Не у меня, не у тебя у них Осипа Мандельштама

   «Не у меня, не у тебя  – у них…» Осипа Мандельштама.

    В декабре 1936-го года О.Э. Мандельштам написал стихотворение:

             Не у меня, не у тебя — у них
             Вся сила окончаний родовых:
             Их воздухом поющ тростник и скважист,
             И с благодарностью улитки губ людских
            
             Потянут на себя их дышащую тяжесть.
             Нет имени у них. Войди в их хрящ —
            
             И будешь ты наследником их княжеств.
             И для людей, для их сердец живых,
             Блуждая в их извилинах, развивах,
             Изобразишь и наслажденья их,
             И то, что мучит их, — в приливах и отливах.
            
                9 – 27 декабря 1936 года
   
    Это произведение примечательно тем, что в нём не названо то явление, предмет, сущность  (называйте как хотите), о котором в стихотворении говорится,  – так, в общем-то, простое стихотворение оказалось  «одним из наиболее «темных стихотворений» позднего О.Э. Мандельштама» (М.М. Гельфонд  «Не у тебя, не у меня – у них…» О.Э. Мандельштама: опыт прочтения»)
Когда Н.Я. Мандельштам справилась у мужа: «Кто это они? — спросила я,— народ?» «Ну нет,— ответил О. М.— Это было бы чересчур просто»... Значит, «они» — это нечто, существующее вне поэта, те голоса, та гармония, которую он пытается уловить внутренним слухом для людей, «для их сердец живых»… (Н. Мандельштам «Воспоминания»)

    М.Л. Гаспарову, толковавшему «Оду к Сталину» О. Мандельштама подсказка О.Э. Мандельштама, что это не народ,  не важна (в концепцию не вписывается), Гаспаров лучше Мандельштама знает, о чем писал Мандельштам:

    «Это ощущение народа через язык, через грамматику идет от стихотворения  9—27 декабря 1936 — «Не у меня, не у тебя — у них/  Вся сила окончаний родовых... <…> (Сложность, видимо, в том, что народ здесь двоится: это и предки, ставшие безымянным «хрящом», дающим язык поэту, это и потомки, для которых говорит поэт.)»
 
           (М.Л. Гаспаров «О. Мандельштам: Гражданская лирика 1937 года»)
               
                *   *  *
               

    Недавние обращения к стихотворению «Не у тебя, не у меня – у них…», предпринятые М.М. Гельфонд («Не у тебя, не у меня – у них…» О.Э. Мандельштама: опыт прочтения») и Ф.Б. Успенским («Научная поэзия» Осипа Мандельштама – 2»)  удовлетворительного ответа, о чем  Осип Эмильевич написал свое стихотворение, тоже не дали.

    «Опыт прочтения» М.М. Гельфонд (М.М. Гельфонд отчего-то поправила Осипа Эмильевича, поменяв местами «не у меня» на «не у тебя») привел к тому, что:

    «Все приведенные параллели, возникающие при чтении ассоциации и возможные источники стихотворения – при несомненном их различии – кажется, сходятся в одном. Они фиксируют важную переломную точку, в которой совершается или категорический отказ от общего с другими людьми пути (именно об этом спорит Мандельштам с Боратынским) или, напротив, его утверждение и обретение (так происходит с Пьером и отчасти князем Андреем, так, видимо, по мысли Мандельштама, должно произойти – хоть и не происходит – с князем Игорем, чтобы княжество было им обретено). В декабрьском стихотворении 1936 г. Мандельштам фиксирует эту точку – и в дальнейшем она в равной мере может привести к катастрофе личного небытия «Оды» и к общей правоте жертв, погибающих «гурьбой и гуртом» («Стихи о неизвестном солдате»).

     (М.М. Гельфонд («Не у тебя, не у меня – у них…» О.Э. Мандельштама: опыт прочтения»)

    У Ф.Б. Успенского я затрудняюсь выделить ответ/вывод – понимания у Ф.Б. Успенского, собственно, и быть не может, есть искания, предположения, какие-то смутные догадки и всякие «умные» слова… Итоговое представляется таким:

    « В стихотворении же «Не у меня, не у тебя — у них» игра с различными терминологическими рядами и различными грамматическими возможностями местоимения позволяет заглянуть еще дальше — в стихию неоформленности и неопределенности, в мир без названий, где человеческое еще неотделимо от природного и не противопоставлено ему, в нечто более архаичное, чем архаика».

           (Ф. Успенский («Научная поэзия» Осипа Мандельштама – 2»)

    А между тем ответ на эту, почти, детскую загадку прост и, если бы Осип Эмильевич озаглавил своё стихотворение одним (Sic!) словом, никакой «стихии неоформленности и неопределенности <…> где человеческое еще неотделимо от природного и не противопоставлено ему, в нечто более архаичное, чем архаика», не возникло бы.
      
                *   *  *

    В начале 1931-го года выходит экспериментальный роман В. Вульф «Волны», в сентябре – октябре 1931-го Б.Л. Пастернак пишет лирический цикл  «Волны», –   связь кажется неочевидной, но только не тому, кто знает – иные творцы связаны невидимыми нитями, сходной нервной организацией, как сегодня модно говорить: «они на одной волне».

    «Пастернак был гениальным поэтом во всем, что он делал и чем он был. Это было совершенно очевидно и из его произведений, и из его обыкновенных разговоров. Я даже отдаленно не могу передать это особое пастернаковское качество. Пожалуй, был еще только один человек, который разговаривал, как Пастернак: Вирджиния Вульф. Если судить по моим немногим встречам с ней, то она так же, как Пастернак, заставляла мысли собеседника гнаться одна за другой; так же вдохновенно — а иногда пугающе — стирала без следа ваше привычное представление о реальности».

          (И. Берлин «Встречи с русскими писателями» 1945и1956 г.г.)

    Первоначально В. Вульф хотела назвать свой роман (опять совпадение) «Бабочки» (вспоминаем «Бабочку-бурю» (1923 г.) Б.Л. Пастернака).

    Во время пребывания в Воронежской ссылке О.Э. Мандельштам остро нуждался в понимании и психологической поддержке близких по духу людей.  Помимо двух известных писем Мандельштама Пастернаку,  О.М. написал  несколько стихотворений, адресатами которых (условно) являлись Пастернак и Цветаева, «Не у тебя, не у меня – у них…» одно из таких стихотворений.
               
                * * *

               Не у меня, не у тебя — у них
               Вся сила окончаний родовых:
               Их воздухом поющ тростник и скважист,
               И с благодарностью улитки губ людских
               Потянут на себя их дышащую тяжесть. (О.М.)

    Надежда Яковлевна Мандельштам писала: «О. М. пересчитал, сколько раз встречаются сочетания „их“ и „из“, и почему-то решил, что это влияние испанской фонетики — он тогда читал „Сида“ и испанских поэтов. Слушал по радио испанские передачи. Но испанская фонетика была у него, вероятно, самая фантастическая».

    (Н. Мандельштам «Воспоминания» книга 3-я)

    Однако уже при первом взгляде на «Волны» Б.Л. Пастернака мы  без чтения «Сида» заметим  обилие «их», сцепку и перекличку Мандельштамовских образов с пастернаковскими:

                Передо мною волны моря.
                Их много. Им немыслим счет.
                Их тьма. Они шумят в миноре
                <…>
                Их тьма, их выгнал небосвод.
                Он их гуртом пустил на выгон
                И лег за горкой на живот.
                <…>
                Их тьма, им нет числа и сметы,
                Их смысл досель еще не полн,
                Но всё их сменою одето,
                Как пенье моря пеной волн.
                <…>
                И сотни новых вслед за теми,
                Тьмы крепостных и тьмы служак,
                Тьмы ссыльных, — имена и семьи,
                За родом род, за шагом шаг.

                За годом год, за родом племя,
                К горам во мгле, к горам под стать
                Горянкам за чадрой в гареме,
                За родом род, за пядью пядь. (Л.П)

    Теперь просто сравним: «Не у меня, не у тебя – у них…» (О. Мандельштам и «Вспомни свою волну (на бок). Не я волна. Не ты» (Переписка М. Цветаева – Б. Пастернак 1926 год)

    Когда мы в стихотворении  О.М. подставляем вместо неназываемого нечто  –  «волны», смысл становится самоочевиден: звуковыми волнами «поющ тростник и скважист» [флейта, музыка], переселение родов и народов также именуются волнами.  Если же мы подставим сюда  гаспаровых предков, ставших безымянным «хрящом», дающим язык поэту, неизбежно возникнет «семантическая неопределенность».

    «Улитки губ людских»,  вызывающее улыбку –  чувственное волнение (опять волны) от полноты жизни, искусства, музыки, поэзии… Тут уместно вспомнить еще одно стихотворение О.М. того же периода:

                Рождение улыбки

                Когда заулыбается дитя
                С развилинкой и горечи, и сласти,
                Концы его улыбки не шутя
                Уходят в океанское безвластье.

                Ему непобедимо хорошо:
                Углами губ оно играет в славе —
                И радужный уже строчится шов
                Для бесконечного познанья яви.

                На лапы из воды поднялся материк —
                Улитки рта наплыв и приближенье —
                И бьет в глаза один атлантов миг
                Под легкий наигрыш хвалы и удивленья.

             (О.Э. Мандельштам «Рождение улыбки» 8 декабря 1936—17 января 1937 года)

    О смысловых волнах-сигналах, о волновой процессуальности, о том, что Дант «самый большой и неоспоримый хозяин обратимой и обращающейся поэтической материи, самый ранний и в то же время самый сильный химический дирижер существующей только в наплывах и волнах, только в подъемах и лавированьях поэтической композиции»  О.Э. Мандельштам писал  в разговоре о Данте». Там же О.М. писал:

    «Вальс по преимуществу волновой танец. Даже отдаленное его подобие было бы невозможно в культуре эллинской, египетской, но мыслимо в китайской - и вполне законно в новой европейской. (Этим сопоставлением я обязан Шпенглеру.) В основе вальса чисто европейское пристрастие к повторяющимся колебательным движениям, то самое прислушиванье к волне, которое пронизывает всю нашу теорию звука и света, все наше учение о материи, всю нашу поэзию и всю нашу музыку».

    Шпенглер не писал о вальсе, может, Осип Эмильевич отослал нас к «Закату Европы», чтобы мы увидели впечатляюще грандиозную картину истории и те же волны, волны сменяющих друг друга родов, народов, поколений, которые представились О.М., читая Шпенглера (будет длинно, но этот пассаж, характерный для Шпенглера, наглядно передает волновую природу истории человечества):

    «Необозримая масса человеческих существ, безбрежный поток, изливающийся из темного прошлого, оттуда, где наше чувство времени теряет свою упорядочивающую силу, а не знающая покоя фантазия — или страх — зачаровывает нас картиной геологических периодов, чтобы скрыть за ними никогда не разрешимую загадку (поток, устремляющийся в столь же темное бесконечное будущее), — вот что служит основой нашей картины человеческой истории. Однообразным прибоем волн бесчисленных поколений колышется широкая поверхность, серебрится зыбь. Мелькающие отсветы ведут по ней свой танец, замутняют ее зеркальную ясность, переливаются из одного в другой, сверкают и исчезают. Мы называем их родами, племенами, народами, расами. Они охватывают ряд поколений в ограниченных пределах исторический поверхности. Когда в них угасает формирующая сила, — а она весьма различна и заранее предопределяет различную устойчивость и пластичность этих феноменов, — угасают также физиогномические, языковые, духовные признаки и явление снова расплывается в хаосе поколений. Арийцы, монголы, германцы, кельты, парфяне, франки, карфагеняне, берберы, банту — вот имена крайне пестрых образований этого рода.
    Но над этой поверхностью великие культуры вздымают свой величественный хоровод волн. Внезапно появляются они, раскидываются пышными линиями, сверкают, исчезают, и зеркальная поверхность воды снова пустынна и погружена в сон.
    Культура рождается в тот момент, когда прерывается младенческий сон первобытного человечества и пробуждается — освобождается — великая душа: форма из бесформенного, ограниченное и переходящее из безграничного и пребывающего…»

                (Освальд Шпенглер «Закат Европы»)

    Сравним с мандельштамовским стихотворением «Бежит волна-волной, волне хребет ломая…»:

              Бежит волна-волной, волне хребет ломая,
              Кидаясь на луну в невольничьей тоске,
              И янычарская пучина молодая,
              Неусыпленная столица волновая,
              Кривеет, мечется и роет ров в песке.

              А через воздух сумрачно-хлопчатый
              Неначатой стены мерещатся зубцы,
              А с пенных лестниц падают солдаты
              Султанов мнительных — разбрызганы, разъяты —
              И яд разносят хладные скопцы.

                27 июня — июль 1936

    Строка «Вся сила окончаний родовых» (в которой Ф.Б. Успенский усмотрел морфологию, сосредоточившись на окончаниях мужского, женского и среднего родов местоимения) не исчерпывается прочтением Шпенглера и Пастернака.

    В символике КОДа «сила родовых окончаний» – это  ещё и родовые схватки «горы человеческого будущего» (великая волна) при рождении  сверхчеловека:
«Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его? Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека?
                <…>
    Теперь волны поднимаются все выше и выше вокруг горы твоей, о Заратустра. И как ни высока высота твоя, многие должны подняться к тебе; твой челн уже недолго останется на суше.
                <…>
    Ну что ж! вперед! высшие люди! Только теперь гора человеческого будущего мечется в родовых муках. Бог умер: теперь хотим мы, чтобы жил сверхчеловек».

                (Ф. Ницше «Так говорил Заратустра»)

    «Народ есть окольный путь природы, чтобы прийти к шести-семи великим людям.  – Да, – и чтобы потом обойти их».

                (Ф. Ницше «По ту сторону добра и зла»)

    И таким тоже представляется «сила окончаний родовых».

    О «силе». В первой части «Охранной грамоты» Б.Л. Пастернака есть рассуждения о силе:

    «Если бы при знаньях, способностях и досуге я задумал теперь писать творческую эстетику, я построил бы ее на двух понятьях — на понятии силы и символа. <…>  Я пояснил бы, что в рамках самосознания сила называется чувством…» и т.д.

                (Б.Л. Пастернак «Охранная грамота»)

    Может, и эти рассуждения Б.Л. Пастернака отразились в «силе окончаний» родовых» О.М. Мандельщтама.

                Нет имени у них. Войди в их хрящ (О.М.)

    Строки «Не у меня, не у тебя,– у них» и «Нет имени у них. Войди в их хрящ» – возражение на приговор М.И. Цветаевой: «Нету лиц у них и нет имен,/ — Песен нету!» (М.И. Цветаева “Над церковкой – голубые облака…” 2 марта 1917 год)
и согласие с пастернаковской строкой «Их смысл досель еще не полн».

    М.М. Гельфонд  в своей работе «Не у тебя, не у меня – у них…» О.Э. Мандельштама: опыт прочтения» уделила много места «хрящу», встретившемуся в «На посев леса» Баратынского, –   был ли там «хрящ» или все-таки «кряж»?

    У О.Э. Мандельштама  в стихотворении «Чернозем» слышится смысловая и ритмическая перекличка с стихотворением «На посев леса» Е.А. Баратынского. Есть ритмическое и географическое заимствование в «Римских ночей полновесные слитки / Юношу Гёте манившее лоно…» (Мандельштам) с «Небо Италии, небо Торквата,/ Прах поэтический древнего Рима» (Баратынский), но в стихотворении «Не у тебя не у меня – у них…» аналогия с Баратынским, представляется мне, натянута.


    Мое мнение «хрящ» О.Э. Мандельштама сближается с «Ночными цикадами» И. Бунина:

                «Прибрежный хрящ и голые обрывы
                Степных равнин луной озарены».

                (1910 год)

    Но «хрящ» Мандельштама  не  прибрежная полоса песка, а белая как костный хрящ пенная полоса прибоя, что соотносится со строками «Века»:

                «И горящей рыбой мещет
                В берег теплый хрящ морей».
      
                (О.М. 1922 год)

    Можно проследить, как мяч О.Э. Мандельштама, брошенный в «Веке» подхватывает  Б.Л. Пастернак:

    «А позади него продолжали жить и шевелиться его собственные следы. <…> Это полз, осыпался, вздыхал и переворачивался с боку на бок потревоженный ими хрящ».
               (Б.Л. Пастернак «Воздушные пути» 1924 год)

                «И с бессмысленной улыбкой
                Вспять глядишь, жесток и слаб,
                Словно зверь когда-то гибкий,
                На следы своих же лап» (О.М.)

    Таким образом «войди в их хрящ» –   войди в полосу прибоя. Сравните со строками «Волн» Пастернака:

                «…пойдем на берег и ноги окунем в белок».

              И будешь ты наследником их княжеств. (О.М)

    «Перо из рук... Уже выходить из княжества слов... Сейчас лягу и буду думать о Вас. Сначала с открытыми глазами, потом с закрытыми. Из княжества слов — в княжество снов».

              (Переписка М. Цветаева Б. Пастернак 1923 год)

                И для людей, для их сердец живых,
                Блуждая в их извилинах, развивах,
                Изобразишь и наслажденья их,
                И то, что мучит их, — в приливах и отливах. (О.М.)
   
    Здесь опять слышится прямое обращение к строкам из «Волн» Б.Л. Пастернака:

                Есть в опыте больших поэтов
                Черты естественности той,
                Что невозможно, их изведав,
                Не кончить полной немотой.

                В родстве со всем, что есть, уверяясь
                И знаясь с будущим в быту,
                Нельзя не впасть к концу, как в ересь,
                В неслыханную простоту.

                Но мы пощажены не будем,
                Когда ее не утаим.
                Она всего нужнее людям,
                Но сложное понятней им.

    Может быть именно строки первого четверостишья оказались настолько близки, пронзительны и тревожны (немота поэтов по Пастернаку - месть, она пугает)для Мандельштама, что он, поздравляя Пастернака с Новым Годом, написал :

    « Я хочу, чтобы ваша поэзия, которой мы все избалованы и незаслуженно задарены, — рвалась дальше к миру, к народу, к детям...»

    Изображать сердечные волнения, вызывая волны вдохновения и следуя их приливам и отливам – участь поэтов.

                Народу нужен стих таинственно-родной,
                Чтоб от него он вечно просыпался
                И льнянокудрою, каштановой волной —
                Его звучаньем — умывался.
               
        (О.Э. Мандельштам «Я нынче в паутине световой...» 19 января 1937 год)

                * * *

    Я здесь старался ограничиться «Волнами» Б.Л. Пастернака связь с которыми «Не у меня, не у тебя – у них…» для меня более чем наглядна. Но трудно не упомянуть в контексте германофилии О.Э. Мандельштама строки  И.-В. Гете в переводе А. Фета:

                Чем отличаются
                Боги от смертных?
                Тем, что от первых
                Волны исходят,
                Вечный поток:
                Волна нас подъемлет,
                Волна поглощает –
                И тонем мы.

                (И.-В. Гете «Границы человечества» 1777 год)
   
    Шпенглер:

    «…музыка есть единственное из всех искусств, формальная сторона которого внутренне родственна интуиции чистого пространства. Статуям античных храмов и площадей она противопоставила бесплотное царство тонов, пространства тонов, море тонов; в оркестре разбиваются волны, растут приливы и отливы…»

                (Освальд Шпенглер «Закат Европы»)

    Рильке:
               
               «Волны, Марина, мы волны!..»

          (Р.-М. Рильке «Элегия» (Марине Цветаевой-Эфрон))