Босиком по грозе

В тот день с самого утра парило нещадно. Воздух над селом Знаменским стоял густой и неподвижный, прямо хоть ложкой ешь. Куры у бабушкиного забора не кудахтали, а тихонько себе лежали в тени плетня, распушив перья, чем напоминали старые веники.
Миша приехал к деду на всё лето из города. Аня и Таня тоже были городскими, гостили у своей бабушки Кати с начала июня и за это время уже успели изучить каждый уголок её двора, покосившийся колодец, забор с отломанной штакетиной и нахального петуха, который гонялся за всеми, кроме бабушки.
С самого утра ребята договорились идти в усадьбу, где работал Мишин дед: тот пообещал показать им нечто «особенное», но что именно — не пояснил, и от этого становилось только невыносимее.
Миша сидел на крыльце и болтал ногой. Аня то и дело вытирала лоб тыльной стороной ладони. А Таня ходила вокруг колодца и пинала камешек, поднимая облачка пыли.
— Ну что, пора. Идём? — Миша встал и хлопнул себя по коленям.
Идти до усадьбы нужно было километра полтора — сначала по единственной сельской улице, мимо журавля-колодца, потом через мостки над тихим ручьём, а там уже по просёлочной дороге вверх, к каменным воротам с полустёртыми гербами.
Василий, дед Миши, работал в усадьбе сторожем. Вообще-то он называл себя «смотрителем», но местные мужики, покуривая на лавочке у магазина, неизменно шутили: «Чего там смотреть, когда смотреть-то не на что?» В этой шутке была доля правды: старая барская усадьба, хоть и считалась памятником архитектуры, до реставрации доживала тихо. Главный дом с облупившимися колоннами ещё бодро держался, но боковые флигели уже грустно глядели на мир пустыми глазницами окон, а в парке буйно разрослась сирень, превратив некогда строгие аллеи в зелёные тоннели. У крыльца дремал дедов рыжий кот.
Дети проскакивали эти тоннели бегом. Таня — впереди, раздвигая ветки руками, Аня — за ней, пригибаясь и оглядываясь, не отстал ли Миша. А Миша был последним и нарочно задевал плечом шершавые листья сирени.
Дед Василий знал каждую трещину на стенах усадьбы и множество легенд. Он водил их по скрипучим половицам комнат, тыкал пальцем в облупившуюся роспись на потолке и говорил:
— Грифон, — сквозь трещины штукатурки проглядывала то ли голова, то ли крыло. — Барское было привидение. Рисовали его, чтобы добро стерёг. Добра-то нет давно, а он всё одно смотрит.
Аня запрокидывала голову так, что светлые косички почти касались её спины, и глаза у неё делались круглые-круглые. Таня в это время уже сидела на корточках у стены и ловила ящериц: подносила к хвостатой ладонь, замирала, а когда ящерица пряталась в щель, вздыхала и шла искать следующую.
Они уже часа два были в усадьбе. Дед разрешил им передохнуть на скамье под старой липой, откуда открывался вид на заросший пруд, а сам пошёл обходить территорию — в такую духоту на территорию чужие лезут, лучше лишний раз проверить.
— Вы долго-то не сидите, — сказал он перед обходом, поправляя выгоревшую кепку и щурясь на небо. — Небо-то вон какое тяжёлое. Как бы гроза не собралась.
Дети покивали. А потом Таня побежала за рыжим котом, который юрко нырнул в заросли крапивы. Аня нашла у фундамента осколок старинной фарфоровой чашки с синим цветочком, тот торчал из земли, и она долго вертела его на свет, поднося к самым глазам. А Миша сидел на скамье, вертел в пальцах травинку и смотрел на горизонт.
Над горизонтом плавно, словно огромный дирижабль, поднималась сизая туча. Она росла, вспухала, и Миша вдруг почувствовал, как у него между лопатками что-то неприятно стянуло.
— Таня, Аня, — позвал он серьёзно. — А ведь дед-то был прав. Пора нам.
Они вышли за ворота усадьбы и ступили на просёлочную дорогу. Рожь стояла высокая, золотая, почти в человеческий рост. Впервые за целый день налетел лёгкий ветерок и пробегал по ней волнами. Колосья шуршали, тёрлись друг о друга, кланялись и кланялись.
Таня побежала вперёд и провела ладонью по колосьям. Они мазнули её по руке шершавыми бородками. Аня подставила лицо ветру, но тут же поморщилась и отвернулась. Ветер был горячий, как из открытой печи. Он не освежал, а порывисто бил в лицо, забивал дыхание.
Они успели отойти от ворот усадьбы на полкилометра, когда Аня подняла голову к небу и прищурилась. Туча, ещё недавно висевшая у горизонта, уже разрослась в полнеба. Теперь она напоминала горную гряду: с вершинами, ущельями и провалами теней. Внутри этой гряды что-то глухо ворчало.
— Ой, — сказала Таня и вцепилась в Анин рукав. — Мне кажется, или уже капает?
Первая капля упала Мише на нос. Он сморщился и смахнул её ладонью. Вторая — прямо в центр пыльной дороги, оставив тёмный кружок размером с пятак. Третья звонко шлёпнулась на лопух у обочины. А потом небо, будто только и ждало, разверзлось.
Это был не дождь. Это была стена тёплой, почти горячей воды после целого дня духоты — плотной настолько, что мир вокруг исчез. Исчезло ржаное поле. Исчезла дорога. Аня вскинула руки, пытаясь прикрыть голову, и тут же опустила: ладони мгновенно наполнились водой, а плечи всё равно уже были мокрыми.
— Под дерево нельзя! — крикнул Миша, перекрывая грохот. — Молния!
— А куда?! — закричала Аня. — Тут везде поле!
И правда, спрятаться было негде. До усадьбы — полкилометра назад, до Знаменского — около километра вперёд. Вокруг только рожь, по которой косыми струями хлещет ливень, да небо, прошитое в стороне ветвистыми вспышками.
И тут Таня, самая младшая, расхохоталась. Она стояла посреди дороги, запрокинув голову к грозовому небу, ловила ртом воду и смеялась так заливисто, будто это была не гроза, а самая весёлая игра на свете.
— Мы же не сахарные! — выкрикнула она сквозь смех. — Не растаем!
Это было так неожиданно и так просто, что Аня с Мишей переглянулись — и тоже засмеялись. Сначала робко, неуверенно, а потом всё громче и громче, пока их голоса не слились в один общий хор, который соперничал с громом.
Они взялись за руки — просто чтобы не потеряться в белой пелене — и пошли вперёд. Дождь хлестал по щекам, заливал глаза, стекал за шиворот тёплыми ручейками. Мокрая одежда облепила их, обувь чавкала по грязи. Вода, что собралась в колеях, доходила почти до щиколоток.
Аня остановилась и принялась стаскивать босоножки. Ей это удалось не сразу — ремешок прилип к мокрой коже, — но она справилась, выпрямилась и встала обеими ступнями в тёплую грязь.
— Ты чего? — крикнул Миша. В его голосе была улыбка, которую он не мог сдержать.
— Босиком хочу! — закричала Аня в ответ. — Попробуй!
Миша стянул кроссовки, неловко подпрыгивая на одной ноге, и едва не поскользнулся, но Аня подхватила его под локоть. Теперь они оба стояли босиком посреди дороги, а дождь всё не утихал.
Таня, глядя на старших, тоже скинула сандалии. Её ноги оттолкнулись от земли и приводнились в самую глубокую лужу, подняв фонтан брызг. Капли разлетелись веером, сверкнувшим в свете молнии, и осыпались обратно, смешавшись с ливнем.
— Холодно? — крикнул Миша.
— Горячо! — завопила Таня. — Как в ванне!
И она почти не преувеличивала. Дождь, пролившийся сквозь прогретый за день воздух, был почти как парное молоко. Он не холодил, а обволакивал. Одежда прилипла к телу — Мишина футболка облепила плечи, Анин сарафан потемнел и потяжелел, Танины косички превратились в два мокрых верёвочных хвостика. Но никто не дрожал. Напротив, от разгорячённых тел шёл пар, который смешивался с испарениями, поднимавшимися от нагретой земли.
Они направились дальше. Теперь это была даже не ходьба, а какой-то первобытный танец. Таня прыгала по лужам, как лягушонок, и визжала от восторга каждый раз, когда брызги долетали до её лица. Аня кружилась, раскинув руки, подставляя ладони дождю, — она чувствовала, как капли собираются в горстях, переливаются через край, стекают по запястьям к локтям. Миша шагал между ними, широко улыбаясь.
Гром грохотал так, что дрожала земля, но этот грохот не был им страшен. Он задавал ритм, под который они прыгали, бежали, смеялись. Молнии высоко струились по небу, и каждая вспышка на секунду выхватывала из пелены дождя их мокрые, сияющие, раскрасневшиеся лица, с прилипшими ко лбу волосами, с каплями на ресницах и губами, растянутыми в беспричинном, безудержном веселье.
Таня тем временем забрела в самую гущу ржи. Мокрые, тяжёлые колосья гладили её по плечам, по шее, по щекам. Она закрыла глаза и замерла, впитывая каждое прикосновение: вот капля скатилась по виску, вот колосок щекотнул ухо, вот ветер дунул в лицо, принеся запах мокрой земли и озона.
— Смотрите! — закричала вдруг Аня, вытягивая руку.
Позади ребят, над горизонтом, туча начала расступаться. Сначала в ней появилась тонкая золотая трещина, потом она расширилась, раздвинулась, и в эту прореху хлынул настоящий, вечерний, медовый свет заходящего солнца. Он ударил по полю, и мокрая рожь вспыхнула так, будто каждое зёрнышко было крошечным зеркальцем. Гроза уходила дальше — вспышки теперь гремели где-то за спиной.
Дождь ещё шёл, но теперь это был другой, лёгкий, почти ласковый дождь, пронизанный солнцем. Капли падали не отвесно, а наискосок, и в каждой дрожала радуга.
— Грибной дождь, — сказала Таня убеждённо. — Самый вкусный.
Они стояли посреди дороги — трое босоногих, взъерошенных, мокрых — и смотрели, как над Знаменским разгорается двойная радуга. Она встала аркой яркая, плотная, почти осязаемая, от края и до края неба.
Аня опустила голову. В огромной луже, что растеклась посреди дороги, вода почти успокоилась, только редкие капли оставляли на ней расходящиеся круги. В этой воде, чуть подрагивающей от редких капель, Аня увидела своё отражение, которое дрожало, ломалось, но в нём можно было разглядеть главное: девочку, которая улыбается. Не ту Аню, что вечно за всех переживает, следит, чтобы Таня не упала, чтобы всё было по правилам. А другую Аню — лёгкую, вымокшую до нитки, с искрами молний в глазах.
— Я себя даже не узнаю, — сказала она тихо, но Миша услышал.
— А это ты и есть, — ответил он так же тихо. — Настоящая.
Миша глубоко, полной грудью вздохнул так, как не дышал никогда в городе, где воздух пахнет бензином и пылью. Здесь, сейчас, он пах жизнью.
— Знаете что, — произнёс он. — Вот вырасту, буду жить там, где есть поле. И гроза. И радуга. И вы.
Он сказал это просто, даже не подумав, как это прозвучит. Но Аня вдруг покраснела, хотя и так была красной после бега под дождём, и опустила глаза. Таня же, напротив, подскочила к нему и повисла на руке.
— А мы? — спросила она требовательно. — Мы тоже будем?
— Куда ж вы денетесь, — рассмеялся Миша и легонько толкнул её в плечо. — Вы же мои грозовые подруги.
Они пошагали дальше. Впереди уже замаячили первые дома Знаменского, над крышами которых поднимался лёгкий пар. Где-то вдалеке мычала корова. У колодца стояла баба Катя и всматривалась в дорогу, прикладывая ладонь к глазам: солнце уже било ей в лицо.
— Ироды мои! — донеслось до них. — А ну бегом домой! Простынете ведь, окаянные!
Но дети не ускорили шаг. Они шли неспеша, держась за руки и улыбаясь чему-то понятному только им.

***

Вечером, когда гроза окончательно ушла за горизонт и небо очистилось до самой глубокой, бархатной синевы, они сидели на бревне у Мишиного дома. Завёрнутые в пледы, с чашками остывающего чая в руках. Таня допила чай и положила голову Ане на плечо. Глаза её слипались, но она упрямо таращилась в небо.
Над Знаменским зажглись первые звёзды: крупные, яркие крупинки, промытые дождём. Где-то далеко, у кромки леса, ещё погромыхивало, но здесь, над селом, было тихо. Сверчки уже завели свою вечернюю песню, да изредка брехала чья-то собака.
— А ведь завтра опять жара будет, — сказала Аня задумчиво.
— И мы опять пойдём в усадьбу, — подхватила Таня и зевнула. — К деду Василию. Он опять будет рассказывать про грифона.
— А грозы уже не будет, — сказал Миша. — Гроза — она не каждый день. Она как подарок.
Некоторое время помолчали. Миша смотрел на бледную полосу заката на краю неба и вдруг заговорил — тихо, будто сам с собой:
— Я вот думаю. Мы сегодня могли испугаться. Могли побежать под дерево, что одиноко стояло в поле. Могли остаться в усадьбе и пересидеть грозу у деда. И ничего бы не случилось. Но мы пошли.
— И что? — спросила Аня.
— И ничего. Просто мы шли и нам было очень весело.
Он повернулся к ней.
Аня ничего не ответила. Она смотрела на свои босые ноги, испачканные уже высохшей грязью, и думала о том, что завтра придётся снова надеть сандалии, что через неделю она уедет в город, что Миша останется здесь до конца лета. Но почему-то от этих мыслей грусти не было. Она накрыла ладонью Танину руку и почувствовала, как младшая сестра крепко, по-настоящему — как там, в поле под дождём, — сжимает её пальцы.
И Миша, глядя на них, вдруг понял, что он запомнит именно то, как они шли.
Вместе босиком под ливнем, держась за руки.