Ересиарх

ДИСКЛЕЙМЕР. Изначально это был фанфик, опубликованный на соответствующем ресурсе. Переделала в ориджинал. Не судите строго)


За четверть часа до полуночи массивные двери храма скрипнули, лунный свет змейкой скользнул в его полутёмное нутро – и на пороге появилась миниатюрная женщина в широком плаще; она, не раздумывая, направилась в сторону конфессионала. Служки сразу же скрылись за потайной дверцей, чтобы не мешать своему господину, и высокий мужчина, на ходу надевая тиару, поспешно занял своё место в исповедальне.

Незнакомка подошла к решётке, вглядываясь в служителя, но сквозь перегородку можно было различить разве что смутный очерк точёного лица. Это была привычная  личина ересиарха: видный пастырь наивных прихожан, не подозревающих, что за нечисть обосновалась в святилище.

– Здравствуй, дитя моё, – заговорил мужчина; голос у него был необыкновенно красив и располагающ.

– Здравствуйте, святой отец, – спокойно отозвалась посетительница.

– Я не святой отец, – уточнил духовник, втайне усмехаясь своему каламбуру. – К какой конфессии ты принадлежишь?

– Ни к какой, отче. Я, скорее, атеистка.

– Вот как? Тогда что тебя привело в наш храм?

– Тайные тропы и лунный свет.

"Отче" вскинул глаза, но лицо гостьи не отразило и тени улыбки. Его жадный взгляд, для которого полумрак не был помехой, окинул её фигуру, миниатюрную, но не хрупкую, полускрытую мешковатым, словно с чужого плеча, плащом. Аметистовые глаза на прекрасном бледном лице неотрывно глядели – как казалось – прямо на него. Владыка ощутил лёгкий трепет, так хорошо знакомый, но от этого не менее сладостный.

– Ты попала в обитель счастья, моё дорогое дитя. Присоединяйся к нам, и тогда уже в этом бренном мире ты сможешь вкусить неземного блаженства…

– Да-да, и спасти свою бессмертную душу. Я меньше всего пекусь об этом, а в храм меня привело желание выговориться… иногда это важно, несвятой отец, поэтому не откажите мне в такой мелочи.

– О, я исповедаю все твои грехи, моя прекрасная дочь, – заверил мужчина, оправляя складки дорогой мантии. – В чём же ты каешься, милая?

– Я убийца, – внушительно сказала гостья.

– О, моё заблудшее чадо, вероятно, ты убила немилого мужа или постылую свекровь? Или нерождённое дитя?

– Вовсе нет. Я охотник за головами. Число убитых мною недавно перевалило за сотню.

– Ты убивала плохих людей, чадо?

– Плохих… существ, – уголок рта гостьи слегка покривился в ухмылке.

Лазутчица? Ну что ж… рано или поздно кто-нибудь всё равно свяжет пропажу сельчан с его «обителью». Но девушка, похоже, пока не почуяла врага.

– Ты жалеешь о своей миссии и желаешь оставить её?

– Нет, отче. Вовсе нет.

На мгновение воцарилась тишина, и стал отчётливо различим скрип цикад во дворе. Витражные окна тускло поблёскивали под сводом храма, а где-то в его глубинах неслышно возились служки, готовясь к ночной литургии. Священник мечтательно подумал, что неофитка могла бы присоединиться к ним уже в ближайший час…

– Проблема в том, что… я теряю веру в свою миссию. Когда-то давно я вступила в нашу организацию, мечтая защищать людей от погани. И я была горда собой. Каждая убитая мною нечисть, каждый спасённый человек воодушевляли меня, убеждали в том, что я выбрала для себя верный путь. Но с одного проклятого дня всё изменилось.

Голос девушки впервые прервался – однако, как догадался священник, не от слёз. Глаза гостьи оставались сухими, но в зрачках словно бы полыхали аметистовые столпы ярости.   

– В тот день погибла моя сестра, она тоже была охотником. Её врагу удалось сбежать, а она умерла у меня на руках… Я до сих пор просыпаюсь от шёпота её немеющих губ, когда она описывала мне облик своего убийцы. Прошёл год, а моя сестра до сих пор не отмщена: она словно бы не упокоилась в своей могиле! И мне уже нет дела до людей, которым нужна моя помощь. Я превращаюсь в одержимую ненавистью, жажду мести и крови – будто уподобляюсь тем существам, которых я должна убивать!

Священник слушал, прикрыв глаза, не особо вдаваясь в слова незнакомки. Он хорошо знал женщин: вслед за аффектом неминуемо приходят слёзы, слабость, блажь… жаркие объятия и участливый шёпот спасения, ласковые, пахнущие благовониями пальцы, отирающие слёзы с розовых ланит…

–… светлые волосы, янтарные глаза – он имел прекрасное обличье, этот убийца моей сестры! Представляете, как жутко слышать такое из уст умирающего человека?

Снова скрипнула входная дверь, впуская в храм лёгкое полуночное свечение, и на пороге возникла чья-то тщедушная фигура. Священник узнал одного из служек, привстал со своего места, чтобы выпроводить помеху, но расшитая золотом тиара соскользнула с его головы. Слабый свет озарил белокурые, цвета старой латуни, волосы, откуда острились навершия рогов…

Дверь не успела закрыться – и взору незнакомки предстали глаза ересиарха, желтовато полыхнувшие во тьме исповедальни. Гостья, задыхаясь, вцепилась побелевшими пальцами в решётку, нечеловеческим усилием воли замедляя гулкие удары сердца. Служка наконец затворил дверь, вновь укутывая священника спасительным полумраком.

– Продолжай, дитя моё, – проговорил мужчина своим мягким голосом.

– Я… уже всё сказала, святой отец. Наверно, я всё же ошиблась храмом, и за отпущением грехов мне надо было заглянуть в костёл.

– Там спасают лишь тех, кто верит в их распятого Бога! А наша обитель счастья обещает блаженство всем…

– Дайте мне время, отче, и я подумаю о возвращении. Может, я даже приду не одна.

Открыв двери конфессионала, мужчина впился взглядом в удаляющуюся спину незнакомки. Может, следовало растерзать охотницу немедленно? Нет, служки видели её, а убивать ещё и их пока не время. Он вспомнил подобострастные лица богомольцев и поморщился от гадливости. Люди – как они жалки и легковерны…

А он-то сам? Как можно было не распознать охотника? Да, пора прекращать лакомиться прихожанами и чаще посвящать себя благородной стезе битв, иначе свободный плащ  легко скроет от него коварного недруга… Так, стоп. Свободный плащ! Ересиарх легонько ударил себя по лбу.  Д р у г о й  девушке он был впору, развеваясь от яростных атак в ту слегка подзабытую ночь, когда он, не без труда,  остановил её безрассудное сердце.

Да, она выказала себя достойной соперницей, эта малышка, – как и её прекрасная сестра. Ересиарх заулыбался от удовольствия при мысли о той боли, которую гостья должна была побороть. Эта мысль была так хороша, что даже лёгкая тревога, вдруг охотники устроят нападение на капище, мигом улетучилась с задворок сознания. Она непременно вернётся – одна или с боевыми подругами. Все бабочки летят на неземной свет его далёкого, укрытого лесами храма…

– Владыка, – раздался над ухом робкий голос прислужницы. – Прикажете начинать мессу?

– Да, – ласково отозвался ересиарх. – Можете отворять переднее крыло, я сейчас приду.

Служанка медлила с уходом.

– Прикажете кому-нибудь из хористок остаться… после?

– Нет, не сегодня.

Он наконец повернулся, поймал её взгляд – такой торжествующий  с е й ч а с,  робкий, алчущий и покорный – обычно. Она была почти молода, почти хороша собой – и предана, безгранично предана. Хозяин почувствовал, как легонько засосало под ложечкой.

– Ты можешь остаться, Наби. Небеса решили наградить тебя за твоё верное служение.