Лишний груз под небесной тюбетейкой

Хлопает крылами ястреб по небесной тюбетейке, а внизу люди скребут свою жизнь, будто старый тандыр.

***

Не сидится жене на одном месте. Всё ей хочется куда-то идти, что-то новое под нос подставлять да на язык класть. А наестся нового — глядь, оно уж и старым стало. И опять тоска: не попробовать ли ещё чего?

Тыкает острым локоточком мужа в бок:

— Абдулла, а Абдулла, мы уж, почитай, с тобой который месяц в этом кишлаке живём...

— Ну и что? — бубнит сонный, высохший на солнце, как прошлогодний урюк, Абдулла. — И здесь яхши.

— Да, где же яхши? Воду в колодце почти всю выпили, с соседками я обо всём, о чём можно, переговорила. Чего тут ещё делать?

— Вот опять придумала! — заругался муж. — Вода в колодец ещё притечёт, а поговорить — подожди, найдётся о чём. Года без радости и беды не бывает. Ты бы мне лучше пришила крючочек на ремешок, а то мне табак не на что вешать.

— Возьми сам и пришей!
— Ну и пришью!

Полежала, помолчала Саидахон и опять за своё...

— Нет уж, собираться надо. Иссохну я здесь. Зачем меня от отца с матерью забрал? Издеваться — издевайся, да волю знай... Будем переезжать!

А Абдулле мерещился во тьме только что сделанный им на славу тандыр... «Опять кто-то другой из него лепёшки есть будет...» — шептал он в потёмках, кусая край курпачи...

***

Со следующего утра засобиралась Саида новый кишлак обживать. Начала в кулёчки да мешочки пожитки собирать. Набралась гора с небольшим.

Наложила она всё на их ишака — тот аж в землю увяз. Да только и половины пожитков на его спину не влезло.

— Ну что ж, ты немного возьми, да я чуть-чуть — вот всё и унесём, — говорит она мужу.

— Ну зачем тебе эти горшки с собой тащить? Что, в другом кишлаке глины не сыскать? — ворчит на неё муж, накидывая себе на спину узелок за узелком.

— Может, и сыскать, а деньгу опять за них платить. Да таких и не сделают, поди, люди — такая же порода, что здесь: все обманут... Ноги, Абдулоша, унесут...Ступай...

— Кхех... — только и выдавилось из волосатой груди, придавленной очередным мешком.

***

Идут по горам муж с женой — не разговаривают. А позади них ишак на верёвке еле тащится.

Обливается потом Абдулла, смотрит на жену...

— Абдулоша, взял бы ты мешочек с тарелками у осла, а то смотри — в гору ему не вытянуть...

Остановился муж дух перевести. Саидахон тут же сунула ему на спину мешочек.

— Ну вот, теперь и ишаку полегче.

Идут дальше.

— Взял бы хоть мою поклажу, совсем жену не жалеешь... — тычет его словцом Саидахон.

Приостановился Абдулла, а она ему раз — ещё на спину свою поклажу...

Дальше идут...

***

А над ними всё кружил тот самый ястребок. Ветерок выхватил у него пёрышко. Покружилось пёрышко над дорогой и опустилось Абдулле на спину. Тут-то спина и не выдержала — поломалась.

Повалился он на бок, как подкошенный, стонет:

— Ой, и ног не чувствую, как отрезало!

А Саида бегает вокруг него, подпинывает:

— А ну, вставай, дурень! Мне что, самой твои пожитки тащить? Хватит притворяться!

Плачет Абдулла, бороденкой слёзы утирает и жалобно так:

— Помоги подняться, Саидушка...

Потрясла она его, подёргала. Абдулла только застонал.

Постояла Саидахон, посмотрела на мужа, потом на поклажу.

— Вот ведь напасть какая! И куда тебя столько лет кормила — один ветер в костях!

Оглянулась она: дорога пустая, впереди камни да обрыв.

— Ну и что мне теперь делать? — спросила она.

Абдулла ничего не ответил.

Тогда сняла она с него поклажу, оттащила мужа с дороги и столкнула со скалы.

***

Не издал ни единого звука Абдулла, будто сам всю жизнь этого и ждал. Вместо него закричал ишак.

А баба руки в боки и выговорила:

— Почто орёшь, дурак?! Тебе же его на себе тащить бы пришлось... А в новом кишлаке я тебе другого хозяина сыщу...

— Вой, ахмок-эй! Мужа скинула, а добро осталось! Не поверят же в махалле, что так и было...

Подошла она к мужниным мешкам. Что получше — в одну сторонку, что похуже — в другую. Сложила старьё в мешок, перетянула мужниным ремнём и толкнула с обрыва.

А ремешочек зацепился табачным крючочком за её подол. Саидахон дёрнулась, схватилась за камень, ремешок натянулся и уволок её вниз. Как уж ни цеплялась она за острые камни, а уволок её Абдуллов крючочек на тот свет.

***

А ишак всё стоял на горе, гружённый горшками да мешочками, и думал свою ишачью думу:

«Странные эти люди. Весь век тащат на себе лишнее, друг на друга перекладывают, а разобьются — и никому ничего не надо».

Потом кашлянул и начал щипать колючку...