Умный задумается, мудрый не осудит

Ангелы, посланцы Бога, прилетают на помощь к человеку у которого помыслы светлы, сердце мудро, а душа бесхитростна.
Помни это.

      Моё имя Василий. Мне много лет, но интереса к жизни я не теряю: с помощью ИИ сочиняю песни на стихи  собственного сочинения, участвую в чемпионатах по компьютерному многоборью, обзавёлся собственным каналом в Дзене.
 В  первой части канала я пишу, о загадочных знамениях, о паранормальных явлениях, о снах, которые «в руку». О том во что и я, если бы это не со мной было, не поверил бы.   
Читая мои откровения, ты, мой читатель, счёт в твоём банке не пополнишь, но вспомнишь, что количество морщин на лице человека не след трудно прожитой жизни, а след жизни прожитой  в тоске и унынии.  А этого Творец мироздания ох, как не любит!
Подпишись и я, в других частях моего канала «Чтобы быльём не поросло»  расскажу тебе такое, о чём и историки не знают, и писатели пока что ничего не написали.
Свет разума или  знак святости?
Виденье нимба над головой Малики - сотрудницы финотдела,  меня не  удивило и не озадачило. Я только подумал: нимб над головой  девушки от того, что  во время умственной работы её мозг, напрягаясь, светится.
Шёл третий год моей  моей срочной службы в СА , вдруг, телеграма: " Мама в реанимации!" Мне предоставили краткосрочный отпуск.
В кабинете двое: я  и Малика, занятая заполнением проездных документов для меня.  Все мои мысли  были о моей больной маме. А девушка? А девушка вся целиком и полностью погружена в расчёты моих суточных, проездных и всего прочего. В кабинете тихо: сверчки не трещат, мухи не жужжат. Вокруг головы девушки, склонённой к бумагам,  тихое мерцание света . Наподобие нимбов вокруг голов божьих угодников с иконостаса  моей бабушки.  С той только разницей, что нимб на иконах  недвижим, а над головой Малики постоянно мерцал и менялся в цвете.                Как только Малика оторвала свой взгляд от бумаг, нимб исчез.
 Кто - нибудь из вас, господа блогеры и блогеши, может сказать мне - что я видел: свет разума или знак святости над головой праведника?      

Сподобился
 Моя бабушка Аксинья говорила , что у меня есть мой ангел хранитель. И это оказалось правдой.

У нас, у меня и моего дедушки Павла, было одно общее дело -рыбалка. А вот интересы были разными: мне нравилось рыбу удить, а Павел Дементиевич ловил её  сетью.  Как только наша речка Каменка, после весеннего паводка, входила в свои берега,  у нас  с дедушкой начиналась путина.   
В первое время  после схода снега земля  ещё стылая, никакой живности пригодной для насадки на крючок в ней нет.  Поэтому  ранней весной  моё участие в добыче пропитания  семьи было  пассивным. Перетянул, с помощью бичёвки, сеть через русло речки, и всё - гуляй Вася.   
В то, не забываемое, для меня, утро к месту установки сети я  мог попасть только через мост. За мостом была колхозная конеферма. Одна из стен ограды её двора выходила на берег речки. Между водой и стеной оставалось пространство настолько узкое, что дедушка, опасаясь за моё благополучие, велел мне идти в обход конефермы. За конефермой шли подворья наших односельчан.     Обойдя их и миновав, располагавшийся за ними пустырь, я вышел на берег Каменки.
               
 Дедшка один конец бичёвки привязал к сети, другой, свернув его в клубок, перебросил мне.
Количество поплавков сети нырнувших под поверхность воды свидетельствует о количестве рыбин запутавшихся в её ячейках.   Но это входило в круг интересов не моих, а дедушки. Поэтому я, уласканный лучами весеннего солнца, заснул.

Кто -то,  легко и бережно, коснулся моего темечка. И сказал: - Вася, спать на сырой земле не годится - заболеешь.  Всю мою сущность заполнила такая благодать, которую я  и теперь описать не могу.
Открываю глаза - рядом со мной никого нет. Шагах в десяти от меня белеют чьи-то ноги. Не в полную их длину, а только  икроножные мышцы, то есть, часть ног от пяток до коленей.                И уходят ноги в сторону той узкой полоски берега, по которой и мне - то,  мальцу - заморышу, ходить было рискованно.

Дедушка Павел находился от меня на расстоянии вытянутой сети , то есть на дальше пятнадцати метров, я спросил его: - Кто разбудил меня? Дедушка ответил: - А кто? Никого не было.                Я никого не видел.
Бабушка моя, Аксинья Ивановна, говорила, что  своего ангела хранителя видеть может только тот, кто сам чист и непорочен, 
что наше сквернословие, для ангелов, зловонно и отвратительно так же, как для  нас зловонна и отвратительна блевотина.
 
 Ангела хранителя моего я больше ни разу не видел,  но предупреждения о грозящей мне опасности я от него и по сей день получаю.
Уважаемый мной, многоумный мой читатель, если ты в рассказах, подобных этому находишь пользу для себя, или  в тебе проснулся интерес к моей бывальщине, подписывайся на мой канал     и ставь лайк. Потому, что, как сказал Алексендру Пушкину, монах , его попутчик: - и малый труд должен быть оплачен.


Абсурд  или шестое чувство?

Если почудилось, то почему сбылось.
1954 -й год. Для того, чтобы совершать вояжи за пределы нашего районного образования мне нужен был паспорт. На оформление «Серпастого - Молоткастого» ушло двое суток.  В райцентре Ташла жил у родственника. В межкомнатном переходе на стене зеркало. Гляжу в него - любуюсь красотой моей курчавой шевелюры.
 И, что такое!?
 В зеркале отражение стены, расположенной позади меня, покачивается, делает движения , такие как мы делаем ладошкой желая доброго пути близкому нам человеку. Оборачиваюсь  - стена как стена и падать не собирается. Снова гляжу в зеркало -качается, оборачиваюсь - стена  не колышется.
-Ну вот и всё, Вася, - подумал я, - Ташла попрощалось с тобой навсегда.

Если почудилось, то почему  я всегда попадаю в Ташлу только тёмной ночью, когда ни зги невидно. А теперь -то, в мои годы, если, даже, и выпадет счастье подышать благодатным воздухом малой родины, Ташлу я всё равно не увижу, потому как, зрение у меня теперь такое, как будто его и вовсе у меня нет.    

Криница волшебной водицы      
В юго - западной части Оренбургского края струятся воды степной речки Каменки. Речки - няньки детворы когда - либо рождавшейся в мазанках жителей села Бурёнино.   
На правом берегу Камнки  - большая ольховая роща. Через рощу тропинка, протоптанная жителями села - лет за сто до моего рождения. И там, в глубине рощи, рядом с тропой - родник чудодейственной силы. 
Сенокосная пора, солнце в зените, руки, ноги твои налиты свинцовой тяжестью. Сделаешь кружку, из листа рядом растущего лопуха, зачерпнёшь родниковой водицы: глоток, другой и голова твоя свежа, и руки - ноги твои как новенькие.

Обстоятельства жизни приезжать мне в Бурёнино, чаще одного раза в десять лет, не позволяли. Но каждый раз праздник встречи моей с родиной  начинался с паломничества в ольховую рощу, с преклонения колен перед её, священным для меня, источником.  В обратный путь без канистры наполненной его водой я не пускался.
И вот однажды, в день моего отъезда из села, во время  свершая прощального обряда омовения, неожиданно для меня самого, я зарыдал. Да так громко, как я и в детстве не плакал.        И я понял тогда, что из этой криницы водицы мне больше не пить!

          Прощальный звон            
В стародавние времена, в пору, когда Бурёнино было ещё только хутором, в трёх верста от него, речку Каменку перекрывала платина водяной мельницы. Потом во время паводка платину смыло, размыло и канал для сброса излишков воды. Получилось два русла и между ними образовался остров.
Каждый год, как только спадали полые воды, мы с моим дедушкой Павлом поселялись на том острове на всё лето. Дедушка ловил рыбу, и косил траву на сено для живности  нашего подворья, а я забравшись в крону вербы оглашал округу истошным криком. «Еге - гей!»- кричал я, сам не зная кому.  «Эй -ей-ей!» отвечало мне эхом пространство. Перекличка наша длилась часами: я кричал «ег-егей», «эй-ей-ей»,- эхом отвечало мне пространство.
   В зарослях краснотала пели соловьи, крякали дикие утки.
Уходило за горизонт красное солнышко, в небе зажигались звёзды. «Пич-пильдык, спать пора, спать пора!»,- кричали перепёлки.    Одним словом, в пору моей жизни в экзотических странах, у меня было о чём ностальгировать.

Возвращаясь в родные края объехать стороной колыбель моего раннего детства, мой сказочный остров, я не мог. Так было и в тот раз: после непристойного рыдания у родника я, по пути в страну постоянного моего жительства, заехал на безвестный географам остров. Вокруг прежняя благодать: крякают утки, трезвонят жаворонки, пустельга, трепеща крыльями, зависла в воздухе. От одного берега острова до другого - море зелёного разнотравия. Набежал вольный ветерок степи. Травы всколыхнулись  и степь наполнилась звоном спеющих колосьев пырея. В этот миг душа моя «не хочу-у-у!», помимо моей воли, прокричала.
На противоположной стороне  реки меня дожидалась маршрутка , заполненная моими попутчиками,  и я уехал.

Колесо истории нас не спрашивает в какую сторону ему катиться. Страну нашу известную миру как Союз Советских Социалистических Республик, не считаясь с  желаниями народов её населявших, развалили. Неурядицы, наступившие после развала страны, надолго лишили нас возможности совершать вояжи за пределы региона нашего постоянного места жительства. Недуг, под название Ностальгия по родине, отравлял моё существование.  Но ведь и после самой жестокой грозы благодать божия возрождается. В Бурёнино меня, за немалые деньги, доставило междугороднее такси. Увы, к роднику пробиться через одичавший лес, без спецсредств, не было никакой возможности.

Остров.
 Того острова, где так странно скорбела моя душа, уже не было: сенокосные угодья поросли кустами чилиги, пыреи и красноталы вытоптан копытами стад принадлежавших новому сословию сёл -фермерам. Вербы тоже не было, только трухлявый пень вонял плесенью на её мете.

А дверью - то кто хлопал?
Иван,  по окончании обучения в техникуме, был направлен,
по распределению,  в город Алмалык. Допуска к выполнению самосмоятелных работ в электроустановках у Ивана ещё нет. Нет и собственного жилья. Живёт у своей родной сестры.
Ивану не спится. Сестра  спрашивает: --Чего это ты то ляжешь, то встанешь, фонариком светишь, что-то ищешь?
-Ищу того, который топает, как лошадь, и дверью на балкон хлопает.
Утром Ивана электротоком убило.
Хочешь верь, хочешь не верь, а я Фомой - неверящим быть не могу, потому, что Иван, царствие ему небесное, был мне братом двоюродным.

В воде не тонул, в огне поджарился.
Разговариваю с человеком совершенно не похожим на моего сына, но я знаю, что это он, мой сын Володька.
О чём говорили? Он мне предлагал ехать куда - то, а я отказывался. Не получив моего согласия сын стал уходить в  незнакомую мне  улицу. Там стоит «полуторка» - грузовичок  снятый с производства ещё до моего призыва в армию. В кузове полуторки вижу три спины каких-то мужиков.
Сын уже с кузова полуторки, на этот раз внятно, предложил ехать с ними.
Тут я замечаю, волос сына закручен в мелкие кудряшки цвета палёной шерсти.
Я отказываюсь Сын уезжает.

Лёссовые почвы чудно как плодородны: воткнул весной в землю прутик, осенью - молодое  деревце. Там, где есть вода...Только вот вода сама собой вверх по склону холма не потечёт. Строим водокачку. Установлены насосы, уложены трубы водовода, подано электропитание. Я начальник электрохозяйства и насосных станций сельхозпредприятия - для запуска в работу нового объекта требуется моё присутствие. Утром еду.

Открываю дверцу шкафа электроуправления, осматриваю: рубильник в верхней части шкафа, пусковая аппаратура в нижней. К монтажу петензий нет. Толкаю рубильник - грохот грома. Пламени, вырвавшегося, из - под  автоматического выключателя, не вижу (чья - то ладонь закрыла мне глаза). Мощный удар раскалённых газов - в лицо. И я лежу  на краю водоёма.

В коридоре районной поликлиники зеркало. Медсестра подвела 
к зеркалу - в зеркале чернокожий мужик: волос его головы цвета палёной шерсти и скручен в мелкие кудряшки.
Все участки кожи, не защищённые одеждой, обгорели. Веки, ресницы,  брови остались неповреждёнными. «Зайчика» я тогда не поймал, Глаза не болели - сетчатку глаз фиолетом не обожгло.

Улицы, на которой стоял грузовик , на самом -то деле в нашем  посёлке городского типа нет, на месте том  ДКа «Золотое яблоко»
стёклами сверкает.
Читатель, поразмысли: чья ладонь  меня тогда от слепоты спасла?

Ну и, как всегда, прошу: подпишись и поставь лайк      


Коли сильный - не бычись, коль богатый - не кичись

Бог, как известно, обделив Квазимоду внешней привлекательностью, наградил его такими достоинствами, которых у других обитателей Парижа не было.

Блаженный Вася
Крепкая, ладно сложенная фигура Васи говорила о том, что Вася мог бы, наравне с нашими старшими братьями, биться с фашистами в рукопашную: колоть гадов штыком, бить прикладом в зубы.               
Под широким черепом его головы недостатков серого вещества быть не могло. Однако Вася был, и в немалой степени, умственно отсталым. Видимо, Бог в его мозгах какую-то извилину процарапал не там, где следовало.

В верховьях степной речки Грязнушки ютится село Благодарное. Несколько ниже её слияния с речкой Каменкой располагается село Чеботарёвка. В Благодарном проживал Вася, в Чеботарёвке — его тётя Катя. Зимнею пору Вася переживал в Благодарном, на лето перебирался в Чеботарёвку, к тётке.
Путь Васи соприкасался с околицей моего села, села Бурёнино. О том, что Вася босыми пятками трамбует шлях,  нас извещал Васин голос. Вася пел. Ни звон комаров над головой, ни жар солнечных лучей на репертуар Васи не влияли. Прежде, чем статная фигура Васи являлась нашему взору, «Ревела буря, гром гремел…» успевало, по крайней мере, раз десять перекатиться через крыши мазанок бурёнинцев.
Пел Вася чисто, без малейшей фальши, точно соответствуя патефонной пластинке. Заслышав басовитый, зычный голос певца, женщины переставали вжикать струями молока в подойники. Мы, разнополая пацанва, частоколом выстраивались вдоль шляха. Наши бабушки и наши дедушки, до той поры пока голос Васи не поглощала ковыльная степь, со своих завалинок не уходили.

Если что-то от чего-то отнимается, то это что-то не исчезает, а превращается в другой вид материи.
В незыблемость этого закона  мы убеждались  первый раз — в начале лета, второй — в первые дни ранней осени.

 Потому что, прощать обиды сладко
При росте метр, с не большой добавкой, весил Степан не на много больше суслика. В армии ни на какое дело, кроме обслуги миномёта не годился.
От удара авиационной бомбы расчёт Стёпиного миномёта увернуться не успел-погибли все. Степана контузило: мозги и нервную систему из строя вывело. Инвалида войны на содержание определили в наш колхоз-колхоз имени Валерия Павловича Чкалова.   
 До призыва в РККА Степан Тупиков увлекался прыжковой гимнастикой. Теперь в нём не было ни ума, ни силы. Наши сельские хулиганы, подростки лет шестнадцати, забавы ради, поставят вниз головой, скажут: "Стоять, Степан!" и отойдут в сторонку — потешаются. Так и торчит Степан посреди улицы вверх ногами, пока кто-либо из взрослых не вернёт его в нормальное положение.               
 ….Однако во время припадков бешенства сила  в нём появлялась. Завалит, бывало, какую зазевавшуюся бабёнку наземь, приставит нож к горлу, кричит: — зарежу, так твою мать! Баба визжит, отбивается — бабе страшно.  Нож маленький, перочинный, но Степан -то безумный может и в самом деле дырку в горле сделать. Одним словом, женщины и дети боялись Степана пуще лешего, жившего в ольховой роще.               
….Склоны увалов, меж которых располагается село Бурёнино, покрыты супесчаной почвой. На таких почвах получаются отменные арбузы. Охранять бахчи поручали деду Садовникову. Но детей в сёлах в те годы было не меньше, чем мух в коровниках, деду одному справиться с ними было не под силу. Зная дурную славу Степана, дед брал его себе в помощники. Когда Степан находился на бахче (а он был там неотлучно), пацаны бахчу обходили стороной. Дед мог из своего шалаша  всё лето не вылезать                …
           .К  моей тётушке Ефимии из Ташлы приехал внук, Колька  Кроме дедушки Павла, у меня был ещё дедушка Фёдор--отец моей мамы. Кольке он приходился прадедушкой.  Фёдор Иванович жил в самом дальнем конце села. Огород у него был полон разных вкусностей: смородина, малина, крыжовник. Самая сладкая морковка тоже была в его огороде. На моё предложение, наведать дедушку Фёдора,  Колька согласился.
            Дорогу к дедушке мы почему-то выбрали ту, которая пролегала за крайними избами села. Получалось так, что по правую руку от нас — село, по левую — увал с бахчой.               
Две недели назад, возвращаясь с прополки, я приметил, метров на 30 ниже бахчи,  арбузный кустик с двумя маленькими арбузятами на нём. Когда мы шли к дедушке Фёдору, у меня появилось желание посмотреть, на сколько арбузята успели вырасти.. Колька глянуть на те зародыши арбузов не отказался.
Самого степана мы не видем.  На фоне синего неба, мы видим его  дубинку . Возвышаясь над белёсыми соцветиями ковыля, дубинка перемещается то в правую, то в левую сторону. Степана мы боимся, но любопытство сильнее страха.
От окраины села до самой бахчи  кто-то проложил плугом борозду. Легли, значит, мы в ту борозду, ползём. Колька впереди — я следом. Мы не видим Степана, Степан не видит нас. По дороге с бахчи идут три женщины, они нас видят хорошо. Слышу, одна дурёха кричит: "Степан, вон они!". Я поплотнее вжался в борозду, но вдруг увидел голые Колькины пятки, пролетающие надо мной. Хотел окликнуть Кольку, поднял голову, а Степан — вот он! В каких-нибудь десяти шагах от моей головы.               
…Бежал я… быстрей, чем снаряд выпущенный из рогатки.. Ни камней, ни канав на своём пути  не видел, свиста ветра в ушах не слышал, земли под собой не ощущал. Не ноги несли меня — крылья страха уносили от неминуемой гибели.  Степан настигнуть меня, десятилетнего мальца, не может,  зато его матерщина  летит через мою голову и липнет на загривке Колькином. Слышу, вместе с матом Степана, через мою голову летит и его шишкастая дубина.  Не на много успел я отбежать, пока мой преследователь подбирал свою пужалку.                — Стой туды-т твою мать! — заорал Степан. Обдав ветром мою короткостриженную голову, дубина летит  под колени Кольке. Но Колька бегает быстрее, чем летают дубинки. 
        Вот уже и крайняя изба —изба Дорошенковых. Около избы толпятся женщины.               
— Стой! — гаркнул Степан, и я, как кролик под гипнозом удава, замер на месте.               
….Дубинка Степана, ударом в плечо, свалила меня на землю. Рухнул, словно трава,  срезанная косой моего дедушки Павла. Женщины  рядом, но подойти боятся. Я слышу их голоса: "Стой, Степан! Брось, Степан!". Женщины Степану не указ.. Дубина плясала по моему телу, будто матрос на палубе корабля отбивал «яблочко»:  в спину, в плечо, в спину, в голову сыпались её удары. Боли я не чувствовал, визжал больше от страха.               
Краем глаза вижу — приближается дед Алейников с длинной палкой. Деда Степан послушался и ушёл на свою бахчу. Его там нашли подростки. Лежал Степан на бахче со ртом, забитым пеной.  С ним всегда так бывало, когда он нервничал.            
   …Визжать я перестал сразу же, как только Степан повернулся ко мне спиной. Теперь я  думал  о том, как мне явиться домой. Шишмаки, полученные от дубины, красовались по всему телу. На темени сидела бульба, не помещавшаяся под ладошкой — не заметить её моя мать никак не могла, а заметив, могла ещё и от себя добавить. ..Время было предвечернее, стадо коров возвращалось с пастбища. В стаде был свирепый бугай — бык-производитель. В голову пришла счастливая мысль: скажу мамке, что это бык так меня побудал.               
 …Конечно же, мамка мои украшения заметила, но слушать  объяснений не стала.   Она спешила в очередь на сепаратор. Молоко сепарировали на соседней улице - у Завражиных.
Бросив на пол тулуп дедушки Павла,  распластав на нём моё, потоптанное дубиной, тело, закрываю глаза.
Вдруг,  с треском, чуть не слетев с петель, распахивается  дверь. В дверном проёме возникла, не моя застенчивая,  затурканная колхозным начальством  мамаша,  передо мной стояла тигрица. В её округлившихся  глазах  смешались тревога, ярость и безграничная  любовь к умирающему дитяти. В напряжённом теле чувствовалась готовность к схватке хоть с самой смертью.                …                .

У Завражиных, оказывается,  мамку спросили: "Феня, твой сын  дома?". И рассказали о моём общении с безумным Степаном. Мамка, оставив очередь, ринулась спасать сыночка. Если бы ей по пути встретился Степан, она бы в тот момент из него рыболовный крючок сделала. Но теперь,  увидев меня в добром здравии, быстро успокоилась. И, не выслушав моей версии, вернулась в очередь на сепаратор.               
По окончании войны в Москве объявился человек, заявивший, что это он Степан Тупиков, а тот, что в Бурёнино страдает от увечья, — его брат Юрий.               
 Через пару месяцев, тот, московский, "Степан" приехал и забрал нашего Степана в Москву. На лечение. Только наш Степан до Москвы не доехал, где-то под Куйбышевым свалился с баржи и утонул в Волге.               
Услышав эту новость я позлорадствовал: мой обидчик наказан. Через два дня мне стало Степана жалко.   И я его простил. А простив Степана я и сам почувствовал облегчение— словно с сердца скорлупа спала. Ощущение: будто карамельку в рот положили.