На берегах Тунгуски

               

Енисей здесь, перед впадением в него своенравной и дикой Тунгуски, теряет свою мощь, разливается вширь, будто набирается сил перед долгим путем. А сама Тунгуска — это не просто река, это живое, дышащее существо с крутым нравом. Вода в ней тяжелая, темная, с холодным блеском, словно расплавленный обсидиан. Она не журчит ласково, как ручьи в средней полосе, — она говорит басом, шуршит галькой, трется о скалы, и в этом звуке слышится что-то изначальное, не терпящее возражений.

Тайга подступала к самому берегу стеной. Ели, кедры и лиственницы стояли так плотно, что, казалось, не было между ними ни щели для ветра. Вечерами, когда солнце уходило за дальние хребты, тайга замирала. Тишина стояла такая густая, что звенело в ушах. Только где-то в глубине, среди стволов, кричала ночная птица да плескалась рыба в омутах.

Афанасий Егорович, старый охотник, сидел у костра на берегу. Он приехал сюда не ради зверя, хотя и ружье было с ним. Нет, тянула его сюда память. Шестьдесят лет назад, будучи мальцом, он нашел здесь, в промоине на песчаной косе, странную вещицу.

Огонь тихо потрескивал, поедая сухие ветки, и отбрасывал красные блики на его обветренное, морщинистое лицо. Перед ним, на куске брезента, лежал тот самый предмет. Это был медальон на толстой цепи — не современный, не из благородного металла, а из темной, почти черной бронзы, покрытой зеленоватой патиной. На крышке его был выбит узор: то ли свернувшаяся кольцом змея, то ли волна, застывшая в броске.

Афанасий Егорович нашел его, когда был еще Пашкой. Он тогда прибежал на берег, чтобы посмотреть, как ребята с соседней заимки запускают плот. Плот сорвался, закрутился в водовороте, и Пашка, не раздумывая, прыгнул в воду. Мальчишка он был отчаянный. Пловец — от бога. Он вытащил плот, но когда выбрался на берег, заметил, как под его ногой что-то блеснуло в песке. Он поднял медальон, но никому не сказал. Зачем? Он тогда и сам не знал. Спрятал за пазуху, и так с тех пор и хранил.

Много лет прошло. Война, работа, семья, потеря жены, выросшие дети. А медальон так и лежал в старом сундуке, завернутый в кусок ситца. Все эти годы его не покидало чувство, что находка эта — не просто безделушка. Что она значит что-то важное.

Этим летом, когда внуки разъехались по городам, а сам он остался в доме один, он вдруг решительно собрался и поехал на Тунгуску.

Он знал, что делает. За эти годы он много думал. На медальоне, если присмотреться, были не только узоры. С обратной стороны, на гладкой поверхности, виднелись едва заметные царапины. Афанасий Егорович, будучи человеком наблюдательным, еще в молодости заметил их, но не мог прочесть. Они выглядели как старые руны или знаки, которые со временем стерлись. Но среди них отчетливо читалась цифра «3» и странный символ, похожий на букву «Z» или на зигзаг молнии.

Он развел костер именно на том месте, где когда-то купался Пашкой. Берег изменился, но он узнал его по большому, похожему на спящего медведя валуну.

Внезапно старик заметил метрах в двадцати от себя старика. Нет, не старика. Это был парень. Молодой, в выцветшей штормовке, он стоял и смотрел на воду, засунув руки в карманы. Афанасий Егорович удивился. Он здесь третий день и никого не встречал. Дорога сюда — не для прогулок.

— Эй! — окликнул он парня. — Ты откуда будешь?

Парень обернулся. Лицо у него было спокойное, светлые волосы развевались от ветра.

— Местный, — ответил он просто. — С той стороны.

Он махнул рукой на противоположный берег, где тайга была еще глуше и чернее.

— Рыбачишь? — спросил Афанасий Егорович, хотя не видел у парня никаких снастей.

— Нет, — парень подошел ближе. — Смотрю.

Он присел на корточки у костра, и Афанасий Егорович вдруг заметил, что глаза у парня необычного цвета — серо-стальные, как сама вода. От них веяло холодом.

— Дедушка, — вдруг сказал парень, и голос его стал серьезным, — ты зачем сюда приехал?

— Я-то? — Афанасий Егорович усмехнулся. — Да так. Молодость вспомнить.

— Врешь, — вдруг спокойно сказал парень. — Ты за ним приехал.

Он кивнул на медальон, который так и лежал на брезенте.

Афанасий Егорович вздрогнул. Он не заметил, как парень его разглядел.

— Что ты знаешь об этом? — голос старика сел.

Парень помолчал. Ветер стих, и снова наступила та самая, тяжелая таежная тишина. Казалось, даже Тунгуска стала течь медленнее.

— Это не медальон, — сказал парень тихо. — Это ключ.

— Ключ? От чего?

— От двери. Но дверь эта не в лесу. Дверь эта — в памяти. И в реке.

Афанасий Егорович чувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не верил в чертовщину, но тут было что-то не так. Слишком спокоен был этот парень. Слишком правильные слова говорил.

— Ты кто такой? — спросил старик напрямую.

— Я тот, кто ждет, — просто ответил парень. — Здесь многие ждут. Ты подумал, что нашел это случайно? Вода просто так ничего не отдает. Она отдала тебе это, чтобы ты вспомнил. А вспомнив, вернул.

— Вернул кому?

— Реке. Берегу. Земле. Она потеряла это много лет назад. Тогда, когда здесь еще ходили люди с другими именами. Они знали, что в этом месте — тонко. Они построили здесь переправу, не простую, а такую, где можно было не только тело перевести, но и душу. А ключ потеряли. И переправа заснула. А проснется, когда ключ вернется в воду.

Парень замолчал. Афанасий Егорович смотрел на него во все глаза. Внутри него боролись два чувства: здравый смысл, который вопил, что перед ним сумасшедший, и что-то древнее, что жило в нем с тех пор, как он, мальчишка, выхватил этот медальон из воды.

— А если не верну? — хрипло спросил он.

— Тогда ничего не изменится, — парень пожал плечами. — Только ты будешь чувствовать, что что-то не так. До самого конца. А после — тебе будет стыдно. Там, за чертой. Потому что ты был хранителем, но не выполнил своего.

Афанасий Егорович долго молчал. Он смотрел на медальон, на узор, на царапины, в которых уже угадывалась не цифра, а символ воды — три волны.

— Значит, вернуть? — спросил он глухо.

— Вернуть, — кивнул парень и впервые улыбнулся. Улыбка была не злая, но какая-то потусторонняя. — Вон там, — он показал на глубокий омут у подножия валуна. — Там течение крутит. Оно и есть Переправа.

Афанасий Егорович взял медальон. Тяжелый. Холодный. Он подошел к воде. Ноги его дрожали, но не от страха, а от какой-то внутренней, смутной радости. Он размахнулся и бросил медальон в темную воду. Тот блеснул на солнце и с тихим всплеском исчез в омуте.

В ту же секунду Афанасию Егоровичу показалось, что вода в Тунгуске на мгновение изменила цвет. Она стала светлее, будто изнутри ее подсветили. Ветер, до этого спавший, вдруг пронесся над берегом, зашумел в ветвях так громко, как не шумел за все эти дни. Он выл, свистел, и в этом вое старику послышались голоса. Множество голосов. Они говорили на незнакомом языке, но он чувствовал их благодарность.

А потом все стихло. Так же внезапно, как и началось.

Афанасий Егорович обернулся. Парня на берегу не было. Только костер его догорал, и угли еще алели. Старик подошел к тому месту, где сидел парень. На земле не было ни следов, ни примятой травы. Только лежал гладкий, обточенный водой камень, похожий на тот, что был у него в руках. Афанасий Егорович поднял его и положил в карман.

На душе у него стало легко. Так легко, как не было, пожалуй, никогда в жизни. Будто он сбросил с плеч тяжелый груз, который тащил с собой шестьдесят лет.

Он вернулся к костру, подбросил дров. Вода в Тунгуске тихо шептала что-то своё, древнее, и теперь этот шепот казался ему ласковым.

Афанасий Егорович знал, что завтра он уедет домой. И будет жить дальше, как жил. Но теперь он знал: он не просто старик, который однажды нашел странную вещицу. Он — хранитель, который выполнил свой долг. И Тунгуска, и тайга, и весь этот суровый край теперь приняли его в себя. Навсегда.

Он уснул у костра, и ему снилось, как он, мальчишка Пашка, бежит по песчаной косе, а за ним по воде, оставляя легкий след, плывет большая рыба с чешуей, блестящей, как серебро. И она улыбается ему.

А утром солнце встало над Тунгуской, и вода в ней была чистой и прозрачной, и отражалось в ней небо, высокое и синее, как в первый день творения.

На берегах Тунгуски. Продолжение

Прошло три года.

Афанасий Егорович вернулся домой в райцентр, но с тех пор что-то в нём переменилось. Соседи замечали: старик стал мягче, будто примирился с чем-то, что годами грызло его изнутри. Он чаще выходил на крыльцо, подолгу смотрел на реку — а река в их посёлке была хоть и не Тунгуска, но всё же своенравная, с холодной водой. И улыбался.

Однажды осенью, когда первый снег уже припорошил крыши, к нему постучалась внучка — Варя, двадцатилетняя студентка, приехавшая на каникулы. Девка бойкая, с острым языком и любопытным взглядом. Она училась на историка в городе и вечно копалась в старых бумагах, в архивах, в чужих дневниках.

— Дед, — сказала она, усаживаясь напротив него за кухонный стол, — а расскажи мне про Тунгуску. Ты ведь ездил туда. Батя говорил, ты вернулся оттуда сам не свой.

Афанасий Егорович помолчал, помешал ложкой остывший чай. А потом — впервые за три года — рассказал. Всё. И про медальон, который он нашёл мальчишкой. И про парня с серыми глазами. И про то, как бросил ключ в омут, и как вода засветилась изнутри.

Варя слушала, не перебивая. Только глаза у неё разгорались всё ярче.

— Дед, — выдохнула она, когда он закончил, — а ведь я про это читала. В архиве. В прошлом году я копалась в бумагах одного ссыльного — поляка, его в те края в позапрошлом веке отправили. Так он там описывал местную легенду. Про переправу. Про то, что будто бы на Тунгуске, в одном месте, вода «помнит» и может «перевести» человека, если у него есть ключ. Но ключ, писал он, утерян, и переправа спит. И знаешь, что он ещё писал?

— Что? — Афанасий Егорович подался вперёд.

— Он писал, что переправа эта не одна. Что таких мест — несколько. И что спят они все вместе. Проснётся одна — потянутся за ней другие. Как цепь. И тогда, писал он, «реки вспомнят своё древнее имя».

Старик долго молчал. Потом встал, подошёл к старому сундуку, порылся в нём и достал тот самый камень, что лежал на берегу после исчезновения парня. Гладкий, тёмный, с едва заметной прожилкой.

— Вот, — сказал он, кладя камень на стол. — Это он оставил. Взамен.

Варя взяла камень в руки. И вдруг вскрикнула.

— Дед! Смотри!

На камне, прямо на глазах, проступала тонкая светлая линия. Она вилась, как река на карте, и уходила вниз, к самому краю. А рядом — едва различимые, но отчётливые цифры: «2».

— Это ведь счёт? — прошептала Варя. — Дед, это же значит, что осталось ещё два места. Ещё две переправы. И они проснутся.

Афанасий Егорович смотрел на камень, и сердце его билось тяжело и гулко, как никогда.

— Варя, — сказал он наконец, — а где именно тот поляк писал про другие переправы? Указал место?

— Указал, — кивнула она, и глаза её загорелись. — Одно — ниже по Енисею, у самого устья. А второе... Дед, второе где-то здесь недалеко. В верховьях нашей реки. Где старая часовня на камне стоит.

Афанасий Егорович вздрогнул. Часовню он знал. Ещё пацаном лазил туда с ребятами — на спор, кто первый заберётся на утёс. Там, на самом верху, стоял старый крест, вросший в камень, и, по слухам, когда-то была часовня. Но местные туда не ходили. Говорили: место «нечистое», ветер там воет не по-людски, и вода в реке под утёсом крутит так, что ни одна лодка не проходит.

— Дед, — Варя накрыла его руку своей, — поедем. Вдвоём. Ты же чувствуешь — это не просто так. Медальон к тебе пришёл. И камень — к тебе. Значит, ты не просто хранитель. Ты — проводник.

Афанасий Егорович посмотрел на внучку. Дерзкую, молодую, с горящими глазами. И вдруг понял: откажется — она поедет одна. А одна — пропадёт. Тайга таких не любит. Тайга любит тех, кто приходит со смирением, а не с дерзостью.

— Ладно, — сказал он. — Поедем. Но слушай меня, Варька. Там — не гуляем. Там — не кричим. Там — не спорим с тем, что увидим. Поняла?

— Поняла, — серьёзно кивнула она. И тут же добавила, не удержавшись: — А что мы там увидим, дед?

— А вот это, — ответил он, поднимаясь, — мы узнаем только там.

Сборы были недолгими. Через три дня они уже тряслись в стареньком «уазике» по таёжной дороге. За окнами мелькали ели, кедры, красные стволы сосен. Река то появлялась слева, то уходила в сторону, будто играла с путниками в прятки.

К вечеру они были на месте. Утёс поднимался над водой тёмной громадой, и на его вершине, в сумерках, угадывался силуэт старого креста. Ветер здесь действительно выл по-особому — низко, протяжно, будто кто-то пел древнюю песню без слов.

Варя вышла из машины и замерла.

— Дед, — прошептала она. — Смотри. Вода.

Афанасий Егорович вышел следом. И ахнул.

Вода под утёсом светилась. Тускло, зеленовато, но отчётливо — изнутри. Так же, как тогда, на Тунгуске. И на самом краю утёса, прямо под крестом, стояла фигура. Невысокая, в длинном тёмном одеянии. Она не двигалась. Только смотрела вниз, на воду.

— Это он, — тихо сказал Афанасий Егорович, хотя сам не понял, почему так решил. — Парень с серыми глазами. Только... другой. Или та же — но другая.

Варя шагнула было вперёд, но старик удержал её за руку.

— Стой. Смотри.

Фигура на утёсе вдруг подняла руку — медленно, будто прощаясь. И в этот момент камень, который Афанасий Егорович держал в кармане, стал тёплым. Обжигающе тёплым. Старик вытащил его — и увидел, что цифра «2» исчезла. Вместо неё проступила цифра «1».

— Дед... — Варя смотрела на камень широко раскрытыми глазами. — Дед, мы что, только что... одну переправу... разбудили?

Афанасий Егорович поднял голову. Фигуры на утёсе уже не было. Ветер стих. Вода под утёсом погасла, стала обычной, тёмной и холодной.

— Одну, — сказал он тихо. — Одну разбудили. Осталась ещё одна.

Он спрятал камень в карман и посмотрел на внучку. Лицо у неё было бледное, но глаза горели.

— Дед, — сказала она, — а третья где?

Афанасий Егорович усмехнулся. Усмехнулся так, как усмехался когда-то мальчишка Пашка перед тем, как прыгнуть в холодную воду.

— А третья, Варька, — сказал он, — у самого Енисея. Где река в море впадает. Где, по словам того поляка, «конец земли и начало неба». Вот туда мы с тобой поедем весной.

Он обнял внучку за плечи и повёл обратно к машине. А за спиной у них тихо шумела тайга, и река под утёсом шептала что-то на своём древнем языке. Шептала, будто благодарила. Или будто ждала.

Весны оставалось ждать всего ничего.