Тихие родники. Глава 6. В Пермь

        Просьбу Фёдора обсуждали недолго. Филипп поднялся, откашлялся:
-Вовремя ты, Фёдор, пришёл — завтра общинный сход будет решать, кого отпустить в переселение, а кого придержать… Впишем тебя в увольнительный приговор… братка… Раз такое дело, давай-ка сейчас сходим к старосте… пока время есть… Свой ведь… Решим…
И всё случилось так, как задумывали: сельский сход включил Фёдора в увольнительный приговор, а на следующий день ранним утром все главы семей переселенцев отправились в Верхнюю Саву к волостному старшине за увольнительными свидетельствами на выход из общины.
Фёдор в этом селе был впервые и с интересом рассматривал каменную Богоявленскую церковь, сельское училище, пункт смены лошадей на проходящем тракте, здание волостной управы. К старшине попали вовремя — как только получили выписанные увольнительные свидетельства, так следом за ними к управе начали подъезжать главы семей и отдельные переселенцы из других деревень их общества. С некоторыми братья были знакомы и принялись обсуждать дату отъезда; в результате споров договорились встретиться в Аряже и двигаться в Осу одним обозом.
Из волости возвращались через село Шагирт, заехали к родственникам; прощались в спешке, с неожиданно возникшей суматохой, с какой-то горечью и недосказанностью.
Прошло несколько дней после получения документов в волости. Приближались Пасхальные праздничные дни и все в деревне забеспокоились — к Пасхе готовились одновременно со сбором к отъезду нескольких молодых семей. Готовились долго и обстоятельно, однако эти дни, как всегда, пришли неожиданно. Мужики в работе не замечали текущее время, но бабы внимательно следили за праздниками, а наставник Автамон Михайлович не раз уже напоминал об общей молитве.
Праздники необходимы были ему как для соблюдения традиций, так и для утверждения старой веры в умах мужиков. Во время активных работ они порой забывали о существовании наставника, не приглашали лишний раз к себе в дом, скупились дополнительно жертвовать на веру. Он второй год как был вдовцом с двумя взрослыми детьми и привык уже один справляться с хозяйством, дополнительно получая от общества небольшую компенсацию за свою общественную деятельность и обязательства, но хотелось бы больше внимания и уважения. И Автамон с нетерпением ожидал наступления праздничных дней, где видел себя одним из главных действующих лиц. Однако, накануне, поддался уговорам друга детства Клима и отправился с ним на рыбалку, а на следующее утро не смог подняться на ноги: тело разрывалось на части, голос осип, жар задушил и уложил на длительное время в постель. И вот уже третий день как метался взаперти по избе: пил горячие настои с мёдом, малиной и разные травные отвары бабки Матрёны.
-«Эх-ма! Надо бы идти да не могу. И угораздило же меня на самую Пасху слечь! Хорошо дочка подтянулась, хошь и мала ещё, но помогает… А сын… сам с хозяйством управляется. Ладно, хоть простудой отделался, а то мог бы ведь и… Хозяйку в избу пора подобрать, да всё откладываю…» - отрывисто размышлял он.
Снова вспомнил, как всё произошло. Тогда Климентий намного опередил его, скрылся за изгибом реки. А он в этот момент проходил по краю обрывистого берега, но внезапно остановился, залюбовавшись забавной игрой молодых бельчат, которые непонятно кружили вокруг ствола дерева. Только подумал, что они как детишки малые в догонялки играют,  услышал крик друга:  -«Ватаман, догоняй», - словно из далёкого детства… Шагнул, не думая на зов, споткнулся о корень и мгновенно оказался в мутной весенней воде речки Шагиртки.
-«Подвёл всех… Кто же общий молебен проводить будет? …Да, небось, сами справятся… по семействам проведут…» — подумал, приподнялся с лавки и перекрестился на образа: «Это тебе наказание за мысли твои греховодные». Он часто думал о вдове из Альняша — Ефросинье —  не раз уж подумывал привести её во двор: -«У меня двое, и у неё- трое малых…», -  да, всё откладывал. Но теперь эта мысль казалась ему суетной: - «Не до сватовства сейчас, — бормотал он, кутаясь в тулуп, - а там видно будет…».
Пасха прошла быстро, дольше готовились. В один из последних вечеров пасхальной недели случилось так, что все женщины большой семьи Полонянкиных одновременно оказались в одной половине дома. Они неспешно хлопотали вокруг печи и большого стола, готовя ужин: на столе мясные блюда, квашеная капуста, соленья из овощей и грибов; везде медовый запах хлеба от караваев и медовых коврижек, пирогов с сухой черёмухой и другой лесной ягодой, только что вынутых из печи и разложенных на белых льняных полотенцах.
Пелагея Афанасьевна внимательно осмотрелась вокруг, присела на скамью у стены с окнами, коснулась руки проходящей старшей невестки - жены сына Филиппа - и, как бы одновременно обращаясь ко всем, тихо произнесла:
-Варвара… давай присядем-ка, поговорим… А то будет ли ещё время вот так, всем вместе собраться?
Её просьбу услышали — тишина повисла в комнате… Через мгновение все подошли к ней, не сговариваясь, встали напротив по старшинству так, как привыкли: с Варварой рядом Матрёна, жена Еремея, следом располневшая Варвара, жена третьего сына Клима, три внучки — Акулина, Феодосия и Арина.
- Ой, доченьки, как я душой разболелась… Уже и не увидимся мы, мужики развезут по разным местам… — голос Пелагеи Афанасьевны дрогнул, но она тут же сжала губы, будто запрещая себе плакать, - а ведь сколько раз бывали вместе вот так, у печи и не думали, что когда-нибудь последний раз соберёмся.
Матрёна присела рядом, положила ладонь на её руку:
- Мамаша, не терзайте сердце. Мы хоть и разъедемся, да род-то не прервётся. Миней
 вон растёт, твои глаза в нём… Да и письма писать будем.
-Письма… — горько усмехнулась Пелагея. — Да разве письмо заменит живой голос? Да и ждать их не дождаться – сколько время в дороге!
 -А мы, бабушка, — вдруг тихо произнесла внучка Федосья, - сами выучимся и часто писать будем, а Прошка читать тебе будет. Говорят, в Сибири, школы и для девиц ставят…
Пелагея посмотрела на неё долгим взглядом, потом притянула к себе, прижала к груди:
-Вот и ладно… будешь у нас грамотейкой.
Пока женщины готовили ужин, мужики завершали вечерние хозяйственные дела, а отроки бегали по двору, с лёгкостью воспринимаю предстоящий отъезд, нетерпеливо желая его наступления, как глотка новой жизни.
Сын Еремея, Миней, стоял у телеги, трогал ремни упряжи, будто примеряясь к взрослой работе. Рядом с ним крутилась рыжая соседская девица Полька Килина, та самая смешливая, которая вечно подначивала его то прыгнуть с забора, то залезть на вершину дерева, то первой бесстрашно бежала на лёд, когда река вставала осенью и звала его за собой.
-Ты не бойся, - шепнула она, дёргая Минея за рукав - я слышала, как тятя мой говорил, что в Сибири земля добрая, и леса там такие, что за день не обойдёшь. А ещё, что мы тоже скоро туда поедем… там и встретимся…
Миней хотел ответить строго, по-взрослому, но голос дрогнул:
-Да я и не боюсь… мы вместе с Михеем ничего не боимся. Просто… жалко, что
 уезжаем. Тут ведь каждый куст знаком.
-А где же твой брательник? Небось, к Лизке убежал?
- Не знаю я, - буркнул Миней, - собирается, наверное,- соврав и покраснел, хорошо, что темнело уже; ему было известно, что Михей с Лизкой задами ушли к речке.
Полька помолчала, потом сунула ему в руку маленький овальный камешек, отполированный водой:
-Вот, возьми Минька. Когда там, на новом месте, станет грустно – погляди…, погладь. Это кусочек нашей Шагиртки. И помни, - я скоро к тебе приеду.
Миней сжал камешек в кулаке, кивнул, не поднимая глаз.
Прощальным ранним утром Родион Викулович сиротливо стоял в сторонке и, насупившись, рассматривал вытянувшийся на деревенской улице обоз из десятка телег, загруженных дерюжными мешками, котомками, инвентарём, перевязанным верёвками, кормом для лошадей. Там же, согнувшись, кое-где сидели малые детишки, заботливо одетые мамашами и бабками, но ещё непроснувшиеся; некоторые удивлённо и сонно разглядывали окружающий деревенский мир — они впервые видели такое скопление людей, заполнивших улицу.
Густая мгла уходящей ночи, прощаясь, захватила пространство, размывала все контуры и очертания фигур и предметов, пряча друг от друга.
Подошла Пелагея Афанасьевна, встала рядом, прикоснувшись плечом, развернулась, заглядывая в глаза, начала тихонько, чтобы не слышали окружающие:
-Пошто дед нахохлился… аль обидел кто? Деток да внуков провожаем, наверно, навсегда… Не увидимся боле… Надо, чтоб запомнили нас хорошо… Вставай как след… спину да голос держи… я рядом постою.
-Ох, Палашка моя, всё замечаешь… Рази думали когда, что вот так сынов со двора навсегда провожать придётся, — встрепенулся Родион Викулович.
-На, вот, держи… Забыл… Родя? — передала ему завёрнутую в тряпицу дорожную литую икону-складень, состоящую из трёх створок.
-Спаси Христос, совсем из башки-то выскочило, — развернул тряпицу, разложил складень и провёл ладонью по шероховатой бронзовой поверхности центральной части с деисусом: изображением Исуса Христа, сидящего на престоле, и рядом стоящими в молитвенном жесте Богоматерью и Иоанном Предтечей. Тихо позвал:
-Филипп…
Филипп бросил заниматься телегами, шагнул к родителям, остановившись напротив, и неожиданно для себя и окружающих поклонился им в пояс, засмущался:
-Прости Христа ради, тятя, мамаша, но нам идти надо… Благословите в дорогу…
После его слов улицу сковала тишина, потом зашуршала земля и трава под подошвами, а на обочине, возле своих телег, стали собираться семьями Килины, Полонянкины, Чепкасовы… Сначала мужчины, главы семейств, хвостами — жёнки и детишки — плотно прижимались друг к другу напротив стариков и провожающих родственников.
К Филиппу прислонился Еремей, сбоку неслышно подступил Клим, рядом встали Григорий с Фёдором, внуки-отроки Миней с Михеем; отдельно — жёны Еремея и Клима — Матрёна и располневшая Варвара, с округлившимся животом, рядом прижались внучки Федосья и Арина. Отдельно у телеги стояли сыны Филиппа: Мирон, Прошка, Феклист и, младший, Самойла. 
-Ну, давайте прощаться… время уже… дорога не ближняя, — Филипп осторожно и как-то с опаской, негромко выдавил из себя, махнув рукой. — Ничего не оставили? — отвлёкся, повернувшись к притихшим братьям, ранее кружившим вокруг телег и проверяющим их груз, сбрую на лошадях.
-Благословите, тятя, — повторил Еремей за Филиппом. Голос предательски дрогнул.
-Дети мои, — начал Родион Викулович и, сглотнув, замолчал. — Жалко, Автамон Михайлович слёг, и молитву общую некому… — опять прервался. — Ну, да сами, как сможем без наставника помолимся – не впервой! Да и благословим по-родительски в дорогу, — и начал: — «Господи Исусе Христе Боже наш, истинный и живый путю, состранствовати мнимому Твоему отцу Иосифу и Пречистей Ти Деве Матери во Египет изволивый…»
Родион Викулович часто сбивался и замолкал, всматриваясь в текст на странице небольшого молитвослова — утренние сумерки мешали ему. Наконец закончил читать, спрятал книжицу, каждому подошедшему возложил на склонённую голову икону-складень, произнося: «Храни и благослови тебя Господь!». И снова звенящая тишина нависла над ними.
Тихо и с трудом произнёс:
- Сыны… подойдите ко мне… Вот, возьмите в дорогу защитниц себе… — разделил икону-складень на три части, раздал. — Еремей, ты старший, в дороге за всех в ответе… Спаси Господи вас! Сынам своим потом передадите части иконки с родины, чтоб знали и помнили корни свои…
Пелагея Афанасьевна благословила всех крестным знамением и тихо, будто не хотела, чтобы слова разлетелись по ветру, шепнула: - «Ангела вам в дорогу, детки мои родимые…», - однако её слова были услышаны не только стоящими рядом, но и всеми.
В звенящей тишине обоз из телег, а вместе с ним и улица, словно живая, неторопливо двинулась к околице. Как только люди вышли за деревенские ворота сразу остановились, обернувшись, в последний раз, прощальным взглядом рассматривая деревню. Первые несмелые лучи солнца сверкнули из-за холма, побежали сначала по верхушкам деревьев вдоль берега, потом опустились, выхватывая из речного тумана и разгоняя его родные дворы и дома.
Филипп легонько толкнул рядом стоящего брата плечом:
- Смотри-ка, Ерёмка, деревня-то… прощается с вами, — передал вожжи. — На-ка,
подержи… пойду с тятей да мамашей на пару слов, успокою, а то одни на хозяйстве будут, пока мы не вернёмся… как брошенные…А, может, останетесь?
- Не, Филя, решились… пойдём.
Филипп вернулся к стоящим у ворот родителям:
-Тятя, ты не жалей Феклиста да Самойлу, они уж вымахали… Крепкие… небось, справятся. Я наказал, чтоб по деревне меньше шныряли, а работали. Мы быстро обернёмся, как только сгрузимся... Сами себя берегите… А ты, мамаша…, - прервался, подумал мгновение, - пускай Варвара да Акулинка больше домашнее хозяйство ведут… отдыхайте… Может, что в уезде надо купить?
-Гроздей разных… сам знаешь… А нам с бабкой ничего  уже не надо. Оберегайтесь в дороге. Спаси Христос…,- Родион Викулович смахнул невидимую соринку из глаз.
Обоз растянулся по косогору и вскоре скрылся из вида.
На следующий день к обеду вышли к городку Аряжу, дождались других переселенцев из своего Шагиртского общества - земляков соседних деревень, связанных много лет общими делами и родственными отношениями: Альняшинских,  Ипатовских, Шагиртских; сбились с ними в один обоз и трактом пошли дальше,- пять волостей перешли, прежде чем в Осу въехали.
Около здания уездного управления прибывших встречала длинная очередь переселенцев  и, казалось, что нет ей ни конца, ни края. Время от времени на крыльцо выходил дежурный чиновник в форменном сюртуке, приглашая вновь прибывших переселенцев к себе с документами, помечал в журнале, называл волость и общество по алфавитному списку и приглашал на регистрацию представителей.  Нередко, проныры, пытались сломать установленный дежурным порядок, предлагая подарки и деньги, но он был неумолим. Вскоре все проникли к нему уважением, называя Демидом Власычем.
Подошла очередь для шагиртских. Еремей вошёл в общий зал канцелярии, в котором было множество столов с табличками и лавками, разными по размеру, а в дальнем углу стоял стол, который возвышался над остальными; увидел, что за ним восседает Демид Власыч, дёрнулся, но  обратиться постеснялся.
Подошёл к столу с табличкой «Участок №2», за которым сидел  молодой писарь:
-Мы Савинские из Шагиртского общества, - протянул пачкой увольнительные свидетельства из волости, – в Ново-Кусковскую волость Томской губернии переселяемся по зову наших братьев – ходоков, туда нас волостной приписал… Проходное свидетельство получить.
Писарь мельком поднял на него усталые глаза и, опустив голову, продолжил писать не отрываясь. Еремей в растерянности стоял, переминаясь с ноги на ногу: мимо торопливо проходили какие-то люди, толкали его, ругались, один носатый прикрикнул: -«Ну, чего встал… вот на лавку садись и очереди своей дожидайся…». Однако, лавки все были заняты и, он продолжал беспомощно стоять на проходе, мешая окружающим.
- Как тебя зовут? – вдруг услышал и, обернувшись, увидел Демида Власыча.
- Дак, Еремей… Родионыч я.
- Дай-ка, что там у тебя?
Просмотрел документы Еремея, ткнул ими писаря:
-Ты, чего Затей Фёдорыч, сказать человеку не можешь? Видишь же, потерялся? Следующий раз накажу!
Но, молодой писарь, только поморщился, – уже много раз его грозились наказать, однако ограничивались словами: нагрузка большая, а работать некому.
- За мной иди, Еремей Родионыч…- подвёл его к столу с табличкой «Участок № 7» и, положив документы, уважительно обратился к писарю в возрасте: - Вот, Савелий Мироныч, выпиши Проходное свидетельство землякам нашим и единоверцам.
-Будет сделано Демид Власыч.
- Как же отблагодарить мне тебя, Демид Власыч? С тятей да мамашей распрощались - разумом помутились совсем, ни как не отойду…
- Еремей, ты же знаешь, что Господь благодарит каждого, кто делает дело честно и правильно,- что-то ещё хотел добавить, но на улицу вдруг зашумели и он, махнув рукой, пошёл к выходу из кабинета. 
Вскоре обоз отправился к причалу и через половину версты оказался на высоком камском берегу.  Большинство из переселенцев впервые видели Каму – весеннюю, широкую и бурлящую, над которой быстрые стрижи стрелами разрезали береговое пространство, а чайки время от времени зависали над серой водой и важно кричали о своей свободе.
Филиппов средний сын, Прошка, вместе с обозом и другими сопровождающими, был в уездном городке впервые, как и большинство прибывших, впервые вступил на берег Камы, впервые задумался о водных просторах, которые удивили и напугали его своей мощью. Всегда на первом месте у него были мысли о тяте, о мамаше, о семье, о лесных и полевых обитателях и букашках; однако, он никогда не видел столько воды и ни думал о ней. «Да, это не Шагиртка и даже не Буй», - подумал он, стоя на высоком берегу и рассматривая окрестности; вода неслась мимо, увлекая всякий мусор и деревья, огромные баржи и плоты. 
Под обрывом был пологий песчаный спуск к воде; недалеко от берега стояла большая баржа, которая соединялась с берегом трапом и была обездвижена спереди и сзади толстыми канатами, привязанными к тяжёлым якорям, зарытым в землю. От реки к ней вплотную бортом стоял и слегка дымил и пыхтел белый пароход.
-Тятя, а в какую сторону наши поплывут? – тихо спросил Прошка.- Ох, если против течения, то им не позавидуешь!
- Да, Проша. Ты же видишь, что носом стоит против течения - туда и поплывут… к Перми. Давай будем выгружаться, пока не затемнело… да домой, обратно, готовиться… заждались там.- И прокричал своим обозникам: - Выгружаемся  и несём всё вниз…
Обоз разгрузился быстро, после чего лошадей расседлал, привязали к телегам и стали кормить: кто-то бросил сена, кто-то повесил торбу с зерновыми отрубями и мякиной.
К темноте успели загрузить имущество переселенцев на пароход и впервые разделились: переселенцы ночевали на пароходе, а провожатые - на берегу в телегах.
Утро было туманным. Но, лишь забрезжил рассвет, пароход заполнился голосами; несколько раз ударил колокол на палубе, разбудил окрестности, разрезав звуком береговой туман, который ещё не позволял судну отойти от берега.
Но обозы давно и с нетерпением готовы были к возвращению в родные места. Провожатые обозники простились с переселенцами ещё с вечера; кто-то из них  сразу же отправился в обратную дорогу, а кто-то остался на ночь, чтобы отдохнуть самим и дать отдохнуть лошадям. 
-Слушайте-е! Кажись, отходит пароход… колёса шлёпнули по воде, -  прокричал мальчишеский голос на весь берег, но басистый многократный и длинный гудок парохода накрыл его крик.
Громкий шум парового механизма и вращающихся в воде колёс привёл обоз в движение: возницы соскочили с телег на землю, смотрели на отходящий от причала пароход и неистово крестились. 
Прошка бросил вожжи в телегу и соскочил на землю:
- Глядите, глядите… тятя…, Мирон! О-о-о, какая махина, никакое течение не остановит!
Пароход вскрикнул прощальным гудком и весело запыхтел, удаляясь от берега; из трубы вырвалось густое чёрное облако дыма, которое быстро перемешивалось с туманом и оседало на воду.
Всю ночь двоюродные братья-одногодки Миней и Михей, проворочались - проговорили  на палубе парохода под тяжёлым тулупом, слушая, как внутри пыхтит паровая машина. Казалось, что только заснули, но гудок и звон колокола настойчиво будил их, а  они даже с такой жёсткой палубы не хотели подниматься в мокрый туман. Их ни кто пока не беспокоил и Миней, полусонный, рассказывал брату:
 -Вчерась, как в первый раз поднялись на пароход – я испугался, а потом привык. Теперь мы с тобой много всего увидим. Дядька Фёдор сказал, что на паровозе по железной дороге несколько недель будем ехать. Мол, в вагонах паровозных как в избе сидеть будем и в окна смотреть, а он нас вести. - Нащупал пальцами в кармане камешек, улыбнулся: -А мы с Полькой, когда прощались, за руки подержались…Ладошки у неё такие мягкие да горячие… Сказала, что на следующий год приедет! Камешек - гальку мне дала…
Только успел проговорить, как весь пароход задрожал, напрягся; завращались колёса в воде: то в одну сторону, то в другую и отроки мигом вскочили на ноги, встряхивая и одевая тёплые кафтаны.
Поездка до Перми занял несколько дней: мимо лесов и обрывов, деревень, избы которых казались с палубы маленькими деревянными, расколотыми пополам, чурками.
Еремей и другие главы семейств постоянно обращались к Фёдору за советом, который объяснял им всё просто и доходчиво. Время в пути коротали за разговорами да наблюдениями. На ночёвку приставали к берегу, где мужики разводили костры, а бабы готовили еду. В последний день перед прибытием в Пермь, Фёдор ещё очередной раз терпеливо читал Еремею полученное в Осе «Проходное переселенческое свидетельство» ; слушали и другие мужики, окружив их.
- Смотри, Еремей, в свидетельстве указано всё, что нам надо знать, в этом чиновников не упрекнёшь. Вначале записан ты… После, откуда и куда переселяешься…Потом, вот смотри: Именной список переселяющихся членов семьи… мужского пола - все мы к твоей семье приписаны – я, Григорий, Миней…, а ниже - женского пола -  видишь? А вот, ниже самая интересная запись и касается она нашего переезда. Пишут, что по прибытии на Пермский, Тюменский и Томск - Таёжный пункты, настоящее свидетельство предъявляется для отметки переселенческому чиновнику…,-прервался.-Давайте отдыхать… Как говорится: «Утро вечера мудренее – без сна думы тяжелее».