Опасный цвет

Зачем беспокоить мумию?

Тут узнал недавно, что опасное воскрешение теней художники практиковали, чтоб получить в краске особый бархатистый оттенок рисуемой земли. В прохладных, залитых рассеянным лондонским или парижским светом художественных мастерских прошлых столетий так называемый «египетский коричневый» – удивительный, глубокий пигмент – ценился больше всего.

Добыча его нам бы показалась сейчас диким и чуть ли не святотатственным. Но в той просвещенной Европе на протяжении долгого времени измельченные фрагменты подлинных египетских мумий служили сырьем для получения необычайно теплого, бархатистого оттенка именно земли. Которую художники потом нарисуют.

Бог создал мир из ничего.
Учись, художник, у него, –
И если твой талант крупица,
Соделай с нею чудеса,
Взрасти безмерные леса
И сам, как сказочная птица,
Умчись высоко в небеса,
Где светит вольная зарница,
Где вечный облачный прибой
Бежит по бездне голубой.

(Константин Бальмонт)

Пока бежит облачный прибой по бездне голубой, в жернова безжалостных аптекарских ступок, превращавших древность в товар, попадали иссохшие за тысячелетия человеческие ткани, хрупкие кости и те самые сакральные субстанции – смолы, мирра и таинственный битум, – которыми тела были некогда пропитаны в темноте нильских гробниц ради обретения вечности. Полученный порошок, смешанный со связующим маслом, давал краску удивительного свойства: её цвет получался не просто насыщенным, но обладал той редкой, полупрозрачной, стеклянистой глубиной, которая делала его незаменимым при моделировании глубоких теней, изысканных лессировок и переливов человеческой кожи или каштановых локонов на парадных портретах. Особенно громкую, почти культовую славу этот мрачный пигмент снискал в восемнадцатом и девятнадцатом столетиях.

В жаркое лето и в зиму метельную,
В дни ваших свадеб, торжеств, похорон,
Жду, чтоб спугнул мою скуку смертельную
Легкий, доселе не слышанный звон.

(Александр Блок, «Художник»)

Интересно, о каком таком звоне пишет Александр Блок? Меланхолическое и вместе с тем ироничное обстоятельство той истории красок, о которой я завел речь, заключалось в том, что многие художники, завороженные послушным поведением пигмента на холсте, пребывали в благословенном неведении относительно его исконной природы и легкомысленно полагали, будто лаконичное слово «Mummy» на оловянной тубе – не более чем поэтическое, условное название, заимствованное колористами для обозначения причудливого тона.

Вот он – возник. И с холодным вниманием
Жду, чтоб понять, закрепить и убить.
И перед зорким моим ожиданием
Тянет он еле приметную нить.

С моря ли вихрь? Или сирины райские
В листьях поют? Или время стоит?
Или осыпали яблони майские
Снежный свой цвет? Или ангел летит?

Длятся часы, мировое несущие.
Ширятся звуки, движенье и свет.
Прошлое страстно глядится в грядущее.
Нет настоящего. Жалкого – нет.

И, наконец, у предела зачатия
Новой души, неизведанных сил, –
Душу сражает, как громом, проклятие:
Творческий разум осилил – убил.

(Еще один фрагмент из уже прозвучавшего стихотворения Александра Блока.)

Из этого сонного неведения прерафаэлитов вывела знаменитая, ставшая хрестоматийной гастрономическая мизансцена: когда во время одного из обедов Лоуренс Альма-Тадема со свойственной ему безжалостной прямотой заверил своего друга, художника Эдварда Борн- Джонса, что его любимая коричневая краска составлена из праха реальных, некогда дышавших людей. И тот пришел в такой неописуемый, священный ужас, что немедленно покинул собравшихся.

Но мне видится в этом какой-то настоящий поэтический смысл: «И тут кончается искусство и дышит почва и судьба».

О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью – убивают,
Нахлынут горлом и убьют!

От шуток с этой подоплекой
Я б отказался наотрез.
Начало было так далеко,
Так робок первый интерес.

Но старость – это Рим, который
Взамен турусов и колес
Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез.

Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.

(Борис Пастернак)

Но вернемся к реплике Лоуренса Альма-Тадемы. Эдвард Борн-Джонс после нее побежал в свою мастерскую и извлек из ящика единственный имевшийся у него тюбик этой проклятой пасты.Вернувшись к домашним в сопровождении своего юного племянника Редьярда Киплинга, настоял на том, чтобы предать этот осколок чужого бытия немедленному и благопристойному погребению в зеленой траве сада. Там, под корнями посаженной поверх маргаритки, и остался лежать этот свинцовый футляр с прахом безвестных фараонов – как причудливый памятник эпохе, которая ухитрялась превращать саму смерть в элемент декоративного убранства, покуда чья-то чистая и испуганная совесть не прервала этот бесконечный, циничный карнавал.

Александр Блок:

И замыкаю я в клетку холодную
Легкую, добрую птицу свободную,
Птицу, хотевшую смерть унести,
Птицу, летевшую душу спасти.

Вот моя клетка – стальная, тяжелая,
Как золотая, в вечернем огне.
Вот моя птица, когда-то веселая,
Обруч качает, поет на окне.

Крылья подрезаны, песни заучены.
Любите вы под окном постоять
Песни вам нравятся. Я же, измученный,
Нового жду – и скучаю опять.

(Стихотворение 12 декабря 1913, которое наконец мы дочитали до конца.)

Впрочем, надо признать, вообще-то капризная эта краска была бесконечно далека от идеала, столь любезного глазу ремесленника: её алхимический состав колебался в самых непредсказуемых, прихотливых пределах, а сам пигмент выказывал предательскую склонность к преждевременному выцветанию и скверно удерживал на холсте свою мимолетную плотность. Ну и, конечно, пресловутые этические координаты человечества претерпели со временем весьма целомудренный сдвиг, заставив общество брезгливо пересмотреть утилитарное использование чужих останков.

Так что к двадцатому столетию «mummy brown» практически бесследно испарился из лавок колористов, уступив место безликим фабричным суррогатам; нынешние же тюбики, сохраняющие на своих оловянных боках прежнее громкое имя, наполняются ныне веществом совершенно прозаическим – заурядной смесью обыкновенных минеральных пигментов.

Однако, теперь мы, вооруженные новым знанием, сможем законно замереть перед картинами прерафаэлитов, обнаруживая, что расхожая, плоская фраза, которой провинциальные экскурсоводы любят потчевать восторженных неофитов, – «в эту картину вложена частичка истории», – некогда обладала умопомрачительной, пугающе буквальной и почти осязаемой точностью.

Помните об этом.

…Как и о бедных (во всех смыслах) работницах, которые красили часы, облизывая кисточки.

Да-да, это известная история. Часы. Двадцатый век, молодой, жестокий. Фабричный гул. Время бежало по циферблатам, мерилось шестеренками. В начале двадцатого столетия светящиеся в темноте часы казались чудом – технологией грядущих веков, шагнувшей в цеха. Цифры, стрелки, ободки. Всё покрывали специальным составом. Зеленоватым, фосфорическим. Краской с радием. Ночью, в глухую зимнюю темень, циферблат горел сам по себе, без керосина и электрических лампочек. Живое пламя прогресса.

Наносили всё это вручную. И здесь – на стыке женских пальцев и светящейся массы – начиналась одна из самых страшных историй промышленного века. История американских заводов. Кисть. Верблюжий ворс. Губы.

Представим себе: цифры крошечные, тонкие, как волосок. Работницам – молодым девчонкам, искавшим легкого фабричного заработка, – выдавали в эти времена кисточки. Тоньше иглы. Два-три мазка – раз, два – и ворсинки расходятся в стороны, аккуратную линию провести нельзя, краска мажет. Хозяева придумали инструкцию. Простую, бытовую инструкцию. Чтобы кончик снова стал острым, кисть нужно сунуть в рот. Лизать. Поместить между губами, сжать и придать нужную форму.

Губы – в краску, краску – на циферблат. И так – круг за кругом, цифра за цифрой, час за часом, в течение всей рабочей смены. Девочки смеялись. Красили радием ногти и зубы, чтобы сиять впотьмах перед кавалерами на танцах.

А суть-то была в формуле. В невидимом распаде. Краска содержала радий, излучение которого заставляло светиться добавленный цинковый люминофор. Каждый раз, облизывая ворс, прижимая кисточку губами, работница глотала смерть. Крошечные, микроскопические дозы радиоактивного яда падали в желудок.

Сегодня бы – безумие, волосы дыбом, уголовное дело. А тогда – тишина. Женщинам говорили: краска безвредна, употребляйте на здоровье. В начале века радий числился панацеей, чудодейственным эликсиром. Аптекари продавали радиевую воду, кремы от морщин, зубную пасту с радием. Капитал зарабатывал на неведении.

Так что смерть приходила не сразу. Ждала годами. Потом – поползло. У девчонок начинали выпадать зубы. В деснах селились дикие, непрекращающиеся боли, анемия сжигала кровь. Костная ткань ломалась от легкого нажатия. Челюсти – разрушались, гнили заживо. Страшная медицинская правда: человеческий организм по ошибке запасает радий точно так же, как кальций. Попавший внутрь яд намертво встраивался в кости. И облучал, выжигал, крошил живое мясо уже изнутри, из самой глубины скелета.

Их даже потом пресса так и называла: «радиевые девушки». Пять умиравших женщин встали против корпорации, чтобы доказать: безопасность труда нельзя строить на честном слове хозяина. Они, конечно, оставили свои имена в анналах юриспруденции, но кости их до сих пор, спустя столетие, светятся в гробах под сырой американской землей. Как сказал бы легкомысленный хозяин той фабрики: конец смены.

Поль Верлен:

И в сердце растрава,
И дождик с утра.
Откуда бы, право,
Такая хандра?
О дождик желанный,
Твой шорох – предлог
Душе бесталанной
Всплакнуть под шумок.
Откуда ж кручина
И сердца вдовство?
Хандра без причины
И ни от чего.
Хандра ниоткуда,
Но та и хандра,
Когда не от худа
И не от добра.

(Перевод Б. Пастернака)

Какой из этого вывод? Он будет коротким. Человечество легкомысленно и безжалостно. Его надо постоянно предупреждать: «Осторожно, это может быть опасным или кощунственным». Но почему-то человечество по-прежнему хлопает и хлопает глазами, как будто бы детскими.

Как будто все эти истории так его ничему и не научили.

28.10.2026


Рецензии