Щелкунчик

     ЩЕЛКУНЧИК    

     Кольке был двадцать один год. Он недавно вернулся из армии и как все молодые люди этого возраста искал свою судьбу. Летом в деревне познакомился с восемнадцатилетней девушкой Ларисой, которая училась в мединституте на педиатра и тоже приехала отдохнуть. Она и сама, несмотря на огромную грудь, говорила каким-то детским голосом, часто смеялась и, как ему показалось, была несколько глуповата, но оно, может, вроде и ничего, может, просто хохотушка...
     Когда миновала середина осени, а девушка, которая бы нравилась безусловно, так и не появилась, Коля решил перепроверить своё летнее впечатление. Он купил билеты в Кремлёвский Дворец съездов, на балет "Щелкунчик" и пригласил туда барышню.
     Балета молодой человек не вполне понимал, хотя ему и нравились эпизоды с Улановой, Плисецкой и особенно, беззаветные прыжки Лепешинской. Всё это он видел по телевизору, а живьём — нет. Однажды, ещё когда учился в школе, пошли с бабушкой в Большой на "Спартак" с Владимиром Васильевым. Но вместо Васильева вышел другой балерун и может оттого действо не понравилось. Было скучно. Вот опера, это — да! Оперу он хорошо знал по пластинкам, и когда попадал в театр, то всё было знакомо, узнаваемо и интересно. Особенно "Князь Игорь" или " "Евгений Онегин". Не всегда, конечно... Было такое, что уснул в Большом театре на первом же действии. Давали оперу композитора Александра Холминова "Оптимистическая трагедия" с Ириной Архиповой в главной партии женщины-комиссара. Колька долго крепился, но так и не преодолев Морфея, незаметно будто куда-то провалился. А когда, наконец, вышла примадонна и зал бурно зааплодировал, он дёрнулся всем телом и шумно долбанул ногами снизу переднее кресло с тётей. Срамота!
     В этот раз билеты были только на балет, и не в Большой, а в Кремль. Но тоже неплохо.
     Колькина бабушка давно болела. Всю жизнь она то кашляла, то просто задыхалась, то один инфаркт, то второй... третий... Состояние её здоровья стало для всех привычным. Бабушка бодрилась и, только чуть становилось легче, шла убираться в квартире, стирать или на кухню готовить для всей семьи. И тут, накануне похода в балет, опять заболела. Жила она последние два года у своей младшей дочери — Колиной родной тётушки и совсем ещё маленькими двумя внучками. А Николай с мамой получили квартиру рядом, и он почти каждый день навещал их, покупая что-то из продуктов. Вот и вчера зашёл.
     Бабушка сидела на кровати в одной ночнушке, упершись руками в колени и едва дышала.
— Ну... как... я... тебе? — спросила она, каждое слово разделяя вдохом.
— Неважно, — ответил Коля и взглянув в её глаза, быстро отвёл свои. Прозрачный потусторонний взгляд запал на всю жизнь. Потом Николай всегда узнавал этот взгляд не только у людей, но и у собак и кошек, и... А однажды, через много-много лет даже увидал его в зеркале у себя самого... Но пережил. Повезло.
     Воскресенье. Дневной спектакль. Встретились с девушкой у метро, и пошли в Кремлёвский дворец съездов. Сели в глубине партера, чуть сбоку.
     Отчего было так неуютно? Всё раздражало: Лариска со своими постоянно глупыми вопросами, задаваемыми каким-то визгливым шёпотом; музыка; дурацкий сказочный сюжет; артисты в рейтузах, да и сам балет — такой условный и совершенно умышленный вид искусства! Вспоминался Лев Толстой с его Наташей Ростовой. Только там — она напару с автором всё время смеялась над балериной, а тут — Коля сидел с большегрудой будущей педиаторшей и злился на несуразность всего происходящего на сцене, вокруг, и, в первую очередь, на себя самого. "Зачем я сюда попёрся! Ведь она дура — набитая анатомическими знаниями латинских названий костей, связок и мышц! Там бабушке плохо, а я здесь!"
     Когда вышли на улицу, то с погодой случилась настоящая зима. Она пришла внезапным десятиградусным морозом и снежной метелью сантиметров в десять. Коля не стал провожать девушку до дома, спустились в метро, извинился и они разъехались.
     Вышел из подземки. От станции до тетушкиного дома было метров пятьсот. Снегу по щиколотку, метёт и метёт... Метёт... и мутит от предчувствия безысходной катастрофы. Дверь открыла старшая двоюродная сестра Таня: "Что она здесь делает, ведь живёт на другом конце Москвы?" — мелькнуло...
     А она, так бывает от смущения и неловкости, с какими-то стеклянными смеющимися глазами, эдак восторженно, словно обухом по стеклу, как ухнет:
— Представляешь, умерла?!...
— Как...
     Потом целый год он постоянно плакал во сне, просыпаясь от непроизвольных всхлипываний. Сон был один и тот же с незначительными вариациями...
     Вся родня, человек двадцать, за большим длинным столом. Трое тогда уже давно умерли, но Колька к ним безразличен. А вот в торце стола сидит она — живая умершая Колькина бабушка, и к ней он, воодушевленный увиденным — идёт. Покойница же смотрит чуть насмешливо и молчит. Он восторженно ей что-то говорит и говорит, но она не отвечает и уже, уставая, прикрывает глаза, будто теряет силы и начинает засыпать или, о Господи (!), может даже снова умирает! И молчит... Главное — молчит! Колька во сне, ясно понимая, что она давно умерла, не может дать ей уйти снова! Ведь она сейчас и здесь — живая, и надо только очень-очень захотеть и бабушка выйдет из этой каталепсии, из этого какого-то страшного недоразумения! Он напрягается всей своей волей, всем своим телом, и посылает ей всю свою энергию, всё своё желание, сосредоточиваясь только на одном — оживить, воскресить, оставить её здесь с нами и не дать исчезнуть. Последнее на что решается во сне внук, видя, как бабушка никак уже не реагирует, это заорать что есть мочи и напугать эту страшную и беспощадную Смерть, которая стоит где-то тут — и если промедлить, то она снова заберёт любимого человека... Колька уже зная, что совершенно бессилен, всё же набирает полной грудью воздух и начинает злобно рычать на эту самую проклятую Смерть. Но ничего не получается — голос изменил, а из горла исходит только какой-то робкий, слабый, сиплый шёпот. Тогда он, лихорадочно и быстро соображая, решается сделать иначе и закричать на вдохе. И это вроде получилось! Но снова, как-то слабенько, так что сделалось похоже не на рык, а на бессильную, то ли просьбу, то ли завывание.
     Всё!!! Бабушка уже не открывает глаза и не дышит... Она снова умерла, а он безвольный, так и не сумел ничего сделать, так и не смог напугать Смерть! Полная безысходности звериная тоска наваливается и поглощает пространство. Коля будто икает рыдая... и просыпается.
     И так больше года: днём всё спокойно, а во сне... Сначала почти каждую ночь, потом реже, и наконец стало отпускать.
     Фраза товарища Дынина из любимого кинофильма про пионерский лагерь: "Когда я был маленьким, у меня тоже была бабушка", — больше не веселила, стала абсолютно не смешной и приобрела какой-то неприятный смысловой оттенок.
     И когда где-то звучала музыка из балета "Щелкунчик", Колька её сразу узнавал и старался уйти или переключить программу. А вот с балетом в целом примирился и даже познакомился с Владимиром Васильевым, правда, не близко, а так... только чуть.
          Кого бы потом не хоронил, глубоко не трогало, смотрел на всё, не то чтобы равнодушно, но чуть отстранённо, как после прививки. Только когда заходил в метро, автобус или трамвай, где много людей, вдруг со всей очевидностью понимал, что никто из них навсегда жить не останется. И люди, которые повсюду клубились толпой, и раньше его всегда раздражали, теперь вызывали жалость.
    
© А.Е. Тулупов
 27 августа 2023 г.