Звезда в радужке

     Семён Маркович делал глаза.

     Не в переносном смысле. В маленькой мастерской на третьем этаже старого дома на Садовой он вытачивал, отливал и расписывал глазные протезы. Окулист, говорили про него, но сам он это слово не любил. Он говорил: «Я делаю так, чтобы люди перестали отводить взгляд».

     Работа была ювелирная. Радужка у человека неповторима, как отпечаток пальца: крапинки, прожилки, тёмный ободок, золотистые искры у зрачка. Семён Маркович рисовал её тончайшей кистью из трёх волосков, сверяясь со здоровым глазом пациента, иногда по шесть, по восемь часов. Если всё получалось, никто на улице не догадывался. Если не получалось, он начинал заново.

     Мама привела Соню, когда той было шесть.

     Ретинобластома, операция, повязка. Девочка сидела на высоком стуле, болтала ногами и смотрела на Семёна Марковича единственным глазом, карим, сердитым.

     — Я не хочу стеклянный, — сказала она. — Все будут знать.

     — Никто не будет знать, — сказал Семён Маркович. — Я тридцать лет этим занимаюсь.

     — Я буду знать, — сказала Соня.

     Он отложил кисточку. Мама Сони, бледная, измученная, начала извиняться, но Семён Маркович поднял руку.

     — Правильно, — сказал он. — Ты будешь знать. Тогда давай сделаем так, чтобы тебе было что знать. Чего ты хочешь?

     Соня подумала.

     — Звезду, — сказала она.

     И он нарисовал звезду. Внутри радужки, среди коричневых прожилок, в самой глубине, крошечную золотую звёздочку, размером меньше макового зёрнышка. Чтобы увидеть её, надо было подойти вплотную и знать, куда смотреть. Издалека это был обычный карий глаз, точная копия здорового. А вблизи там была тайна.

     — Теперь у тебя есть то, чего нет ни у кого, — сказал он. — Покажешь, кому захочешь. Остальным знать необязательно.

     Соня поднесла зеркальце к самому лицу, долго смотрела, а потом вдруг обняла его за шею так крепко, что он чуть не уронил кисть.

     Протезы меняют: дети растут, глазница меняется. Соня приходила каждые два года. Каждый раз он рисовал новую звезду. Иногда она просила другое: в девять лет бабочку, в двенадцать букву «С», в четырнадцать, после первой любви, крошечное сердце, которое потом, в пятнадцать, после первого расставания, потребовала закрасить. Он закрасил и нарисовал снова звезду.

     — Звезда надёжнее, — сказала она.

     Потом она уехала учиться, и протезы ей стали делать в другом городе. Семён Маркович иногда вспоминал её, когда рисовал чужие радужки.

     Прошло двадцать лет.

     Руки у него начали дрожать на семьдесят восьмом году. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Кисточка в три волоска плясала над стеклом, как стрелка компаса у магнита. Он стал отказывать клиентам. Потом решил закрыть мастерскую. Учеников у него не было: молодые не хотели сидеть по восемь часов над одной радужкой, когда есть 3D-печать.

     В последний месяц к нему пришла женщина. Высокая, в очках, с маленьким чемоданчиком.

     — Здравствуйте, Семён Маркович, — сказала она и сняла очки. — Посмотрите.

     Он подошёл. Наклонился. Ничего не понял: обычные карие глаза, оба живые, оба одинаковые.

     Потом увидел. Глубоко в левой радужке, среди прожилок, мерцала золотая звёздочка размером меньше макового зёрнышка.

     — Соня, — сказал он.

     — Я сама нарисовала, — сказала она. — Я окулист. В Петербурге. Пятнадцать лет работаю. Пришла сказать, что у меня в мастерской нет ни одного ребёнка без звезды. Или без бабочки. Или без буквы. Или без чего они там захотят. Я им говорю: теперь у тебя есть то, чего нет ни у кого.

     Семён Маркович сел на свой табурет. Руки дрожали сильнее обычного, и он спрятал их в карманы халата.

     — Я хочу забрать вашу мастерскую, — сказала Соня. — Не закрывайте. Я буду приезжать раз в месяц, принимать здесь. Если вы разрешите.

     Он долго молчал. Потом достал из ящика стола старую кисть в три волоска, ту, которой рисовал её первую звезду. Протянул ей.

     — У меня к тебе одна просьба, — сказал он. — Не для работы.

     — Какая?

     Он снял очки. Левый глаз у него был светло-серый, выцветший, с мутной плёнкой катаракты, которую он всё откладывал оперировать.

     — Мне через две недели на операцию. Хрусталик новый ставят. Сам глаз останется, ничего не нарисуешь, я понимаю. — Он улыбнулся смущённо. — Но я всю жизнь рисовал людям звёзды. А мне никто ни разу.

     Соня засмеялась сквозь слёзы. Взяла его лицо в ладони, как когда-то он держал её, поворачивая к свету.

     А потом достала из своего чемоданчика маленький флакон золотой краски и тонкой кистью нарисовала ему звезду. Прямо на обороте его старой визитки, той, что висела на двери мастерской много лет: «С. М. Гольдин. Глазные протезы».

     Он повесил её обратно. Звездой наружу...