишь войной?

Забыла ты уроки прошлых лет,
Когда страдал и плакал континент?
Когда в огне сгорали города,
И лилась кровь, не ведая стыда?

Неужто вновь готова ты страдать?
В безумной злобе Русь опять терзать?
Забыла ты о братских узах наших,
О песнях общих, о полях цветущих?

Опомнись, Европа, не гори в огне,
Подумай о грядущем, о весне!
Ведь мир прекрасен, если в нём любовь,
А не война, и ненависть, и кровь.

Раскинь же крылья белые, как птица,
И над землёй, как солнце, возродись!
Забудь про зависть, злобу и обиды,
И к миру с Русью снова обратись!

Империй тлеющие угли,
Великих замыслов обвал.
Пожар, что раздували слуги,
Теперь и господ поджигал.

А он, в мундире запыленном,
В глазах – лишь пепел прежних битв,
Бредёт сквозь хаос опьяненный,
Где ложь и правда сплетены.

Он видит ужас, гнев и злобу,
В каждом лице – войны печать.
И понимает, что свободу,
Нельзя мечом одним стяжать.

В душе надежда угасает,
Но долг велит идти вперед.
И он идет, судьбу прославляя,
Среди погибших братских рот.

Им чудится, что дряхлый лев,
Заржавев пастью, цепью скован,
Что дух его испепелен,
И пепел тот давно развеян.

Они ликуют, пир горой,
Забыв уроки давних лет,
Когда он, страшен и суров,
На гордых их давил скелет.

Но спит медведь не вечным сном,
Когтист и зол его подъем.
Проснется он от треволнений,
И вспомнит величие времен.

И вновь услышат чужеземцы
Рык, сотрясающий эфир,
И ощутят на шкуре терпкой,
Мощь разъяренных его клир.

И злоба мутная бурлит,
За ней, в тени укрывшись низко,
Обида старая скорбит,
И шепчет тихо, очень близко.

В ней мести яд сокрыт коварно,
Он душу медленно грызет,
И сердце бьется преударно,
Покоя в жизни не дает.

Плетут интриги, словно сеть,
Мечтают Русь увидеть падшей,
На милость Запада смотреть,
Продать за грош былое наше.

Их души скудны и пусты,
Лишь зависть гложет, словно червь,
Им не понять простой мечты,
Чтоб мир царил, а не разверз.

Но тщетны их потуги злые,
Не сломят дух богатырей,
И встанет Русь, как в дни былые,
Сильней и краше всех земель.

Пусть воют псы чужой земли,
Их злоба нам лишь прибавляет сил,
Ведь правда, с нами, посмотри,
И Бог Отечество хранил.

Пускай потуги – смех один,
И Европы тесны объятья.
Вдали от русских бередин,
Всё слаще мёд чужого платья.

Не ведает слепой хохол,
Что там, за блеском бутерброда,
Его ждёт рабский произвол,
И вечный труд, и непогода.

Он думает, что жизнь – игра,
Где карта бита под звездою.
Но ждёт его лишь злая мгла,
И нищеты петля тугою.

Забыл он дедовскую честь,
Забыл про братскую подмогу,
И предпочёл в болоте лесть,
Чем на родной земле дорогу.

Мир корчится в предсмертной судороге,
И багровеют шрамы былых ран,
Но мы стоим, презрев пустые слухи,
На страже чести, вопреки тиранам.

Нам не страшны ни бури, ни ненастья,
Ни шторм, что рвёт последние мосты.
Мы – сталь, закалённая верой в счастье,
Мы – свет во тьме, где бродят лишь кресты.

И пусть твердят, что время миновало,
Когда мечом решались споры вмиг,
Что ныне разум правит, а не жалость,
Мы помним зов предков, их славный лик.

Мы помним клятвы, данные у костра,
Друзьям погибшим, родине своей.
Пока течёт в нас кровь, горит искра,
Мы не позволим пасть ей под злодеем.

Мы – те, кто видел падение империй,
Кто слышал крики боли и потерь.
Мы – те, чьи души полны лишь презренья,
К трусливым шептунам у власти дверь.

И пусть грядущее темно и неясно,
Мы будем биться до скончанья дней,
За правду, за свободу и за счастье,
Среди кровавых, умирающих огней.

Замри же, клевета, и смолкни, ложь!
Пусть имена услышит мир окрестный:
Россия жива! И не погаснет вождь,
И знамя отчее парит, как прежде, честно!

И вновь встает из пепла вековой,
Сильна, крепка, как дух народа вольный.
И веры свет, что был в душе с тобой,
Зажжет сердца, от бедствий и страданий, достойно.

Пусть льется песня, ширь полей лаская,
Пусть колокольный звон летит над нивой.
Россия — мать, врагов не устрашая,
Хранит очаг, свой путь всегда правдивый.

И имена героев, в битвах павших,
Запечатлеем в памяти навечно.
Их подвиг светлый, в сердце каждого живущий,
Как символ доблести, как щит от зла, беспечно.

Воспрянет Русь, омоется росою,
И сила предков вновь к нам возвратится.
И знамя гордо реет над землею,
Свободы гимн над миром возвестится.

И пусть потомки наши, в дни грядущие,
Узнают мощь и веру поколений.
Россия вечно живет, непобедимая,
И слава ей во всех ее проявлениях!


Твердыня Русской земли

Твердыня Русской земли,
Где купола стремятся ввысь,
Звон колокольный вдаль несли,
И укрепляли нашу жизнь.

Центр мироздания, алтарь,
Где дух народа вечно жив,
В борьбе с врагом, как вечный встарь,
Он Родину свою хранил.

Здесь древность с будущим сплелась,
В узорах каменных палат,
И память предков пронеслась,
Сквозь время, что не знает дат.

Здесь бьется сердце всей страны,
Под сенью крепостных стен,
Где подвиги отцов видны,
И слава не покинет плен.

Твердыня веры и добра,
Источник силы и надежд,
Сияет ярко, как звезда,
Во тьме сомнений и невежд.


Вольный ветер

Вольный ветер гуляет,
По вольным степям.
И ковыль лишь внимает,
Склоняясь к ветрам.

Вдаль уносит он звуки,
Песни дальней земли,
И орла зовет к муке,
В синей неба дали.

Он танцует с травою,
В золотом хороводе,
Упиваясь игрою,
На просторе, на воле.

Он расскажет курганам,
О былой старине,
Легенды древним ханам,
Что забыты в земле.

Он играет с закатом багряным,
В час, когда небо пылает огнём,
Звёздам вещает о тайне желанной,
Что в сердце нашем любовь мы несём.

Вольный ветер гуляет,
По вольным степям,
И душа замирает,
Подвластная ветрам.


Ты не забудь меня

Ты не забудь меня,
Когда я стану тенью.
Я буду жить, храня,
Твои прикосновенья.

И губы, и глаза,
И нежные ресницы.
И светлые слезы,
На бархате страницы.

В любой из многих книг,
Ты будешь жить стихами.
Их тихий, светлый крик,
Застынет, между нами.

Пусть будет грусть светла,
Как тихий снег в апреле.
А в сердце - лишь слова,
Что мы сказать успели.

Я выдумал тебя,
В своем воображеньи,
Живу, весь мир любя,
Тобой в нем отраженный.

Пусть эта жизнь моя,
Стихов твоих страница.
Где буду жить и я,
Тобой в ней отразиться.


Девушка в моём сне

В платье цвета кофе с молоком,
С милою улыбкой на губах.
Тихо опустилась ты в мой дом,
И исчезла вмиг в моих мечтах.

Девочка, как солнечный цветок,
Словно дуновенье ветерка.
Глаз твоих пленительный поток,
Разум мой уносит в облака.

Голос твой - журчанье ручейка,
Что из недр земных спешит к реке.
Длинная, как в поле колоска,
Прядь волос, что на твоей щеке.

Грация и нежность в каждом дне,
Кажется, вот-вот взлетишь легко.
И помчишься птицей в вышине,
Чтобы там парить так высоко.

Я боюсь дыханием спугнуть,
Чудный образ, что возник во сне.
Хочется, чтоб этот сон вернуть,
Чтоб тебя увидеть наяву.

Девочка, как яркий мотылек,
Как глоток воды среди пустынь.
Милый, озорной твой голосок,
Затерялся где-то средь руин.


В молитве

Небесный свет, взываю я к тебе,
В душе моей, как в дремлющем храме.
В молитве тихой, словно в колыбе,
Надежда теплится негаснущим пламенем.

Прошу, услышь мой искренний порыв,
И укрепи меня в минуты испытаний.
Пусть веры луч пронзит души обрыв,
Оберегая от греховных запятнаний.

Даруй мне мудрость, чтоб понять твой путь,
И силу духа, все преграды одолевая.
Пусть милосердия не иссякает суть,
В сердцах людей, любовью наполняя.

И в благодарности склонюсь пред ликом,
За каждый миг, за каждый вздох и радость.
Пусть путь мой будет светел и великим,
А жизнь наполнится добром и благодатью.


Мимолётный роман

Мимолётный роман – искры огня,
Встреча случайная в середине дня.
Взгляд зацепился, улыбка в ответ,
И вспыхнул огонь, угасающий свет.

Слова, что шептали в лунном саду,
Клятвы, что таяли утром в бреду.
Объятья, что жгли, как летний пожар,
Страсть, что бурлила, минуя кошмар.

Но время бежит, как горная река,
И встреча короткая слишком сладка.
Вдали горизонт – зовёт и манит,
И чувство уходит, как будто магнит.

Рассвет наступил, и сон улетел,
Лишь призрак остался, что душу задел.
Мимолётный роман – как первый снег,
Красив и нежен, но быстро исчез.

Оставил лишь память, лёгкий укол,
О чём-то прекрасном, что мир преподнёс.
И сердце тоскует в тихой ночи,
О пламени любви, что в пепел обращён.

В памяти вспышки коротких минут,
Губы, что страстно и нежно зовут.
Прощальный взгляд, обещание встреч,
И пустота, что так сложно сберечь.

Утро развеет туман сладких грёз,
Реальность ворвётся без лишних угроз.
Но в сердце останется тихий огонь,
Мимолётный роман, что навеки с тобой.


Формокосм

В объятиях линий, четок геометра штрих,
Где царствует форма, умолкли страсти вмиг.
Формокосм – обитель строгого порядка,
Где правил зодчество – закон, что мудр и свят.

Квадрат и круг, ромб дерзкий, сфера нежная,
Слились в единстве танца, вечно верного.
Структура мысли, в камне воплощенная,
Гармония лишь здесь, светом озаренная.

Здесь пропорций – священный, тайный код,
И каждый угол – мудростью полон, несет.
Простота линий, словно шепот истины,
Где тьма хаоса бессильна, словно призрак мглистый.

В Формокосме нет места праздным случаям,
Лишь принципам твердым, неизменным постулатам.
Архитектура мысли, строго выверенная,
Где красота ведет сквозь вечность, уверенная.

Из глины, мрамора, из стали лунной,
Здесь формы вечные, как откровение чудное.
И в каждом изгибе, в каждой грани острой,
Законы мирозданья спят, храня все просто.


Вифлеемская звезда

На небе темном, в тишине ночной,
Зажглась звезда, как луч надежды ясной.
Вифлеемская, светом неземным,
Сияет путь во мгле, любви прекрасной.

Волхвы, три мудреца, дорогу зная,
За ней идут, сквозь земли, дальние края.
Дары несут, смиренно поклоняясь,
Тому, кто в яслях спит, от зла спасая.

Звезда вела их, точно и уверенно,
Пока не встала над святым пещерным местом.
Там, где родился Царь, младенец нежный,
Спаситель мира, в скромном, бедном тесте.

Сияй, звезда, над миром до скончания,
Напоминая о любви и сострадании.
Вифлеемская звезда, символ надежды,
В сердцах людей зажги огни, как прежде.


О Деметра

О Деметра, златая богиня плодов,
Твоя власть над землей, над колосьями снов.
Когда дочь похитил властитель теней,
Опустели поля, не осталось и дней,

Чтоб природа цвела, чтоб звенела листва,
Лишь печаль и тоска ты несла, как вдова.
Ни зерна, ни ростка, лишь засохшая грусть,
Мир застыл, ожидая, когда ты вернёшь.

Твои слезы росой окропляли поля,
Без надежды на всходы застыла земля.
Но услышал мольбы твой верховный отец,
И раздался закон – пусть уступит свой плен!

Персефона вернулась, как вестник тепла,
И Деметра, ликуя, свой гнев уняла.
Расцветают сады, золотится зерно,
И ликует природа, глядя в небеса окно.

Но часть года дочь в царстве Аида живёт,
И тогда Деметра плачет, тоскует и ждёт.
Осень холодом веет, опала листва,
И природа готовится снова уснуть до тепла.

Так круговорот жизни, что ты нам дала,
Где печаль и восторг, где любовь и тоска.
О Деметра, богиня плодов и полей,
Твоя мудрость – в дыхании новых дней.
Бег сквозь тишину

Бег сквозь тишину – забвенья сладкий плен,
Где ты один, всецело, как Эдем.
Ни голосов, ни ветра дуновенья,
Лишь сердца стук – единственного звенья.

Дорога вдаль, под ноги лентой вьётся,
И мысль одна, как птица, к солнцу рвётся.
Оставив позади мирской весь шум и гам,
Ты сам себе и капитан, и штурман, и Адам.

Забыты цели, планы и заботы,
Лишь ощущенье чистой, дивной свободы.
Земля уходит из-под ног проворно,
И время меркнет, словно свет вечерний.

В тиши бегу, и в тишь меня впускает,
Забвенья сладость душу наполняет.
И в этом беге, в этом дивном сне,
Находишь отражение себя в тишине.

А после - финиш. Благостный покой
Разлит в душе, как сумрак золотой.
И словно заново рожденный ото сна,
Воспрянешь ты, и жизнь испьешь до дна.


Теперь я знаю

Теперь я знаю: пепел ждёт и пламя,
Все "навсегда" – лишь эхо в пустоте.
Я выберу удар, что режет память,
Предательству безмолвному в лице.

И пусть слова, как вороны, кружатся,
Над полем битвы брошенных надежд.
Я не позволю боли вновь родиться,
В душе, где выжжен прошлым каждый след.

За горизонтом тают силуэты,
Неясных обещаний и мечты.
Я сброшу маски, скину все обеты,
И стану тем, кем должен быть внутри.

Пусть время шепчет сказки о прощении,
И убеждает в слабости моей.
Я выбираю путь самопрощенья,
Средь пепелищ утраченных огней.

И если шторм опять взметнется злобно,
Разрушить мир, что с трудом я возводил,
Я встречу бурю гордо и свободно,
С мечом в руке, чтоб каждый помнил – жил!

Я не боюсь ни мрака, ни забвения,
Ни призраков минувших горьких дней.
Я встречу рассвет нового творения,
Где нет ни лжи, ни фальши, ни теней.


И пусть зовут меня безумцем

Теперь я знаю: всё когда-нибудь остынет,
Идите к чёрту с вашим на всегда –
Я предпочту стреляющих мне в спину,
Чем тех, кто бесцеремонно врёт в глаза.

Я выпью яд сомнений до глотка,
И разобью о камни свой хрусталь.
Пусть жизнь – игра, и ставка высока,
Я не боюсь, мне больше нечего терять.

Пусть рушатся дворцы из картона,
И гаснут звезды в ледяной ночи.
Я сам себе построю свой оплот –
Из стали воли и огня в груди.

Долой лицемерные улыбки,
И фальшивые объятия друзей.
Однажды, в этой жизненной прошивке,
Я понял: каждый сам за себя, поверь.

Я буду волком одиноким выть,
На лунный диск, в безжалостной тиши.
Я буду сам себе судьбу копить,
И высекать искру из пустоты.

Нет, я не свят, и мне знакомы грехи,
Но лицемерие – мой главный враг.
Я лучше пропаду в кромешной тьме,
Чем буду жить в сияющих оковах лжи.

И пусть зовут меня безумцем,
И прочат скорый гибельный конец.
Я стану черною грозою, буйным ветром,
И не позволю сломить себя, творец.

Я знаю: шрамы только украшают,
А боль – закалка для души моей.
И если жизнь меня опять унизит страшно,
Я встану с гордо поднятой главой, сильней.


Вселенная вещает о себе

В безбрежной тьме, где звёзды спят,
Галактики хороводы водят в ряд.
Туманности пылают, словно сны,
Вселенной тайны глубоки, полны.

Метеориты, как искры, мчат в ночи,
Планеты в танце вечном горячи.
Кометы хвост, как шлейф, за ней летит,
И космос нас загадкой манит.

В спиралях звёзд, в сиянии комет,
Рождается невиданный рассвет.
Чёрные дыры время искривляют,
И новые миры нам открывают.

В созвездиях узоры видим мы,
И шепчут звёзды древние холмы.
Вселенная без края и конца,
В ней тайна каждой точки и лица.

Пульсары бьют, как сердца мирозданья,
А сверхновые звезды – как сиянье.
В безмолвии пространства, в вечной мгле,
Вселенная вещает о себе.


Ярило

Ярило, бог весны и света,
Вновь пробуждает землю ото сна,
Лучом своим, как будто бы советом,
Он говорит: "Весна уже пришла!"

В полях растает снега пелена,
И зелень робко тянется к теплу,
Ярилина приходит к нам весна,
Разгонит зимнюю тоску и мглу.

Он плодородия великий властелин,
Засеет нивы, чтобы колос рос,
Ярило – жизни новый господин,
Откроет реки изо льда вразброс.

Любовь и страсть в его глазах горят,
Весенний ветер шепчет о любви,
И птицы гимны радостно творят,
Под солнцем, что пылает в синеве.

Он дарит силу, бодрость и задор,
Чтоб землю пахать, сеять и растить,
Забудем зимний долгий разговор,
И будем с Ярилой жизнь любить.


Рецепт эликсира любви

Любовь - волшебный эликсир,
Что в сердце зажигает мир.
Ингредиенты просты на вид:
Улыбка, нежность, добрый стыд.

Любовь – как алхимия души,
Рецепт, что вечно будоражит.
Ингредиенты, скрытые в тиши,
И каждый их найти однажды жаждет.

Щепотка веры, горсть мечты,
Два грамма ласки, красоты.
Немного страсти, как огня,
И капля грусти у окна.

Смешать все это не спеша,
В душе, чтоб расцвела весна.
Добавить смеха, легкости полет,
И забыть про прошлый год.

Берем мы искренность сердец,
Добавим щедрости и веры.
Немного юмора, как перца,
И радости, как летней серы.

В котел терпения бросаем,
На медленном огне томим годами.
Заботу нежно добавляем,
Чтоб пламя не гасло, между нами.

Любовь — как зелье колдовское,
Варить на медленном огне покоя.
Чтоб искры страсти не взрывались,
А в чувства нежно заплетались.

Смешаем с трепетом и лаской,
Мудрости щепоть добавим в смесь.
Улыбкой лунной, дивной маской,
Разгоним прочь и боль, и грусть, и тень.

Затем – доверия щепотку,
Безудержной мечты чуть-чуть.
И страсти пламенную лодку,
Чтобы в ней к звездам нам рискнуть.

Когда остынет эликсир,
Подайте любящему свой мир.
Делитесь щедро, от души,
И в счастье долгом поспеши.

Вот так формула любви возникнет,
И каждый сам ее найдет.
Когда вдруг сердце сильно дрогнет,
И счастье в душу снизойдет.

Но помните, один секрет:
Любовь – незыблемый обет.
И если формула верна,
Жизнь ваша счастьем полна.


Явление Ангела

Томимый жаждой неземной,
Скитался я в пустыне темной, —
И вдруг, возникнув предо мной,
Явился ангел шестикрылый.

Одежды белые струились,
Как снег вершин, где вечный покой.
В очах его любовь светилась,
И скорбь о грешной полосе земной.

Он тихо молвил: «Путь твой долог,
Страдалец, измученный тоской.
Возьми же чашу, полный золота исток,
Испей, чтоб силу обрести с собой.»

Я преклонил колена робко,
И руку к чаше протянул.
Но вдруг, проснувшись очень колко,
Лишь песок в горсти моей шуршал.

И понял я, что в мире этом,
Лишь вера – ангел наш святой.
И жажда к истинным рассветам,
Наполнит душу чистотой.

И снова в путь, по той пустыне,
Где ложь и мрак, и страх царят.
Но ангел в сердце, в каждой ныне,
Нам веру в лучшее дарит.

Пусть шестикрылый образ светел,
Как луч надежды сквозь туман,
В пути тернистом будет верен,
И исцелит душевный шрам.

В безводной мгле, где дух мой нищ,
Искал я выход, путь и пристань.
Вдруг ангел света, словно бич,
Разрезал тьму, даруя истину.

Шесть крыл, как пламя, обожгли,
И взор его был полон знанья.
В пустыне скорби и тоски,
Он стал небесным указаньем.

"Восстань," - промолвил серафим, -
"Оставь печаль, отринь сомненья.
В тебе горит огонь незрим,
Прими небесное веленье".

С тех пор, душа моя светла,
И путь мой ясен и не страшен.
В пустыне жизни, где была,
Лишь тьма, теперь лишь свет прекрасен.


Улетают наши годы

Улетают наши годы
Вереницей лет,
Словно быстрые кометы,
Оставляют след.

Не успеешь оглянуться,
А уже закат.
И не хочется вернуться,
В прошлое назад.

Там, где были молодые,
Было всё легко,
Были чувства озорные,
Как в реке вода.

Всё куда-то испарилось,
Утекло водой,
То, что в юности приснилось,
Стало сединой.

Только память остаётся,
В сердце навсегда,
А душа, как прежде рвётся,
В юные года.

И не хочется смириться,
Что уже закат,
Что придётся возвратиться,
В прошлое назад.
И в лабиринтах жизни

В лазурной выси, где дремлет небосвод,
Услышал я небес дрожащий вздох,
И ангелов, парящих в горних сводах, полет.

То вечный свет, что льется сквозь восход,
И тайны мироздания итог,
Где дух и вера обретают свой оплот.

В безмолвии вершин, где разум мой цветет,
Я вижу жизни ускользающий глоток,
И в песне звезд находит сердце свой приют.

Пусть тьма вокруг нам стелет темный ход,
Но лучик веры не дает нам изнемочь,
И к небесам возносится наш плод.

И в каждом вздохе ветра, шелесте листвы,
Я слышу эхо прошлых дней, как зов,
И чувствую дыхание самой жизни, как дары.

В объятьях ночи, под луною серебристой,
Рождаются мечты, как искры в темноте,
И растворяются сомнения в мгле таинственной.

Пусть бури злобные терзают бренный мир,
И испытания посылают нам судьбу,
Мы сохраним в сердцах нетленный вечный мир.

И в лабиринтах жизни, полных перемен,
Мы будем помнить свет, что в нас горит,
И верить в то, что каждый день – прекрасен и бесценен.


И понял я вдруг

В заоблачной выси, в лазурных небесах,
Услышал я трепет небесного свода,
И ангельский шелест крыл в незримых далях.
И звезды, как искры божественной воли,
Сверкали в бездонной, ночной пустоте,
На землю роняя потоки покоя и боли.

Я взмыл над землей, ведомый незримой силой,
Сквозь облака грез, над горными хребтами,
Где вечность хранит свои тайны уныло.
И видел я города, спящие мирным сном,
И реки, что змеями вьются в долинах,
И леса, что шепчут о чем-то родном.

А в сердце звучала симфония сфер,
Мелодия вечной любви и прощенья,
Изгнавшая прочь мирских бед лицемерье.
И понял я вдруг, что не сам я лечу,
А вечность меня на ладони качает,
И ветром небесным лицо мне щекочет.

Что я лишь песчинка в безбрежном просторе,
Но в каждой песчинке вселенной частица,
И в этом величье и свет, и горе.
Вернувшись на землю, я стал другим, чистым,
И ангельский шепот в душе моей затих,
Оставив лишь след, незабвенный, лучистый.

И каждый мой вздох стал молитвой безмолвной,
Касаньем к той выси, где правда живет,
И мир, что был груб, сделался вдруг полным.
Я шел по земле, как по храму святому,
Внимая дыханью травы и листвы,
И чувствуя в каждом мгновенье основу.

В глазах моих больше не тлела тревога,
А светом небесным они заискрились,
И в памяти сердца осталась дорога.
Теперь я живу, как свидетель той тайны,
Что в каждом из нас, глубоко внутри,
Хранит отражение вечной бескрайности.


Меня пленит твой образ милый

Меня пленит твой образ милый,
Как лунный свет в ночи без дна.
Небесной краской нежно-синей,
Твоя душа озарена.

Твой голос – музыка рассвета,
Что будит чувства ото сна.
В нем слышны отголоски лета,
Когда природа так полна.

Ты – словно ангел во плоти,
Сошедший с горних высот в мир.
Ищу в тебе я все пути,
Чтоб вечно видеть твой кумир.

Ты – ангел неземной, небесный гость,
Спустившийся на грешную планету.
В тебе одной – спасение и горсть,
Надежды, что дана поэту.

Твой взгляд – глубокий и манящий,
В нем отражается любовь.
Он словно омут всепрощающий,
Где закипает страсти кровь.

В твоих объятьях – тишь и нежность,
Защита от мирских тревог.
В них утопаю, как в безбрежность,
Забыв про жизненный урок.

Меня пленит твой ум блестящий,
Ты – солнца луч, всегда парящий,
Твоя способность удивлять.
И вдохновенье обретать.

Твоя улыбка – луч надежды,
Что пробивается сквозь мрак.
Она прекраснее, чем прежде,
И каждый день меняет знак.

В тебе таится бездна неразгаданных чудес,
Манящая в свои глубины вновь и вновь.
Ты — словно книга звезд, ниспосланная с небес,
Где каждая страница — тайна и любовь.


Деревенька захудалая моя

Деревенька захудалая моя,
Забытая, дремотная земля.
Здесь время словно шепчет в камышах,
И солнце дремлет в старых деревах.

Избы покосились, вросли в траву,
И мхом покрыла крыши синеву.
Здесь деды наши жили и отцы,
Ткали узор судьбы свои гонцы.

Зарос крапивой старенький плетень,
И день, как будто, длится целый день.
В колодце скрип, как вздох воспоминаний,
О юности, ушедшей без признаний.

В полях некошеных ромашки, васильки,
И перепелки голосят свои стихи.
Река ленива, будто в полусне,
Отражает облака в своей волне.

Вдали, за изумрудной рощей, храм,
Как белая молитва, рвется к небесам.
И колокольный звон, хрустальный, нежный, тих,
Летит над миром, пробуждая в сердце стих.

Безмолвие кругом, тоска и грусть,
Пустынный берег шепчет мне про Русь.
И память сердца бережно хранит,
Как жизнь здесь раньше радостно кипит.

Здесь простота и мудрость бытия,
Здесь сердце бьется медленней слегка.
Деревенька милая, мой отчий край,
Здесь прошлое встречает настоящий май.

Закат пылает красками вдали,
Сверчки поют ночные песни свои.
И пахнет сеном, хлебом и росой,
Здесь обретает путник свой покой.

Пусть современность мчится вдалеке,
Здесь время мерно льется по реке.
Деревенька дремлет, словно вечный сон,
Мой тихий край, навеки мной пленён.


О критиканах поэзии

Слепцом искусств, суровым и надменным,
Я зрю обман, прикрытый кружевом.
Чужие строки — тусклые виденья,
В них отблеск чувств давно минувшим сном.

Но сам, увы, не в силах высечь пламя,
Перо безжизненно, как зимний сад.
Судья холодный, с ледяными снами,
Я слышу ритм, но сердцем — невпопад.

Пусть муза спит в забытых лабиринтах,
Я чую ложь под маскою мечты,
Где перепев пустых, чужих мотивов,
Идей убогих, мертвой красоты.

Безмолвный критик, в каменной темнице,
Я ведаю восторг крылатых грез,
Но сам бескрыл, гляжу на мир поэзий,
И горькую я правду произнес.

Лишен огня, небесного блаженства,
Я — эхо критики, что слышит всякий стих,
Кто ищет в рифмах истины мгновенья,
А я лишь знаю, кто и где солгал.

Покинут негой, вечного огня лишен,
Я – отголосок критики суровой.
Что ловит каждый ищущий резон,
В сплетеньях рифм, правдивого покрова.
Но знаю я, где истина солжет,
Игриво таясь в словесной ткани.

И ярость тщетная терзает грудь,
Когда чужое слово хочет вздохнуть.
Во мне, рождая зависти угар,
Испепеляя собственный мой дар.

Мне грезится порой, что я – творец,
Кем был бы в мире, если б не слепец.
Но мир вокруг – лишь тени на стене,
И я – лишь эхо в сумрачной стране.

Я жажду слов, рождённых изнутри,
Не отражений блеклой мишуры.
Хочу, чтоб мысль горела, как звезда,
А не плела унылые слова.

Но тщетны все старания мои,
И слог застыл, как зимние ручьи.
Останусь вечным зрителем вдали,
На празднике чужой, чужой земли.
И в этой роли горькой, но прямой,

Я буду видеть свет чужой, не свой.
Искать изъяны, критикой терзать,
Себя же этой болью истязать.


Пётр великий

Вот, на державном камне у Невы,
Стоит гигант, отлит из меди звонкой.
Он смотрит вдаль, где стелются валы,
И город спит под влажною пелёнкой.

Он был как гром, что рушит старый лес,
Когда пора для новых всходов знанья.
Он в диком крае волю завёл и здесь,
Воздвиг окно в иные дали и скитания.

Он бороды стриг боярам, строил флот,
Учил державу пушкам и наукам.
Он вывел Русь из тьмы за годом год,
Стянув её железным, твёрдым кругом.

И в этой меди — гнев и тишина,
Полёт и пыль, и слава, и руины.
История его полна до дна,
Как кубок, что подняли на вершине.

Но там, где он сажал свои сады,
Растут теперь дворцы и обелиски.
И слышен смех, и плещутся валы,
И кажется, что всё так близко, близко.

За прежним лоском — пот и кровь людей,
За медным блеском — долгие дороги.
Он наш, он чужд. И нет его верней,
Кто смог в веках оставить эти строки.


Екатерина Великая

В златом венце, с улыбкою Софии,
Вступает на российский трон она.
Дела Петра — наследие благие —
Берёт в свои державные сплетня.

Закон, что дан народу как опора,
Уложенная грамота царей.
Век просвещенья, роскоши и спора,
Где Вольтер пил здоровье средь степей.

Она вела сраженья и походы,
Победы Потемкина и Орловых.
Сквозь дым и порох, через непогоды,
Росла держава в гранях рубежовых.

Но был и гнев, и тень в её портрете,
И пугачевский бунт в глухой ночи.
Судьба верна великой той победе,
Где разум правил, а не палачи.

Стоит она в граните над Невой,
И конь под нею замер в вечном беге.
Век восемнадцатый, блистательный, былой,
Запечатлён в истории навеки.


В. В. Путин

Он принял Русь в тяжелый час,
Когда вокруг шатался свет.
И твердой волей он не раз,
Спасал страну от многих бед.

Как кедр на каменном ветру,
Стоит он, корни вглубь вонзив.
И держит в прочных он руках,
Державы вековой изгиб.

Ведет страну сквозь грозы лет,
Храня достоинство и честь.
И в каждом сердце его нет —
Лишь воля, преданность и весть.

Народ свой любит он, как сын,
И Родине служить — его призвание.
Великий президент — один,
Кто вынес времени испытание.

Он встал над пропастью державы,
Когда туман сгущался вновь.
И удержал от бурь и славы,
Её дыханье и любовь.

Как страж у каменной твердыни,
Он знает цену каждых дней,
И в тишине, и в грозном клине,
Хранит он Родины своей.

Он меч не прячет за спиною,
Но и не машет им пустым,
Ведя страну своей рукою,
Сквозь дым сомнений и сквозь дым.

В его глазах — степей просторы,
И рек сибирских вечный бег,
И гордых лет былые горы,
И память о судьбе навек.

Он правит твердо, но не слепо,
Как тот, кто знает: власть — не дар,
А долг, и тяжесть эта крепко,
Легла на плечи, как пожар.

И потому в сердцах народа,
В его делах, в его судьбе.
Живет одна простая вера —
Что вверил он себя стране.