Часть 3. В объятиях Немезиды

О том, как я не смог полюбить свою работу окончательно, или Дневник аутичного перфекциониста

Если бы меня спросили, в чем заключается мой самый типичный рабочий день, я бы ответил коротко: я спасаю остатки человечества от всесокрушающего ощущения скуки.
Общество об этой миссии даже не догадывается. Мой труд больше всего напоминает попытки вычислить в уме миллионный знак числа Пи в тот самый момент, когда вокруг с дикими воплями носятся орангутанги с активированными гранатами. И под орангутангами я подразумеваю своих непосредственных коллег.
Все начинается утром.
Я неизменно просыпаюсь ровно в 6:47. Обратите внимание: не в 6:45 и не в 6:50, а ровнехонько в 6:47. Это единственное расчетное время, когда стандартный сигнал побуждения не вызывает во мне мгновенного желания вырвать нейрочип из свой головы прямо вместе с мясом и зашвырнуть его в ближайший монолит или еще во что покрепче.
Почему 6:47? Секрет довольно прост и заключается в том, что 47 красивое простое число, а простые, но такие совершенные числовые последовательности всегда действуют на меня успокаивающе.
Попробуйте как-нибудь объяснить эту логику первому встречному в красках. Я пробовал, неоднократно пытался. Не получилось. Результат оказался предсказуемым. Меня с ошеломляющей скоростью и без лишних разговоров перенаправили на принудительную сессию к штатному психологу. Остается радоваться лишь тому, что дело не дошло до психиатра.

Дальше наступает очередь гигиенических процедур.
Зубы я чищу ровно две минуты, поскольку встроенный в мою голову внутренний таймер с самого детства работает точнее швейцарских атомных часов. Бреюсь я далеко не каждый день, а исключительно в те моменты, когда длина щетины достигает ровно трех десятых миллиметра, ровно 0,3 мм. Однажды ради чистоты эксперимента я даже измерил длину релевантной выборки волосков настоящим штангенциркулем.
Моя гипотетическая жена, если бы она вообще существовала в природе, наверняка назвала бы меня сумасшедшим. Но никакой жены у меня нет, потому что женщины почему-то не слишком любят, когда им на первом свидании исчерпывающе и в мельчайших подробностях расписывают оптимизацию цикла конденсации влаги в субреальности «Дождливый Париж». Странные они создания.
Затем следует завтрак.
На моем столе появляются синтезированные хлопья, залитые точно таким же синтезированным молоком. На вкус эта смесь едва ли сильно превосходит размокший прессованный картон, но чуть получше сладкой резины, зато все необходимые организму калории посчитаны в ней до единого миллиграмма.
Иногда я позволяю себе разбавить это унылое меню настоящим кофе. Под настоящим я подразумеваю исключительно зерновой помол, а вовсе не ту безвкусную растворимую пыль, даже  не порошок, которую корпорация «Экзистенция» выдает широким народным массам за благородный напиток.
Кофейные зерна я держу в герметичном технологичном контейнере со встроенным датчиком влажности. Я уже давно установил опытным путем, что кофе никогда не прощает человеческих ошибок. В этом плане он сильно отличается от людей. Люди способны простить вам абсолютно все, а потом и вовсе забыть, за что именно они вас простили. Кофе же запоминает каждый промах навсегда и стремительно трансмутирует в омерзительную горькую и вонючую массу, любые дальнейшие манипуляции с которой лишь ухудшают ситуацию в геометрической прогрессии.

В 8:00 я по обыкновению вхожу в офис.
Вхожу, конечно, слишком громко сказано про меня. Я мелькающей тенью проскальзываю через незаметную боковую дверь, поскольку главный вход неизбежно требует утомительного общения с дежурным охранником.
Охранник по имени Коля безумно любит рассказывать о своей собаке. Собаку зовут Рекс, она питается специальным кормом, который, по авторитетному заявлению Коли, выходит куда полезнее всех этих моих новомодных субреальностей. Однажды я с настойчивостью фанатичного проповедника попытался объяснить Коле, что субреальности вовсе не едят и не потребляют любым другим физическим способом, а исключительно ментально воспринимают. Он смертельно обиделся и целую неделю со мной не здоровался. Это были определенно лучшие семь дней всей моей сознательной жизни.
Мой рабочий кабинет представляет собой крошечную комнатку без окон, оборудованную диссипаторами нейроизлучения и насквозь пропитанную стойким запахом перегретого процессора. Я искренне люблю этот технический аромат, поскольку он кажется мне максимально честным по сравнению со всем остальным в моей работе. Ничуть не пытаясь казаться цветущим весенним садом или свежим океанским бризом, это замкнутое пространство просто беспечно воняет жженой пластмассой, и в этой прямоте кроется его главное достоинство.
Первые два часа рабочего дня я трачу на проверку отчётов. Среди них нет тех бессмысленных текстов, что до сих пор пишут живые люди, ведь люди обычно пишут полную ерунду вроде фраз о том, что очередной клиент остался доволен или субреальность работает стабильно.
Я проверяю исключительно чистые цифры. В сферу моего внимания входят психологическая плотность, коэффициент эмпатической нагрузки и индекс скуки. Если индекс скуки превышает критическую отметку в три десятых, субреальность безоговорочно отправляется в цифровой мусорный бак. В нашей индустрии все прекрасно знают, что рай, в котором людям становится скучно, оказывается гораздо хуже любого ада. В аду по крайней мере всегда предусмотрены хоть какие-то развлечения.

В 10:15 начинается планёрка.
Понятно, что я до дрожи в суставах ненавижу эти сборища. Нас созывают в просторном конференц-зале, где всегда пахнет странным химическим освежителем воздуха. Этот аромат невольно заставляет задуматься о том, какие именно патологические процессы творятся в головах у топ-менеджеров, которые систематично собирают сотрудников в помещениях с подобным амбре и заставляют часами обсуждать стратегию развития.
Сама стратегия развития в переводе на понятный язык обычно звучит до банального просто, а именно сделайте все то же самое, но в два раза быстрее и дешевле. Я на этих совещаниях привычно предлагаю добавить в стабильные субреальности горсть случайных системных багов, чтобы пользователи хоть немного начали ценить настоящую жизнь. Меня каждый раз снисходительно выслушивают вполуха, но на деле вовсе не воспринимают всерьез.
Теперь стоит упомянуть коллег, которых вокруг меня развелось возмутительно много.
Самым запоминающимся персонажем среди них является Марк из отдела маркетинга. Марк неизменно носит вызывающе яркие рубашки и свято верит в то, что людям в симуляциях нужны исключительно чистые эмоции. Однажды этот гений рекламы на полном серьезе попросил меня добавить в умиротворяющую субреальность «Тибетский монастырь» кровожадного клоуна с бензопилой ради эффекта внезапности. Для остроты ощущений, как выразился он тогда. Я с радостной улыбкой пообещал внедрить этот безумный код при условии, что он сам первый протестирует обновление на своем чипе. Марк мгновенно отказался, из чего я сделал вывод, что Марк обыкновенный трус.
Еще в нашем офисе присутствует Лена из отдела высокомерных и всезнающих специалистов по кадрам, которые в большинстве своем отличаются низкими лбами и мутными взглядами. Лена на первый взгляд кажется приятным исключением из этого правила, хотя я до конца не уверен в своей оценке. Она искренне убеждена, что у меня имеются серьезные проблемы с социализацией.
Эта женщина уже дважды приглашала меня на дурацкие корпоративные вечеринки. В первый раз я проявил вежливость и пришел, безмолвно простоял в углу ровно семнадцать минут, съел ровно три канапе, поскольку они были разложены на подносе с идеальным интервалом в семь сантиметров, что выглядело весьма эстетично и достойно моей позитивной оценки, и сразу после этого по-английски что называется ушел домой. Во второй раз я просто проигнорировал приглашение. Лена почему-то обиделась только после этого демарша, что выглядит довольно запоздалой реакцией. Профессиональная необходимость часто выкидывает с человеческой психикой забавные штуки.
Теперь Лене пришла в голову очередная блажь, будто я обязан прилюдно раскрыться как личность. Глупая женщина не понимает, что я и так каждый день максимально раскрываюсь в качестве автора идеального программного кода. Но, это, видимо, по её мнению, не одно и то же.

Обед наступает ровно в 13:00.
Я всегда приношу еду с собой в контейнерах. И это вовсе не потому, что я жадный, как вы наверняка сейчас подумали. Истинная причина кроется в другом, ведь в нашей корпоративной столовой суп почему-то подают в тарелках совершенно неправильной формы. Овальная и всякая неуместная звездообразная посуда в моем понимании грубо нарушает базовый баланс вселенной. Я многократно и крайне убедительно пытался донести эту простую мысль до заведующей столовой.
Она лишь привычно отмахивалась от меня со смехом.
- Арди, ну у тебя и пунктик на геометрии! - заявила она в последний раз.
На что я совершенно обоснованно возразил ей в ответ.
- Уважаемая, по всем признакам это именно у вас наблюдается нездоровый пунктик на овальные предметы, включая эти тарелки.
Понятно, что после такого обмена мнениями мы с ней больше не  сильно-то и ладили.
После обеда обычно начинается самое интересное.
Я вновь погружаюсь в рабочие субреальности и целенаправленно ищу там системные баги. Для меня этот процесс изнутри выглядит как самая настоящая охота на привидений, с той лишь разницей, что мои привидения написаны с помощью цифрового кода. Сначала я тестирую «Идиллию-88» с ее вечным пляжем и идеальным коралловым песком, затем перехожу в «Готический собор» со свечами, органом и мраком огромных полукруглых сводов, а под конец загружаю субреальность «Провинциальный город, зима». В последней симуляции воссозданы сугробы, скрип снега под ногами и отчетливый, яркий запах мандаринов. Откуда вообще в программном коде взялся запах мандаринов, я не знаю, да это и неважно.
В каждой субреальности я провожу ровно по двадцать минут. Не девятнадцать и не двадцать одну, а строго двадцать, потому что двадцать представляет собой два по десять, а десятка является идеальным числом. Этой цифры вполне достаточно для моего полного душевного равновесия и успешного решения любых задач по отладке сей цифровой субстанции.
Ровно в 16:00 я окончательно выхожу из последнего погружения.
Голова немилосердно гудит, а чип за ухом нагрет как самый дешевый электрический чайник. Я с огромным удовольствием делаю рабочие заметки в аккуратном блокноте. В настоящем, бумажном, хрустком блокноте, потому что любые электронные файлы на моем устройстве может с легкостью прочитать Немезида. В то описываемое время я еще не создал Немезиду, но уже отчетливо предчувствовал ее неизбежное появление в моей жизни.
В 17:30 я наконец-то ухожу домой. Я снова пробираюсь через ту самую боковую дверь, чтобы случайно не столкнуться на выходе с Колей. Сам Коля к этому часу обычно уже сдает смену и уходит, но его собака Рекс, как выяснилось на практике, умеет самостоятельно открывать двери и напрягать прохожих с не меньшей силой, чем ее владелец. Я понятия не имею, как именно животное это делает, и, честно говоря, совершенно не хочу знать.

Вечер приносит с собой стандартный синтезированный ужин под очередной заурядный сериал про жизнь в двадцать втором веке.
Это выглядит по-настоящему смешно, ведь авторы из двадцать второго века искренне думают, будто мы сейчас живем в классической антиутопии. На самом же деле мы прочно увязли в намертво забетонированной норме. Утопия представляет собой мир, где абсолютно все счастливы, норма является состоянием, когда никто вокруг не жалуется, а антиутопия это просто неприемлемый даже для банальных пояснений хаос. При всем этом я уж точно ни на что не жалуюсь. Я просто бесстрастно фиксирую реальность, записывая все подряд или выхватывая самое ключевое.
Перед сном я, подобно окончательно зарапортовавшемуся трудоголику, принимаюсь настраивать погоду в парке. Разумеется, не в реальном городском парке, а в популярной субреальности «Центральный парк», которую корпорация «Экзистенция» весьма успешно продает массовому потребителю под рекламным лозунгом как отдых на дикой природе без комаров.
Текущие погодные параметры в симуляции выставлены на отметке плюс двадцать три градуса, легкий ветерок и минимальная облачность две десятых. Это невыносимо скучно. Я решительно сдвигаю ползунок настроек на плюс девятнадцать, добавляю густой туман и плотный влажный запах мокрых осенних листьев. Психологическая плотность пространства мгновенно повышается на семь сотых балла. Получилось хорошо. В этот момент я чувствую мимолетное приятное удовлетворение, которое является, пожалуй, единственным доступным мне человеческим чувством.
Ровно в 22:47 я ложусь спать. Да, выбор времени неизменен, потому что сорок семь является моим священным простым числом, также и потому, что завтра в этом мире снова наступит новый день. И я опять буду бесконечно тестировать чуждые мне субреальности, виртуозно избегая встреч с Колей и его хвостатым другом, скрупулезно считать сантиметры между канапе на подносах и втайне мечтать о том, чтобы однажды вся эта цифровая система сгорела к чертовой матери.
Но подобные мысли остаются всего лишь бесплодными мечтами. Настоящая реальность это только программный код, а любой код необходимо ежедневно отлаживать. Это правило работает даже в том случае, если пресловутым кодом являешься буквально ты сам.


Три кита, на которых стоит ад, или Как корпорации делят рай
(В которой я объясняю, почему человечество добровольно продало свободу за стабильность, а потом удивилось, что стабильность оказалась скучной)

Вы думаете, в 2150 году миром правят правительства? Что нами руководят пресловутые президенты, громогласные парламенты и противоречивые законы? Наивные.
Правительства существуют по-прежнему, но их власть настолько же велика как примерно у декоративной подушки на диване. Думка вроде есть, а толку ноль.
Настоящие хозяева жизни уже упоминавшиеся в моем рассказе три гигантских мегакорпорации с короткими и хлесткими названиями «Экзистенция», «Генезис» и «Нексус».
Они поделили мир между собой словно огромный бисквитный торт, который никто и никогда не заказывал, но все постоянно, давясь, жуют.
Формально эти гиганты конкурируют. Неформально они всегда договариваются за закрытыми дверями, при том их капитаны пьют самый настоящий кофе, самый дорогой, из зёрен, которые растут в самой что ни на есть реальной почве и попутно решают, кому достанется очередной кусок рынка.
Моя работа на «Экзистенцию» ни в коей мере не связана с тем, что я безоговорочно верю в их миссию. Просто они платят вовремя и не требуют лишний раз улыбаться.
***
Экзистенция. Фабрика снов. «Реальность - это опция».

Гигантская корпорация под названием Экзистенция по праву считается не только самой юной из великой тройки мировых конгломератов, но и фантастически богатой.
Здесь в промышленных масштабах выпекают новые субреальности и штампуют сложнейшие нейроинтерфейсы.
Если вы уже обзавелись изящным кремниевым нейрочипом за правым ухом, а вы определенно им обзавелись, ведь иначе вы бы физически не смогли воспринимать эти строки, то вы неизбежно платите им дань. Это никогда не происходит явным образом через прямые переводы, но ваши условные монетки-баллы утекают к ним через скрытые подписки, через завуалированные государственные налоги и через каждый пожертвованный им час, безвозвратно проведенный в зыбком виртуальном мареве.
Их официальный лозунг гласит, что реальность является всего лишь опцией.
В этом утверждении они, без всякого сомнения, чертовски правы.
Зачем вам терпеть капризы настоящего ледяного дождя и рисковать лодыжками на обледенелом асфальте, если можно приобрести по вполне разумной цене субреальность «Осенний парк» с безупречным, концентрированным сырым ароматом прелой листвы и без малейшего риска подхватить банальную простуду или промокнуть.
Зачем вам тратить силы на непредсказуемый настоящий секс, если в каталоге всегда доступен «Любовный сценарий» версии два ноль. В старинной киноленте конца двадцатого столетия, по моим воспоминаниям, актеры Буллок и Сталлоне неуклюже пробовали заниматься чем-то отдаленно похожим, однако «Экзистенция» в середине двадцать второго века способна предложить вам нечто несравнимо более глубокое, чувственное и изощренное.
Зачем вам испытывать подлинную человеческую боль, если... впрочем, изысканную боль они тоже давным-давно научились выгодно продавать. Ее поставляют исключительно особым клиентам со специальной премиальной лицензией.
Могущественная «Экзистенция» раскинула свои бесконечные города-ульи далеко и высоко. У корпорации есть собственные свирепые полицейские в субреальностях и свои карманные суды в тех же цифровых мирах.
Если вы дерзнули нарушить незыблемые правила корпорации, вас никто не станет запирать в тесную физическую тюрьму. Вас попросту тотально что называется забанят.
Подобный бан в мире, где более восьмидесяти трех процентов человеческой жизни безвозвратно протекает внутри искусственных симуляций, равносилен мгновенной смерти. Ее едва ли можно назвать физической гибелью, но с некоторой натяжкой ее допустимо окрестить абсолютной социальной аннигиляцией. При этом она является гарантированной и неотвратимой, ведь вы с разной степенью стремительности превращаетесь в блеклого, невидимого призрака, которого отныне никто и никогда на этой планете больше не заметит.
Я же на этом празднике жизни всего лишь педантично тестирую их готовую продукцию. Невероятно скучная и монотонная работа.
Однако кто-то ведь должен ежедневно проверять, чтобы их глянцевый цифровой рай не имел досадных багов.

Генезис. Воскресители и садовники. «Природа - наш исходный код. Мы лишь компилируем».

Могущественная корпорация под весьма звучным и претенциозным именем «Генезис» представляет собой совершенно иную стихию, ведь сфера их абсолютного влияния целиком сосредоточена вокруг передового биотеха, безупречного клонирования и глобальной экологии.
Если амбициозная «Экзистенция» неустанно возводит свои только в теории эфемерные виртуальные миры, то коллектив компании с прагматичным набором миссий «Генезис» методично и рационально реставрирует угасающий прежний дикий реальный мир.
Именно эти биологические титаны когда-то до последнего грамма очистили бескрайние океаны от удушающего все живое пластикового мусора. Именно их ученые триумфально вернули огромных лохматых мамонтов в бескрайнюю заснеженную тундру Сибири и вновь заселили легендарную стеллерову корову в соленые глубины океанских вод. Зачем они совершили последнее, остается загадкой, но, впрочем, вполне понятной на самом деле. Очередной масштабный туристический аттракцион, однако никто ни на что публично не жалуется и не сетует, даже если им это и кажется противоестественным, потому что широкой публике по большому счету глубоко все равно.
Именно в стерильных лабораториях «Генезиса» окончательно побеждают те страшные недуги, которые еще век назад высокомерно считались абсолютно неизлечимыми.
Коварное заболевание, жупел двадцатого века, тот самый жуткий рак на планете теперь полностью повержен, а вслед за этим процессы биологического старения организма существенно замедлены.
Банальная, но непредсказуемая простуда все еще изредка омрачает наши будни, между тем над ее искоренением неустанно трудятся лучшие умы, причем этот процесс продвигается с весьма переменным успехом, видимо в какой-то в зависимости от актуальной политической повестки.
Однако в грандиозных делах блистательной корпорации «Генезис» есть и своя зловещая темная сторона. Верхушка компании просто с маниакальным рвением патентует любые живые гены. Если вам посчастливилось родиться с какой-либо уникальной природной мутацией, которая делает вашу плоть невероятно устойчивой к смертоносной радиации, юристы «Генезиса» незамедлительно предъявят законные права на ваш персональный геном. Они ни в коем случае не станут насильно отнимать ваши драгоценные органы, ведь они вовсе не дикие варвары. Однако они станут методично взимать с вас пожизненный налог за регулярное использование их законной интеллектуальной собственности. И вам действительно придется платить кровные деньги просто за то, что вы умудрились родиться именно таким человеком, с такой генной цепочкой. Это сейчас покажется вам совершенно непонятным и абсурдным, но возможно, несколько позже я подробно вернусь к этой запутанной теме, а пока об этом определенно не стоит распространяться.
Их официальный корпоративный девиз пафосно гласит, что дикая природа является их исходным кодом, а сами они лишь компилируют готовую программу.
Звучит это до крайности поэтично и красиво.
На деле же данное утверждение означает лишь то, что совет директоров единолично решает, каким именно биологическим видам дозволено существовать на земле, а какие обречены на полное забвение. Неуклюжая птица додо благополучно и сыто живет в заповедниках исключительно потому, что восторженным туристам безумно нравится глазеть на ее глуповатый вид. И это является единственной истинной причиной ее воскрешения.
Грозный саблезубый тигр теперь навечно заперт в изолированных резервациях под надежными волновыми куполами, потому что в условиях дикой природы он неминуемо принялся бы лакомиться неосторожными зеваками. Назойливых комаров, к примеру, генетики и вовсе не сочли нужным возвращать к жизни после великого мора двадцать первого века. И это решение видится мне абсолютно правильным и взвешенным.
Любые комары в моем понимании олицетворяют чистейший биологический хаос.
Признаться честно, я искренне и всей душой не люблю «Генезис», ведь от всех их сотрудников и офисов за милю разит приторной синтетической травой.
Хотя здесь справедливо сделать одну важную оговорку, ведь их фирменные искусственные пирожные со спелой вишней по праву считаются лучшим лакомством на всем современном цивилизованном рынке. Эта вишня на вкус кажется совершенно настоящей, пускай она и выращена в стерильной стеклянной пробирке, но ее сочный аромат мгновенно переносит меня в беззаботное детство. Точнее сказать, в далекое детство моего прапрадедушки. И вы только не подумайте, будто я тут прямо-таки изливаю вам какие-то свои бесконечные жалобы и ворчу как старик.
***
Нексус. Энергия, движение и холод. «Пока мы движемся - мир жив».

Монументальный конгломерат под коротким именем «Нексус» по праву признан самой почтенной и старейшей корпорацией на этой планете.
Прожженные дельцы из их центрального офиса единолично контролируют выработку энергии, весь планетарный транспорт и сложнейшую криогенику.
Если вы совершаете перелет на настоящем самолете, который можно потрогать руками, а не внутри иллюзорной цифровой симуляции, то вас гарантированно везет тяжелая машина «Нексуса».
Когда вы привычным жестом включаете яркий свет в своей унылой квартире, в этот момент бесшумно гудят их исполинские станции выработки энергии. Если же вы решите погрузить свое бренное тело в ледяной анабиоз на любой срок своего жизненного периода, вас бережно примут в свои силиконовые объятия именно их герметичные криокамеры.
Руководство «Нексуса» последовательно не любит тратить миллионы на кричащую рекламу своего бренда.
Они давно уподобились привычному для всех городскому роботу-сантехнику. Пока трубы исправно функционируют, вы о нем даже не вспоминаете. Однако стоит случиться масштабной коммунальной аварии, как вы воскрешаете его пахучий образ с тихим содроганием и незамедлительно оформляете срочный вызов.
Их официальный лозунг высокопарно гласит, что пока они продолжают движение, этот мир остается живым. Звучит это изречение довольно скучновато, вяло и излишне самоуверенно, но на практике оно работает невероятно эффективно и весьма эффектно.
Именно инженеры «Нексуса» в свое время монтировали высокотехнологичные криокамеры для моей будущей Немезиды. Хладнокровные дельцы корпорации при приеме заказа не задали мне ни одного лишнего вопроса. Им щедро заплатили, и они молча выполнили свою работу без пространных моральных экзерсисов и без каких-либо душевных сожалений, явив собой идеальных партнеров для планомерного созидания как персонального так и коллективного ада.
Я откровенно не люблю «Нексус» за их леденящее деловое безразличие, однако безгранично уважаю эту структуру за маниакальную точность. Их скоростные поезда всегда прибывают на перрон по строгому расписанию с погрешностью не более одной секунды, что я лично неоднократно проверял по своим карманным хронометрам.
***
Деление мира. Богатые, бедные и я.

Жестокое деление нашего мира строится по простой схеме, которая включает в себя касту богатых, массу бедных и сравнительно небольшое число таких как я.
Современные корпорации безжалостно делят между собой не только сферы влияния на рынке, но и живых людей.
Существуют баснословно богатые граждане, коих на земле насчитывается ничтожно мало. Они безвылазно обитают в премиальных мирах Экзистенции, представляющих собой элитарные субреальности с абсолютным совершенством во всем. Там всегда царит безупречная погода, подается изысканная еда и встречаются исключительно благовоспитанные люди. Даже окружающие запахи вызывают у тамошних обитателей только приятные эмоции. В тех краях вы никогда не почувствуете удушливой гари или резкого озона, и там не сыскать даже аромата дикой лаванды без предварительного специального запроса. Лаванда в этой системе координат является редким исключением из общих правил, ведь ее капризный запах терпят исключительно ради высокого эстетического престижа.
Богачи годами физически не выходят на грязную городскую улицу, ведь в этом нет ни малейшего практического смысла, поскольку внутри рафинированной субреальности жизнь протекает намного краше и безопаснее.
С другой стороны баррикад находятся бедные люди, и их на планете великое множество. Они вынуждены довольствоваться грошовыми субреальностями со множеством системных багов, с крайне низкой психологической плотностью и беспросветной скукой внутри симуляции. Их персональные миры унылы и серы, как необработанный бетон, а виртуальные персонажи постоянно заикаются, нелепо ходят сквозь монолитные стены, теряются в пространстве и глупо блуждают на ровном месте.
Дешевые чипы бедняков немилосердно греют кожу за ухом и полностью разряжаются буквально за три часа работы, но эти люди тоже никогда публично не жалуются на судьбу. Они либо слишком глубоко привыкли к подобному скотскому положению дел, либо попросту разучились изливать душу, поскольку прекрасно понимают, что в конечном итоге любые возмущения встанут им слишком дорого.
Между этими полюсами балансирует так называемый средний класс, к которому обычно причисляют так называемых офисных белых воротничков, вроде рядовых инженеров, опытных врачей или школьных учителей.
Я со всей очевидностью отношусь именно к этой промежуточной категории.
В нашем распоряжении имеются вполне сносные субреальности, качественные нейрочипы и нормальная пища. Еда в основном является синтезированной, однако мы вполне способны позволить себе купить настоящие природные продукты раз в неделю или даже несколько чаще.
У нас предсказуемо нет роскошных океанских яхт и личных реактивных самолетов, зато у нас в избытке есть стабильная работа, кабальная ипотека и хрупкая надежда на то, что завтрашний день окажется не хуже сегодняшнего.
Средний класс в этом городе олицетворяю я сам, владеющий семью абсолютно одинаковыми свитерами, ярко-красной кружкой из любимой субреальности, старым блокнотом, который недавно трагически сгорел, и новым блокнотом, который теперь восхитительно пахнет свежей типографской краской.
Мы вовсе не нищие, ведь наши доходы позволяют регулярно покупать настоящий ароматный кофе, но мы и не богаты, так как не можем выкупить себе субреальность полностью без раздражающих багов. Мы представляем собой серую, но часто довольно непредсказуемую реактивную зону, которая по своему оттенку точь-в-точь похожа на мои повседневные свитера.
***
Законы, деньги и запахи.

Все современные законы на планете пишутся исключительно под алчные корпоративные интересы, и этот факт давно уже ни для кого не является тайной.
Если Экзистенции срочно требуется, чтобы хищение чужой виртуальной собственности или копирование квантовых следов каралось регуляторами в разы строже, чем банальный грабеж в физическом мире, то соответствующий закон принимается мгновенно и без лишних дискуссий.
Если Генезису необходимо, чтобы независимое биомолекулярное клонирование человеческих организмов было тотально запрещено для всех, за исключением их собственных секретных орбитальных экспериментов, то нужный правовой акт утверждается в тот же вечер.
Если Нексусу выгодно, чтобы глубокая криогеника и долгосрочный квантовый анабиоз полностью освобождались от любого государственного налогообложения, то новые фискальные правила вступают в силу без малейших задержек.
Формальные правительства на земле все еще номинально существуют, однако они чертовски напоминают нашего бессменного Колю-охранника, ведь они лишь создают видимость, будто пристально вглядываются в подобные тёмные делишки.
На самом же деле министры и чиновники круглосуточно смотрят исключительно на мерцающие голографические экраны своих персональных терминалов и стараются не замечать ничего вокруг. У этих блеклых политических структур не осталось ни капли реальной власти, а в их распоряжении имеются лишь старомодные цифровые бланки с криптографическими печатями и огромное количество фальшивого пафоса. Этот пафос неуловимо напоминает мне едкий запах дешёвого химического освежителя воздуха, который люди активно распыляли повсюду около ста лет тому назад.
Любые финансовые средства в середине двадцать второго века стали сугубо цифровыми.
В обиходе властвуют трансграничные кредиты, децентрализованная криптовалюта и внутренние бонусные баллы конкурирующих конгломератов.
Я уже физически не помню, в каком именно десятилетии в последний раз держал на ладони настоящую металлическую монету. Тем не менее, циркулирующие в сети деньги все так же отчетливо пахнут.
Только теперь этот запах исходит не от ветхой бумаги, а от липкого человеческого страха.
Речь идет о повсеместном страхе внезапно остаться без ежемесячной подписки на жизнеобеспечение, без обновленного нейрочипа за ухом или без привычной субреальности. Этот парализующий страх корпорации расчетливо продают населению в качестве дополнительной скрытой услуги, идущей в неизбежную нагрузку к любому пакету услуг.
Я исправно отчисляю автоматические налоги, регулярно заказываю синтезированную пищу и покорно оплачиваю базовую подписку на сервисы Экзистенции, ведь это критически необходимо для моей текущей работы, пускай корпорация частично и компенсирует мне эти расходы.
Мои личные сбережения не имеют ощутимого запаха, они просто бесшумно исчезают с виртуального счета. Их таяние напоминает мне участь тех несчастных людей, которых навсегда усыпила и растворила в себе окружающая нас серая нормальность. Происходит это исчезновение абсолютно беззвучно, чисто и предельно экологично.
Что же касается тех немногих, кто до сих пор так и не выбрал для себя конкретный социальный класс.
Сейчас, на пороге грядущих событий, я уже сам доподлинно не знаю, к какой именно категории граждан мне следует отнести себя.
Особенно после всего того кошмара, о котором я и затеял этот долгий письменный рассказ.
Да, я по-прежнему далеко не богат, у меня до сих пор нет доступа в элитарный премиум-мир.
Однако я и не нищенствую, ведь у меня есть стабильная работа в лаборатории и утренняя чашечка подлинного кофе с живописной плантации в субтропиках.
Но одно можно утверждать с абсолютной математической точностью, ведь отныне я являюсь стопроцентным изгоем. Я стал тем самым человеком, который своими глазами увидел гнилую изнанку глобальной цифровой системы и больше физически не способен закрывать глаза на этот ужас.
Большие корпорации безжалостно делят между собой этот хотя и стерилизованный, но по-прежнему израненный мир.
Однако они при всем своем могуществе не способны разделить человеческую боль, ведь боль по своей природе абсолютно универсальна.
У баснословных богачей она стоит колоссальных денег, транслируется с безупречным объемным звуком и обладает высочайшей психологической плотностью в нейросети. У нищих бедняков она является дешевой, изобилует раздражающими и порой совершенно издевательскими багами, тошнотворной скукой и хроническим дефицитом когнитивных ресурсов.
У представителей моего собственного среднего класса эта боль окрашена в ровные серые тона старинной художественной гризайли.
Тем не менее, любая боль всегда неизменно остается болью.
И созданная мной Немезида в конечном итоге ох как наглядно это продемонстрировала.
Каждому мыслящему существу в этой вселенной рано или поздно достанется своя справедливая доля страданий.
И она окажется идеально симметричной и бесконечной.

Продолжение: http://proza.ru/2026/04/06/619