Принципат Нерона

Нерон, Тиберий Клавдий. Римский император из рода Юлиев-Клавдиев, правивший в 54 - 68 гг. Род. 15 дек. 37 г. + 7 июня 68 г.

         
ПРОИСХОЖДЕНИЕ НЕРОНА. ЕГО ПРИХОД К ВЛАСТИ. Нерон или
Луций, как его звали в детстве, принадлежал от рождения к древнему
патрицианскому роду Домициев Агенобарбов. Отец его, Гней Домиций
Агенобарб, был человек буйный и порочный. При Тиберии
(http://www.proza.ru/2013/05/23/439) он обвинялся и в оскорблении величества, и
в разврате, и в кровосмешении с сестрой своей Лепидой, но смена правителей
его спасла. Он скончался в 39 г. от водянки. Его мать Агриппина, женщина
вероломная и жестокая, известна была тем, что открыто находилась в
сожительстве с братом своим Гаем Калигулой
(http://www.proza.ru/2015/05/30/1547), а потом была им сослана за разврат.

Говорят, что Агенобарб, в ответ на поздравления друзей по случаю рождения
сына, отвечал, что от него и Агриппины ничего не может родиться, кроме ужаса
и горя для человечества. Слова его оказались пророческими.

Трех месяцев Луций потерял отца, мать его вскоре была сослана, а на их
имущество наложил руку Калигула, так что первые годы его прошли в нищете и
нужде в доме тетки Лепиды. Но когда Клавдий
(http://www.proza.ru/2015/05/30/1722) принял власть, ему не только возвращено
было отцовское имущество, но и добавлено наследство его отчима Пассиена
Криспа. А благодаря влиянию и могуществу матери, возвращенной из ссылки и
восстановленной в правах, он достиг видного и высоко положения. В 49 г.

Агриппина стала женой Клавдия, в 50 г. тот усыновил Луция под именем
Тиберия Клавдия Нерона, хотя у него был и собственный сын Британик, лишь
немного моложе пасынка. Воспитателем Нерона был назначен известный
философ Анней Сенека. В 53 г. Нерон женился на дочери Клавдия Октавии, а
год спустя, после смерти Клавдия (отравленного Агриппиной) он объявлен был
в завещании его наследником.

Нерону было шестнадцать лет, когда он принял власть. Начал он с
того, что постарался показать свои родственные чувства. Клавдия он почтил
великолепным погребением, похвальной речью и обожествлением. Памяти отца
своего Домиция он воздал величайшие почести. Матери он доверил все свои
общественные и частные дела. Он объявил, что будет править по
предначертаниям Августа (http://www.proza.ru/2012/12/16/1635), и не пропускал
ни единого случая показать свою щедрость, милость и мягкость.

Обременительные подати он отменил или умерил. Народу он раздал по
четыреста сестерциев на человека, обедневшим сенаторам назначил ежегодное
пособие. Он позволял народу смотреть на его военные упражнения, часто
декламировал при всех и даже произносил стихи как дома, так и в театре, что
неизменно вызывало общее ликование. (Светоний: “Нерон”; 5-10).

САМОВЛАСТИЕ АГРИППИНЫ. Выйдя замуж за Клавдия, Агриппина
приложила много усилий к тому, чтобы сделать своего сына принцепсом.
Однако власти она добивалась не для него, а для себя. Получив желаемое, она
стала сводить счеты со своими врагам. Первым, пишет Тацит, кто при новом
принципате, но без ведома Нерона, пал жертвой коварства Агриппины, был проконсул провинции Азии Юний Силан, и не потому, что он навлек на себя гибель резким характером, — напротив, его вялость вызывала столь пренебрежительное отношение к нему со стороны предыдущих властителей, что Калигула называл его золотою овечкой, — а потому, что, погубив его брата Луция Силана, Агриппина страшилась возмездия. С такой же поспешностью был истреблен Нарцисс, вольноотпущенник Клавдия, имевший при жизни принцепса столкновения с Агриппиною. И убийства подобного рода, пишет Тацит, пошли бы одно за другим, если бы этому не воспрепятствовали Афраний Бурр и Анней Сенека. Руководители и наставники юного императора, пребывавшие (редкость у делящих власть) в добром согласии, они в равной мере, но различными путями приобрели силу, Бурр — заботами о войске и строгостью нравов, Сенека —
наставлениями в красноречии и свободной от подобострастия обходительностью. Они совместно пеклись о том, чтобы, предоставив принцепсу, если он пренебрежет добродетелью, дозволенные наслаждения, тем легче уберечь его от соблазнов опасного возраста. И тот и другой боролись лишь с необузданным высокомерием Агриппины, одержимой всеми страстями жестокого властолюбия и поддерживаемой прежним любимцем Клавдия Паллантом, по наущению которого тот кровосмесительным браком и роковым усыновлением сам себя обрек гибели. (Тацит:“Анналы”; 13; 1,2)

ХАРАКТЕР НЕРОНА В НАЧАЛЕ ПРАВЛЕНИЯ. Нерон с раннего детства занимался
чеканной работою, рисованием, пением, учился править лошадьми на ристалище; слагал он и стихи, обнаруживая тем самым, что им усвоены начатки учености. По выполнении обрядов, создававших видимость скорби после смерти отчима, он явился в сенат и сказал о том, что располагает примерами и советами, как наилучшим образом управлять государством, что его юности не довелось соприкоснуться с междоусобными войнами и семейными раздорами и что поэтому он не приносит с собою ни ненависти, ни обид, ни жажды отмщения. Затем он наметил будущий образ правления, отмежевываясь главным образом от того, что вызывало еще не заглохшее озлобление: он не станет единоличным судьей во всех судебных делах, дабы, заперев
в своем доме обвинителей и подсудимых, потакать таким образом произволу немногих
могущественных; он не потерпит под своей кровлей никакой продажности, не допустит никакого искательства; его дом и государство будут решительно отделены друг от друга. Пусть сенат отправляет свои издревле установленные обязанности, пусть Италия и провинции римского народа обращаются по своим делам в трибуналы консулов; пусть консулы передают их в сенат; он же будет ведать лишь теми провинциями, которые управляются военною властью. В дальнейшем он не нарушил своего обещания, и сенат действительно беспрепятственно вынес по собственному
усмотрению немало решений. (Тацит: “Анналы”; 13; 3,4,5).

СТРАСТЬ НЕРОНА К АКТЕ И РЕВНОСТЬ АГРИППИНЫ. Однако, так же, как
и дядя его Калигула, Нерон очень быстро показал истинное свое лицо.
Влюбившись в 55 г. в вольноотпущенницу по имени Акте и избрав своими
наперсниками блестящих молодых людей Марка Отона и Клавдия Сенециона,
принцепс стал понемногу выходить из-под опеки матери. Поскольку известно
было, что к жене своей Октавии Нерон всегда испытывал неодолимое
отвращение, никого не удивила эта связь с блестящей гетерой. Но Агриппина,
едва до нее дошли слухи об Акте, накинулась на Нерона со всем женским
неистовством. И чем яростнее она осыпала его упреками, не желая
выжидать, когда он одумается или пресытится, тем сильнее распалялась в нем
страсть, пока он не вышел из повиновения матери и не доверился руководству
Сенеки. (Тацит: “Анналы”; 13; 12-13). Таким образом, Агриппина навсегда
лишилась расположения сына, хотя при более благоразумном поведении, могла
бы еще долгое время руководить им. В ее горячности видели не столько гнев
матери, сколько ревность влюбленной женщины, покинутой своим
любовником. Ходили поэтому упорные слухи, что Агриппина, стараясь усилить
свою власть над сыном, склонила его к плотской связи с собой, и что, разъезжая
в носилках вместе с матерью, Нерон предавался противоестественной похоти, о
чем свидетельствовали пятна на одежде. (Светоний: “Нерон”; 28).

ОТРАВЛЕНИЕ БРИТАНИКА. Нерон обрушил свой гнев на тех, кто поддерживал в
его матери высокомерие, и отстранил от заведования финансовыми делами
вольноотпущенника Палланта, который, будучи приставлен к ним Клавдием, распоряжался ими как полновластный
хозяин. После этого Агриппина, вне себя от ярости, перешла к угрозам, не
стесняясь в присутствии принцепса заявлять, что Британник, ее пасынок, уже
подрос, что он кровный сын Клавдия и достоин того, чтобы унаследовать
отцовскую власть. Она угрожала тем, что отправится вместе с Британиком в
преторианский лагерь и добьется того, что бы власть перешла в более
достойные руки. Встревоженный этими словами Нерон, стал размышлять о
неукротимом характере брата и о том, что тот имеет немало сторонников.
(Тацит: “Анналы”; 13;14-15). В конце концов он решил устранить его с
помощью яда. Яд получил он от той же Лукусты, которую обвиняли в
отравлении Клавдия. Но первая попытка окончилась неудачей: отрава оказалась
слабее, чем думали, и Британика только прослабило. Тогда Нерон вызвал
Лукусту к себе и стал избивать ее собственными руками, крича, что она
насмехается над ним и дала ему не яд, а лекарство. Та оправдывалась, что
сделала дозу меньше, желая отвести подозрение в убийстве. Нерон заставил ее
тут же в спальне у себя сварить новый яд и поднести отраву обедавшему за
столом Британику. С первого же глотка тот упал мертвым; а Нерон, солгав
сотрапезникам, будто это обычный припадок падучей, на следующий же день, в
проливной дождь, похоронил его торопливо и без почестей. (Светоний «Нерон»;
33).

БЕСЧИНСТВА НЕРОНА. Таково было первое преступление Нерона.
После этого наглость, похоть, распущенность, скупость, жестокость стали
постепенно и незаметно проявляться в его манерах. Поначалу казалось, что
пороки эти не от природы, а от возраста, и что они пройдут вместе с юностью.
Как только смеркалось, он надевал накладные волосы или войлочную шапку и
шел слоняться по кабакам или бродить по переулкам. Забавы его были не
безобидны: людей, возвращавшихся с ужина, он то и дело колотил, а при
сопротивлении наносил им раны и сбрасывал в сточные канавы; в кабаки он
вламывался и грабил, а во дворце устроил рынок, где захваченная добыча по
частям продавалась, а выручка пропивалась. Не раз в таких потасовках ему
могли выбить глаз, а то и вовсе прикончить: один сенатор избил его чуть не до
смерти за то, что он приставал к его жене. С этих пор он выходил в поздний час
не иначе, как в сопровождении войсковых трибунов, неприметно державшихся
в стороне. (Светоний: “Нерон”; 26,33).

ПОППЕЯ. В 58 г. Нерон увлекся Поппей, женой своего друга Отона, По
свидетельству Тацита, она имела все, кроме чистой души. Поппея была знатна,
красива и богата, но с ранней юности поставила все эти достоинства на службу
своему любострастию и своему тщеславию. Едва познакомившись с Нероном,
она сделала вид, что покорена его красотой и не в силах противиться
нахлынувшей на нее страсти. Принцепс вскоре попал в ее сети и сделался ее
любовником. Под влиянием этой женщины семена пороков стали быстро
прорастать в его душе. (Тацит: “Анналы”; 13;45-46).

УБИЙСТВО АГРИППИНЫ. Именно Поппея толкнула Нерона в 59 г. на
убийство матери, так как не надеялась при жизни Агриппины добиться его
развода с Октавией и бракосочетания с нею самой. Решив умертвить мать, он
начал совещаться с приближенными, осуществить ли это посредством яда, или
оружием, или как-либо иначе. Сначала остановились на яде. (Тацит: “Анналы”;
14; 1,3). Три раза Нерон пытался отравить ее, пока не понял, что Агриппина
заранее принимает противоядие. Тогда он устроил над ее постелью штучный
потолок, чтобы машиной высвободить его из пазов и обрушить на спящую, но
соучастникам не удалось сохранить замысел в тайне. (Светоний: “Нерон”; 34).
Наконец вольноотпущенник Аникет предложил хитроумный замысел. Он
заявил, что может устроить на корабле особое приспособление, чтобы, выйдя в
море, он распался на части и потопил ни о чем не подозревающую Агриппину.
Этот ловко придуманный план был одобрен. Нерон отправился в Байи и
пригласил сюда мать на праздник Квинкватров. Там он ласковым обращением
расстроил ее страхи и подозрения, а напоследок крепко обнял и долго глядел ей
в глаза. Однако не успел еще корабль отойти на достаточное расстояние от
берега, как по данному знаку обрушилась отягченная свинцом кровля каюты.
Но и Агриппину и сопровождавшую ее Ацероннию защитили высокие стенки
ложа, выдержавшие тяжесть рухнувшей кровли. Не последовало и распадение
корабля, так что обе женщины не были сброшены в море внезапным толчком, а
соскользнули в нее. Ацероннию успели убить, но Агриппина, сначала вплавь, а
потом на одной из встречных рыбачьих лодок добралась до своей виллы. У нее
не осталось ни малейших сомнений в том, что ее собирались убить, но она сочла
нужным это скрыть. К сыну Агриппина отправила вольноотпущенника Агерина
с известием о своем спасении. Нерон был не на шутку напуган таким оборотом
дела. Он объявил, что мать надо умертвить прежде, чем она успеет обвинить его
в покушении. Присланного ею Агерина он велел задержать, подбросить ему под
ноги меч и объявить, что он пытался убить принцепса. Аникет в окружении
воинов отправился на виллу Агриппины. Говорят, что Агриппина, увидев его,
пыталась сначала умолить о пощаде, но заметив, как центурионы обнажают
мечи, подставила им живот и воскликнула: “Поражай в чрево!”. Ее прикончили,
нанеся ей множество ран. (Тацит: “Анналы”; 14; 3-8). По некоторым известиям,
Нерон приехал осматривать обнаженный труп матери, внимательно оглядел и
подверг разбору все ее члены, некоторые похвалил, другие побранил и пришел
от этого занятия в такое возбуждение, что потребовал вина и тут же возле ее
тела пьянствовал. (Светоний: “Нерон”; 34).

Удалившись в Неаполь, Нерон направил оттуда послание сенату, в котором
говорилось о том, что подосланный его убить приближенный
вольноотпущенник Агриппины по имени Агерин был схвачен с мечом и что
якобы осужденная собственной совестью за покушение на злодеяние,
Агриппина сама себя предала смерти.

С поразительным соревнованием в раболепии, пишет Тацит, римская знать
приняла решение о свершении молебствий во всех существующих храмах, о
том, чтобы Квинкватры, в дни которых было раскрыто злодейское покушение,
ежегодно отмечались публичными играми, чтобы в курии были установлены
золотая статуя Минервы и возле нее изваяние принцепса, наконец, чтобы день
рождения Агриппины был включен в число несчастливых. Преисполнившись
вследствие этого высокомерия, гордый одержанною победой и всеобщей
рабской угодливостью, Нерон торжественно поднялся на Капитолий,
возблагодарил богов и вслед за тем безудержно предался всем заложенным в
нем страстям, которые до этой поры если не подавляло, то до известной степени
сдерживало уважение к матери, каково бы оно ни было. (Тацит: “Анналы”; 14;
11-12).

СТРАСТНЫЕ УВЛЕЧЕНИЯ ПРИНЦЕПСА. Уже давно, пишет Тацит, он был
одержим страстным желанием усовершенствоваться в умении править
квадригою на ристалище и не менее постыдным влечением овладеть ремеслом
кифареда. Он говорил, что конные состязания — забава царей и полководцев
древности; их воспели поэты, и они устраивались в честь богов. А музыке
покровительствует Аполлон, который, будучи величайшим и наделенным даром
провидения божеством, во всех изваяниях, не только в греческих городах, но и в
римских храмах, изображен с кифарой в руках. Убедившись в невозможности
побороть эти его увлечения, Сенека и Бурр сочли нужным снизойти к одному из
них, дабы он не отдался им обоим. В Ватиканской долине было огорожено для
него ристалище, на котором он мог бы править конной упряжкой в присутствии
небольшого числа избранных зрителей; но вскоре он сам стал созывать туда
простой народ Рима, превозносивший его похвалами, ибо чернь, падкая до
развлечений, радовалась, что принцепсу свойственны те же наклонности, что и
ей. (Тацит: “Анналы”; 14;14).

Еще в детские годы, пишет Светоний, вместе с другими науками Нерон изучал
и музыку. Придя к власти, он тотчас пригласил к себе лучшего в то время
кифареда Терппа и много дней подряд слушал его после обеда до поздней ночи.
Теперь же он и сам начал постепенно упражняться в этом искусстве. Он не
упускал ни одного из средств, каким обычно пользуются мастера для
сохранения и укрепления голоса: лежал на спине со свинцовым листом на
груди, очищал желудок промываниями и рвотой, воздерживался от плодов и
других вредных для голоса кушаний. И хотя голос у него был слабый и сиплый,
все же, радуясь своим успехам, он пожелал выступить на сцене. (Светоний:
“Нерон”; 20,34). Еще не решаясь бесчестить себя на подмостках
общедоступного театра, Нерон учредил игры, получившие название Ювеналий,
и очень многие изъявили желание стать их участниками. Последним,
подготовившись к выступлению и настроив кифару, на сцену вышел Нерон.
Тщательно отобранная публика наградила его аплодисментами. Тут же
присутствовали когорта воинов с центурионами и трибунами и сокрушенный,
но выражавший ему одобрение Бурр. (Тацит: “Анналы”; 14;15).

ВОССТАНИЕ В БРИТАНИИ. В 61 г. римляне понесли тяжелое поражение в
Британии. Этим островом управлял тогда претор Светоний Паулин,
состязавшийся в знании военного дела со знаменитым Корбулоном. Он решил
напасть на густонаселенный и служивший пристанищем для перебежчиков
остров Мону. С этой целью были построены плоскодонные корабли, не
боящиеся мелководья и подводных камней. На них Паулин перевез пехотинцев;
всадники же переправились следуя по отмелям, а в более глубоких местах —
плывя рядом с конями.

На берегу, пишет Тацит, стояло в полном вооружении вражеское войско, среди
которого бегали женщины; похожие на фурий, в траурных одеяниях, с
распущенными волосами, они держали в руках горящие факелы; бывшие тут же
друиды с воздетыми к небу руками возносили к богам молитвы и исторгали
проклятия. Новизна этого зрелища потрясла римских воинов, и они, словно
окаменев, подставляли неподвижные тела под сыплющиеся на них удары.
Наконец, вняв увещаниям полководца и побуждая друг друга не страшиться
этого исступленного, наполовину женского войска, они устремились на
противника, отбросили его и оттеснили сопротивляющихся в пламя их
собственных факелов. После этого у побежденных разместили гарнизон и
вырубили их священные рощи, предназначенные для отправления свирепых
суеверных обрядов: ведь у них считалось благочестивым орошать жертвенники
богов кровью пленных и испрашивать их указаний, обращаясь к человеческим
внутренностям. И вот, когда Светоний был занят выполнением этих дел, его
известили о внезапно охватившем провинцию возмущении.

Причина этого возмущения была следующей. Царь иценов Прасутаг,
славившийся огромным богатством, назначил в завещании своими
наследниками Цезаря и двух дочерей, рассчитывая, что эта угодливость оградит
его царство и достояние от насилий. Но вышло наоборот, и царство стали
грабить центурионы, а достояние — рабы прокуратора, как если бы и то и
другое было захвачено силой оружия. Прежде всего была высечена плетьми
жена Прасутага Боудикка и обесчещены дочери; далее, у всех видных иценов
стали отнимать унаследованное от предков имущество (словно вся эта область
была подарена римлянам), а с родственниками царя начали обращаться как с
рабами. Возмущенные этими оскорблениями и страшась еще худших,
поскольку их земля стала частью провинции, ицены взялись за оружие и
привлекли к восстанию тринобантов, а также всех тех, кто, еще не сломленный
порабощением, поклялся на тайных собраниях отвоевать утраченную свободу.
Особенную ненависть они питали к ветеранам. И в самом деле, недавно
выведенные в колонию Камулодун, они выбрасывали тринобантов из их жилищ,
сгоняли с полей, называя пленниками и рабами, причем воины потворствовали
своеволию ветеранов и вследствие сходства в образе жизни, и в надежде на то,
что им будет дозволено то же. К тому же возведенный божественному Клавдию
храм представлялся тринобантам как бы оплотом вечного господства над ними,
а назначенные его жрецами разоряли их под предлогом издержек на
отправление культа. Между тем восставшим казалось делом отнюдь нетрудным
уничтожить колонию, не имевшую никаких укреплений, ибо римские
военачальники об этом не позаботились, думая более о приятном, чем о
полезном.

В Камулодуне стоял лишь малочисленный отряд воинов. Так как Светоний был
далеко, колонисты обратились за помощью к прокуратору Кату Дециану. Тот
прислал не более двухсот человек, и к тому же без надлежащего вооружения.
Уповая на храм как на неприступную крепость, пишет Тацит, и встречая
противодействие в осуществлении разумных мероприятий со стороны тех, кто
был тайным сообщником восставших, римляне не провели вала и рва и не
отослали женщин и стариков, с тем чтобы оставить при себе только
боеспособных; и вот тьма варваров окружила их, столь же беспечных, как если
бы кругом царил мир. Напавшие разграбили и сожгли все, кроме храма, в
котором сосредоточились воины и который после двухдневной осады был также
захвачен врагами. Победители-британцы, выйдя навстречу шедшему на
выручку Камулодуна легату девятого легиона Петилию Цериалу, рассеяли его
легион, перебив всех пехотинцев; сам Цериал с конницей ускользнул в лагерь и
укрылся за его укреплениями. Устрашенный этим разгромом и ожесточением
провинции, которую его корыстолюбие ввергло в мятеж, прокуратор Кат
переправился в Галлию.

Тем временем Светоний, с поразительной стойкостью пробившийся среди
врагов, достиг Лондиния, города, хотя и не именовавшегося колонией, но
весьма людного вследствие обилия в нем купцов и товаров. Здесь, размышляя
над тем, не избрать ли его опорою для ведения дальнейших военных действий,
он, учтя малочисленность своего войска и пример Петилия, которому дорого
обошлась его опрометчивость, решил пожертвовать этим городом ради
спасения всего остального. Ни мольбы, ни слезы взывавших к нему о помощи
горожан не поколебали его решимости, и он подал сигнал к выступлению, взяв с
собою в поход пожелавших ему сопутствовать; те, кого удержали от этого пол
или преклонный возраст или привлекательность этого места, были истреблены
врагами. Такая же участь постигла и муниципий Веруламий, так как британцы,
обрадованные возможностью грабежа и не расположенные к бранным трудам,
обходя стороною крепости и гарнизоны, накидывались на то, что сулило
особенно богатую добычу и недостаточно охранялось защитниками. Известно,
что в упомянутых местах погибло до семидесяти тысяч римских граждан и
союзников. Ведь восставшие не знали ни взятия в плен, ни продажи в рабство,
ни каких-либо существующих на войне соглашений, но торопились резать,
вешать, жечь, распинать, как бы в предвидении, что их не минует возмездие, и
заранее отмщая себя.

Светоний перестал выжидать и решился дать сражение неприятелю лишь после
того, как в его распоряжении оказались четырнадцатый легион с вексиллариями
двадцатого и подразделения вспомогательных войск из размещенных
поблизости — всего около десяти тысяч вооруженных. Для сражения он избрал
местность с узкой тесниною перед нею и с прикрывавшим ее сзади лесом,
предварительно уверившись в том, что враг только пред ним на равнине и что
она совершенно открыта и можно не опасаться засад. Легионеров он расставил
сомкнутым строем, по обе стороны от них — легковооруженных, а на крайних
флангах — конницу в плотных рядах. А у британцев в каждом отряде конных и
пеших шло ликование; их было такое множество, как никогда ранее, и они были
преисполнены такой самоуверенности, что взяли с собою жен, дабы те
присутствовали при их победе, и посадили их на повозки, находившиеся у краев
поля.

Боудикка, поместив на колеснице впереди себя дочерей, когда приближалась к
тому или иному племени, восклицала, что британцы привыкли воевать под
предводительством женщин, но теперь, рожденная от столь прославленных
предков, она мстит не за потерянные царство и богатства, но как простая
женщина за отнятую свободу, за свое избитое плетьми тело, за поруганное
целомудрие дочерей. Разнузданность римлян дошла до того, что они не
оставляют неоскверненным ни одного женского тела и не щадят ни старости, ни
девственности. Но боги покровительствуют справедливому мщению: истреблен
легион, осмелившийся на битву; остальные римляне либо прячутся в лагерях,
либо помышляют о бегстве.

Сначала легион, не двигаясь с места, стоял за тесниною, заменявшей ему
укрепления, но, выпустив все свои дротики в подступивших на расстояние
верного удара врагов, бросился на них в боевом порядке наподобие клина.
Столь же стремительным был натиск воинов вспомогательных войск; ринулись
на неприятеля и всадники с копьями наперевес, смявшие преграждавших им
путь и оказывавших сопротивление. После этого остальные враги обратились в
бегство, которому, однако, мешали расставленные повсюду и загромождавшие
проходы телеги. Римляне истребляли противника, не щадя и женщин; к грудам
человеческих тел добавлялись и трупы пронзенных дротиками и копьями
лошадей. Одержанная в тот день победа, пишет Тацит, не уступала в блеске и
славе знаменитым победам древности. Ведь было истреблено, как утверждают
некоторые, немногим менее восьмидесяти тысяч британцев. Боудикка лишила
себя жизни ядом.

Затем для завершения войны все войско было сосредоточено в одном месте, где
содержалось в зимних палатках. Нерон усилил его, направив подкрепления из
Германии — две тысячи легионеров, восемь когорт вспомогательных войск и
тысячу всадников. Легионеры были использованы для пополнения девятого
легиона, а когорты и конница размещены на зимовку во вновь устроенном
лагере. Земли всех подозрительных или открыто враждебных народов
подверглись опустошению огнем и мечом.

Чтобы обследовать положение в Британии, туда был направлен
вольноотпущенник Поликлит, на которого Нерон возлагал большие надежды. За
Светонием было оставлено руководство делами, но так как после этого он
потерял на берегу несколько кораблей с гребцами, что было сочтено
свидетельством продолжающейся войны, ему было приказано сдать войско
закончившему срок своего консульства Петронию Турпилиану. Тот, не
раздражая врагов и не тревожимый ими, пребывал в ленивом бездействии,
которому присвоил благопристойное наименование мира. (Тацит: “Анналы”; 14;
29-35,37-39).

СМЕРТЬ БУРРА, ОПАЛА СЕНЕКИ И ВОЗВЫШЕНИЕ ТИГЕЛЛИНА. В
62 г. умер префект преторианцев Бурр, один из ближайших наставников
Нерона, неясно — от болезни или от яда. Говорившие о болезни основывались
на том, что у него в горле медленно разрасталась затруднявшая дыхание
опухоль. Другие, и их большинство, утверждали, что по приказанию Нерона
ему под видом лечения смазали нёбо губительною отравой, и Бурр, понимая,
что он злодейски отравлен, когда принцепс пришел его навестить, даже не
взглянул на него, и на вопрос, как он себя чувствует, ограничился кратким
ответом: «Что до меня, то я чувствую себя хорошо».

Во главе преторианских когорт Нерон поставил двоих — Фения Руфа, который
пользовался любовью простого народа, ибо, ведая продовольственным
снабжением Рима, проявлял бескорыстие, и Софония Тигеллина, привлекшего
Нерона своим общеизвестным распутством.

Вслед за тем последовало быстрое охлаждение принцепса к Сенеке, ибо добрые
правила, которые они с Бурром внушали Нерону, с устранением одного из них
утрачивали для него силу, и он стал приближать к себе недостойных людей. А
те возводили на Сенеку всевозможные обвинения, говоря, что он продолжает
наращивать свое огромное, превышающее всякую меру для частного лица
состояние, что домогается расположения граждан, что красотою и роскошью
своих садов и поместий превосходит самого принцепса. Упрекали они Сенеку
также и в том, что славу красноречивого оратора он присваивает только себе
одному и стал чаще писать стихи после того как к их сочинению пристрастился
Нерон. Открыто осуждая развлечения принцепса, он умаляет его умение
править лошадьми на ристалище и насмехается над переливами его голоса
всякий раз, когда тот поет.

Сенека не остался в неведении относительно поносивших его, ибо ему
сообщили о них те, в ком не угасли честные побуждения. И Сенека немедленно
порвал со сложившимся во времена его былого могущества образом жизни:
перестал принимать приходящих с приветствиями, избегал появляться в
общественных местах и редко показывался в городе, ссылаясь на то, что его
удерживают дома нездоровье или философские занятия.

После опалы Сенеки было нетрудно устранить и Фения Руфа, которому
вменили в вину его близость к Агриппине. Между тем Тигеллин, день ото дня
становясь влиятельнее и считая, что его безнравственность, на которой только и
держалось его могущество, доставит ему еще больший успех, если он свяжет с
собою принцепса соучастием в преступлениях, начал доискиваться, кто ему
внушает страх. Узнав, что больше всего он страшится двух знатных сенаторов
Плавта и Суллы, недавно сосланных: Плавт — в провинцию Азию, Сулла — в
Нарбоннскую Галлию, обратил его внимание на то, что они находятся
поблизости от расположения войск, Плавт — азиатского, Сулла —
германского. На шестой день убийцы высадились в Массилии и, прежде чем их
прибытие могло вызвать тревогу и толки, убили возлежавшего за обеденным
столом Суллу. Его голова была доставлена в Рим, и Нерон, взглянув на нее,
издевательски заметил, что ее портит ранняя седина. Столь же скрытно
подготовить убийство Плавта не удалось. Известно, что он был застигнут
убийцами в полдень раздевшимся для телесных упражнений. Таким и поразил
его центурион в присутствии евнуха Пелагона, которому Нерон подчинил
центуриона с манипулом как телохранителей при царском уполномоченном.
Голова убитого была доставлена в Рим. Сенат задним числом одобрил эти
убийства. (Тацит: “Анналы”; 14; 51-53,56-59).

УМЕРЩВЛЕНИЕ ОКТАВИИ. Получив сенатские постановления и увидев, что
все его преступления принимаются как выдающиеся деяния, Нерон изгнал
Октавию, объявив, что она бесплодна, и тотчас же сочетался браком со своей
любовницей Поппеей. Но, и добившись своего, Поппея не перестала
преследовать прежнюю соперницу: она побудила одного из слуг Октавии
обвинить госпожу в прелюбодейной связи с рабом. Началось следствие, которое
хоть и велось со многими злоупотреблениями, не смогло доказать наглой
клеветы. По этому делу подверглись допросам рабыни, и некоторые из них
были настолько истерзаны пыткой, что подтвердили подлый навет;
большинство, однако, отстаивало безупречность целомудрия своей госпожи.
Нерон ограничился пока тем, что сослал Октавию в Кампанию. Тем временем
Аникет, убийца Агриппины, стоявший во главе Мизенского флота, снова
поспешил оказать Нерону грязную услугу и стал повсюду распространятся о
том, что Октавия была его любовницей. Основываясь на этой, им же самим
пущенной сплетне, Нерон обвинил Октавию в том, что она, задумав переворот,
соблазнила префекта его флота и даже была беременна от него (при этом
забыли, что совсем недавно обвиняли ее в бесплодии). Несчастную заточили на
острове Пандатерии, а спустя несколько дней объявили, что она должна
умереть. Поскольку сама Октавия никак не хотела покончить с собой, ей
насильно вскрыли вены на руках и ногах. Поппея даже этим не была
удовлетворена: в ознаменование своего торжества она велела отрезать голову
Октавии и привести ее в Рим. (Тацит: “Анналы”; 14; 60,63).

РАСПУТСТВО НЕРОНА. Со дня на день Нерон проникался все более
страстным желанием выступить на сцене общедоступного театра; до сих пор он
пел лишь у себя во дворце или в своих садах на ювеналиях, к которым
относился с пренебрежением, считая их слишком замкнутыми для такого
голоса, каким он, по его мнению, обладал. Однако, не решившись начать сразу с
Рима, Нерон избрал Неаполь, представлявшийся ему как бы греческим городом.
В день его выступления в 64 г. театр дрогнул от неожиданного землетрясения,
но Нерон не остановился, пока не кончил начатую песнь. После этого он часто
выступал в Неаполе и пел по несколько дней. Потом дал себе короткий отдых
для восстановления голоса, но и тут не выдержал одиночества, из бани явился в
театр, устроил пир посреди орхестры и по-гречески объявил толпе народа, что
когда он промочит горло, то уже споет что-нибудь во весь голос. Ему
понравилось мерное рукоплескание александрийцев, которых много приехало в
Неаполь, и он вызвал из Александрии еще больше гостей; не довольствуясь и
ими, он сам отобрал юношей всаднического сословия и пять с лишним тысяч
дюжих молодцов из простонародья, разделил на отряды и велел выучиться
рукоплесканиям всякого рода - и “жужжанию”, и “желобкам”, и “кирпичикам”,
а потом вторить ему во время пения. Главари их зарабатывали по четыреста
тысяч сестерциев.

После этого принцепс возвратился в Рим и предался самому не
обуздываемому разврату. И сам он и его приближенные давали в этот год
множество пиров, на которых забывались всякие приличия. Пиршества Нерон
затягивал с полудня до полуночи, время от времени освежаясь в купальнях;
пировал он и при народе, на искусственном пруду или в Большом цирке, где
прислуживали голые гетеры и танцовщицы со всего Рима. Когда он проплывал
по Тибру в Остию или по заливу в Байи, по берегам устраивались харчевни, где
было все для бражничества и разврата, и где одетые шинкарками матроны
отовсюду зазывали его причалить.

Мало того, что жил он и со свободными мальчиками и с замужними
женщинами: он изнасиловал даже весталку Рубрию. Мальчика Спора он сделал
евнухом и даже пытался сделать женщиной: он справил с ним свадьбу со всеми
обрядами, с приданным и факелом, с великой пышностью ввел его в свой дом и
жил с ним как с женой. А собственное тело он столько раз отдавал на разврат,
что едва ли хоть один его член оставался неоскверненным. В завершение он
придумал новую потеху: в звериной шкуре он выскакивал из клетки,
набрасывался на привязанных к столбам голых мужчин и женщин и, насытив
свою похоть, отдавался вольноотпущеннику Дорифору; за этого Дорифора он
вышел замуж, как за него - Спор, крича и вопя, как насилуемая
девушка. (Светоний: “Нерон”; 20,27-29).

ВЕЛИКИЙ РИМСКИЙ ПОЖАР. Наблюдая за всеми этими безумствами,
римляне в ужасе ожидали возмездия со стороны богов, и действительно, в этот
самый год в столице разразился невиданный по силе со времен галльского
нашествия пожар, уничтоживший большую часть города и погубивший
бесчисленное множество людей. Впрочем, и в этой беде обвиняли принцепса.
Говорили, что ему претили безобразные старые дома и узкие кривые переулки,
поэтому он и велел поджечь Рим, притом настолько открыто, что многие
консуляры ловили у себя во дворах его слуг с факелами и паклей, но не
осмеливались их трогать.

Начало пожару было положено в той части цирка, которая примыкает к холмам
Палатину и Целию; там, в лавках с легко воспламеняющимся товаром,
вспыхнул и мгновенно разгорелся огонь и, гонимый ветром, быстро
распространился вдоль всего цирка. Тут не было ни домов, ни храмов,
защищенных оградами, ни чего-либо, что могло бы его задержать.
Стремительно наступавшее пламя, свирепствовавшее сначала на ровной
местности, поднявшееся затем на возвышенности и устремившееся снова вниз,
опережало возможность бороться с ним и вследствие быстроты, с какою
надвигалось это несчастье, и потому, что сам город с кривыми, изгибавшимися
то сюда, то туда узкими улицами и тесной застройкой, каким был прежний Рим,
легко становился его добычей. Раздавались крики перепуганных женщин,
дряхлых стариков, беспомощных детей; и те, кто думал лишь о себе, и те, кто
заботился о других, таща на себе немощных или поджидая их, когда они
отставали, одни медлительностью, другие торопливостью увеличивали
всеобщее смятение. И нередко случалось, что на оглядывавшихся назад пламя
обрушивалось с боков или спереди. Иные пытались спастись в соседних улицах,
а когда огонь настигал их и там, они обнаруживали, что места, ранее
представлявшиеся им отдаленными, находятся в столь же бедственном
состоянии. Под конец, не зная, откуда нужно бежать, куда направляться, люди
заполняли пригородные дороги, располагались на полях; некоторые погибли,
лишившись всего имущества и даже дневного пропитания, другие, хотя им и
был открыт путь к спасению, — из любви и привязанности к близким, которых
они не смогли вырвать у пламени.

В то время Нерон находился в Анции и прибыл в Рим лишь тогда, когда огонь
начал приближаться к его дворцу, которым он объединил в одно целое
Палатинский дворец и сады Мецената. Остановить огонь все же не удалось, так
что он поглотил и Палатинский дворец, и дворец Нерона, и все, что было
вокруг. Идя навстречу изгнанному пожаром и оставшемуся без крова народу,
принцип открыл для него Марсово поле, все связанные с именем Агриппы
сооружения, а также свои собственные сады и, кроме того, спешно возвел
строения, чтобы разместить в них толпы обездоленных погорельцев. Из Остии и
ближних муниципиев было доставлено продовольствие, и цена на зерно
снижена до трех сестерциев. Принятые ради снискания народного
расположения, эти мероприятия не достигли, однако, поставленной цели, так
как распространился слух, будто в то самое время, когда Рим был объят
пламенем, Нерон поднялся на дворцовую сцену и стал петь о гибели Трои,
сравнивая постигшее Рим несчастье с бедствиями давних времен.

Лишь на шестой день пожар был, наконец, укрощен, у подножия Эсквилина,
после того как на обширном пространстве были срыты дома, чтобы огонь
встретил голое поле и как бы открытое небо. Но еще не миновал страх, как
огонь снова вспыхнул, правда в не столь густо застроенных местах; по этой
причине на этот раз было меньше человеческих жертв, но уничтоженных
пламенем святилищ богов и предназначенных для украшения города портиков
еще больше. Этот второй пожар вызывал и больше подозрений, потому что
начался с особняка Тигеллина в Эмилианах; пошли толки о том, что Нерон
хочет прославить себя созданием на пожарище нового города, который
собирается назвать своим именем. Из четырнадцати концов, на которые делится
Рим, четыре остались нетронутыми, три были разрушены до основания; в
прочих семи сохранились лишь ничтожные остатки обвалившихся и
полусожженных строений.

Установить число уничтоженных пожаром особняков, жилых домов и храмов,
пишет Тацит, было бы нелегко; но из древнейших святилищ сгорели
посвященный Сервием Туллием храм Луне, большой жертвенник и храм,
посвященный аркадянином Эвандром Геркулесу в его присутствии,
построенный Ромулом по обету храм Юпитера Остановителя, царский дворец
Нумы и святилище Весты с Пенатами римского народа; тогда же погибли
сокровища, добытые в стольких победах, выдающиеся произведения греческого
искусства, древние и достоверные списки трудов великих писателей и многое
такое, о чем вспоминали люди старшего возраста и что не могло быть
восстановлено, несмотря на столь поразительное великолепие восставшего из
развалин города. (Тацит: “Анналы”; 15; 39,40).

ВОЗРОЖДЕНИЕ СТОЛИЦЫ. Страшное бедствие позволило осуществить
мечту Нерона - отстроить Рим заново. В постройках, как и во всем прочем, он
не знал меры. От Палатина до самого Эсквилина он велел выстроить дворец,
назвав его сначала Проходным, а потом, после пожара и восстановления, -
Золотым. О размерах его и убранстве достаточно сказать, что прихожая в нем
была такой высоты, что в ней стояла колоссальная статуя императора ростом в
сто двадцать футов, площадь его была такова, что тройной портик по сторонам
был в милю длиной; внутри был пруд, подобный морю, окруженный
строениями, подобными городам, а затем - поля, пестреющие пастбищами,
лесами и виноградниками, и на них - множество домашней скотины и диких
зверей. В остальных покоях все было покрыто золотом, украшено
драгоценными камнями и жемчужными раковинами; в обеденных палатах
потолки были штучные, с поворотными плитами, чтобы рассыпать цветы, с
отверстиями, чтобы рассеивать ароматы; главная палата была круглая и днем и
ночью безостановочно вращалась вслед небосводу; в банях текли соленые и
серные воды. И когда такой дворец был закончен и освящен, Нерон только и
сказал ему в похвалу, что теперь, наконец, он будет жить по-человечески. Кроме
этой грандиозной постройки по его указке начали строить купальню от Мизена
до Авернского озера, крытую и с портиками по сторонам, в которую он хотел
отвести все Байские горячие источники; начат был и канал от Аверна до самой
Остии, чтобы можно было туда ездить на судах, но не по морю; длиною он
должен был быть в сто шестьдесят миль, а шириною такой, чтобы могли
разойтись две квинкверемы. Для производства этих работ он приказал всех
ссыльных отовсюду везти в Италию, и даже уголовных преступников велел
приговаривать только к этим работам. (Светоний: “Нерон”; 31).

Вся не отошедшая к дворцу территория города в дальнейшем застраивалась
не так скученно и беспорядочно, как после сожжения Рима галлами, а с точно
отмеренными кварталами и широкими улицами между ними, причем была
ограничена высота зданий, дворы не застраивались, а перед фасадами доходных
домов возводились скрывавшие их портики. Эти портики Нерон обещал
соорудить за свой счет. Кроме того, он определил домовладельцам денежные
награды за завершение строительства особняков и доходных домов в
установленные им самим сроки. Для свалки мусора он предоставил болота близ
Остии, повелев, чтобы суда, подвозившие по Тибру зерно, уходили обратно,
погрузив мусор; самые здания он приказал возводить без применения бревен,
сплошь из габийского или альбанского туфа, ибо этот камень огнеупорен; было
запрещено сооружать дома с общими стенами, но всякому зданию надлежало
быть наглухо отгороженным от соседнего. Все эти меры, принятые для общей
пользы, послужили вместе с тем и к украшению города. (Тацит: “Анналы”; 15;
43).

ГОНЕНИЕ НА ХРИСТИАН. Чтобы пресечь бесчестящую его молву, что пожар
был устроен по его приказу, Нерон приискал виноватых и предал
изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую
ненависть и кого толпа называла христианами. Сначала были схвачены те, кто
открыто признавал себя принадлежащими к этой секте, а затем по их указаниям
и великое множество прочих. Их умерщвление сопровождалось
издевательствами, ибо их облачили в шкуры диких зверей, дабы они были
растерзаны насмерть собаками, распинали на крестах, или обреченных насмерть
в огне поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения. Для этого
зрелища Нерон предоставил свои сады. (Тацит: “Анналы”; 15; 44).

ЗАГОВОР ПИЗОНА. В 65 г. был раскрыт большой заговор, во главе которого
стоял Гай Пизон. Участниками его были сенаторы, всадники, воины, даже
женщины. Происходивший из рода Кальпурниев Пизон по отцу был связан со
многими знатными семьями и пользовался у простого народа доброю славой,
которую снискали ему как истинные его добродетели, так и внешний блеск,
похожий на добродетель. Он отдавал свое красноречие судебной защите
граждан, был щедр с друзьями и даже с незнакомыми ласков в обхождении и
речах; к этому присоединялись и такие дары природы, как внушительный рост,
привлекательная наружность. Но вместе с тем, пишет Тацит, он не отличался ни
строгостью нравов, ни воздержностью в наслаждениях: отдавал дань
легкомыслию, был склонен к пышности, а порой и к распутству, что, впрочем,
нравилось большинству, которое во времена, когда порок в почете, не желает
иметь над собою суровую и непреклонную верховную власть.

Начало заговору было положено не Пизоном и не его честолюбивыми
замыслами; но нелегко указать, кто был зачинщиком, по чьему побуждению
сложилось это объединившее столь многих сообщество. Наиболее ревностными
его участниками были трибун преторианской когорты Субрий Флав и
центурион Сульпиций Аспер; племянник Сенеки Анней Лукан и Плавтий
Латеран привнесли в него свою жгучую ненависть к принцепсу. Лукана
распаляли причины личного свойства, так как Нерон всячески душил его славу
на поэтическом поприще и, обуреваемый завистью, препятствовал ему
распространять свои сочинения; а консула на будущий год Латерана вовлекла в
заговор не обида, но пламенная любовь к отечеству. В числе зачинщиков столь
дерзкого предприятия оказались также — чего трудно было от них ожидать —
Флавий Сцевин и Афраний Квинциан, оба из сенаторского сословия; у Сцевина
от распутства ослабел разум, и он прозябал в бездеятельности и сонливом
существовании, а Квинциан, ославленный из-за своей телесной распущенности
и опозоренный Нероном в поносном стихотворении, хотел отмстить за
нанесенное ему оскорбление. Кроме них в заговор были вовлечены римские
всадники Клавдий Сенецион, Церварий Прокул, Вулкаций Арарик, Юлий
Авгурин, Мунаций Грат, Антоний Натал, Марций Фест.

Из военных людей, кроме уже упомянутых Субрия и Сульпиция, были приняты
в соучастники трибуны преторианских когорт Гавий Сильван и Стаций
Проксум, а также Максим Скавр и Венет Павел, центурионы. Но своей
главнейшей опорой заговорщики считали префекта преторианцев Фения Руфа,
снискавшего добрую славу своим образом жизни, но обойденного
расположением принцепса вследствие злобных и бесстыдных происков
Тигеллина.

Уже все было готово к выступлению, однако организаторы медлили, колеблясь
между надеждой и страхом. Тогда некая Эпихарида, пишет Тацит, неведомо как
дознавшаяся об их замысле (ранее она была далека от каких-либо забот об
общественном благе), принялась распалять и корить заговорщиков и, в конце
концов наскучив их нерешительностью, попыталась в Кампании поколебать и
связать сообщничеством видных начальников Мизенского флота. В этом флоте
служил наварх Волузий Прокул, один из тех, кому было поручено умертвить
мать Нерона, считавший, что, принимая во внимание значительность
преступления, в котором он участвовал, его недостаточно выдвинули. Был ли он
давним знакомым Эпихариды или их приятельские отношения завязались
незадолго пред тем, но, так или иначе, он рассказал ей об оказанных им Нерону
услугах, о том, что они остались ненагражденными, и присоединил к этому
жалобы и угрозу отмстить ему, как только представится случай, чем и внушил
ей надежду, что он может быть втянут в заговор; а участие флота расширяло
возможности, так как Нерон, бывая в Путеолах и Мизенах, постоянно
развлекался морскими плаваниями. Эпихарида во всем поддержала Волузия.
Идя в своих разговорах все далее, она перечисляла злодеяния принцепса, а
потом стала намекать: дескать, приняты меры, чтобы наказать его за угнетение
государства. Пусть только Прокул окажет содействие в этом деле, пусть
приведет в стан заговорщиков наиболее отважных и решительных воинов, и он
может ожидать достойной награды. Имен заговорщиков Эпихарида, однако, не
назвала. Благодаря этому донос Прокула ни к чему не повел, хотя обо всем
услышанном он известил Нерона. Эпихарида была вызвана на допрос, и ей
устроена очная ставка с доносчиком, но так как его показания не могли быть
подтверждены свидетелями, ей было не трудно отвергнуть их. И все же ее
удержали под стражею, так как Нерон остался при подозрении, что, хотя донос
не доказан, он, возможно, соответствует истине.

Наконец, заговорщики условились исполнить намеченное в день посвященных
Церере цирковых игр, так как Нерон, запершись у себя во дворце и в своих
садах, редко показывался в народе, но не пропускал представлений в цирке, где
к тому же среди множества зрителей было легко подойти к нему. Они
сговорились, что Латеран обратится к принцепсу с просьбой о денежном
вспомоществовании и, припав к его коленям со смиренной мольбой, внезапно
повалит и подомнет его, сильный духом и огромный телом; после этого к
поверженному и беспомощному Нерону сбегутся центурионы, трибуны - все, у
кого достанет на это смелости, и прикончат его. Нанести смертельный удар
Нерону ревностно домогался Сцевин, носивший при себе кинжал, взятый им из
храма Благополучия или, по другим сведениям, из храма Фортуны в городе
Ферентине и посвященный свершению великого дела. Между тем Пизон должен
был ждать в храме Цереры, откуда его вызовут префект Фений и остальные и
понесут в преторианский лагерь.

Накануне назначенного для покушения дня Сцевин, после продолжительного
разговора с Антонием Наталом возвратившись домой, запечатал завещание,
после чего вынул из ножен упомянутый выше кинжал, и заметив, что он
затупился от времени, приказал отточить его на точильном камне до блеска;
заботу об этом он возложил на вольноотпущенника Милиха. Тогда же он
устроил более обильное, чем обычно, пиршество, и наиболее любимым рабам
дал свободу, а остальных одарил деньгами; было видно, что он погружен в
тягостные раздумья, хоть и пытается скрыть это оживленными речами. Наконец
он велел приготовить повязки для ран и останавливающие кровь средства,
поручив это тому же Милиху, то ли знавшему о существовании заговора и до
той поры хранившему верность, то ли вовсе не осведомленному о нем и тогда
впервые возымевшему подозрения, как сообщает большинство источников.
Ибо, пишет Тацит, когда его рабская душа углубилась в исчисление выгод,
которые могло принести вероломство, и представила себе несметные деньги и
могущество, перед этим отступили долг, совесть, попечение о благе патрона и
воспоминание о дарованной им свободе. К тому же Милих прислушался к
рассуждению жены, постаравшейся вселить в него страх: многие
вольноотпущенники и рабы видели то же, что видел он; молчание одного
ничему не поможет, между тем награду получит тот, что опередит доносом всех
остальных.

На рассвете Милих отправился в Сервилиевы сады. Остановленный в воротах,
он заявил, что принес важные и грозные вести. Привратники отвели его к
вольноотпущеннику Нерона Эпафродиту, а тот к Нерону, которому Милих
сообщил о нависшей над ним опасности, о решимости заговорщиков, обо всем,
что слышал, и о своих догадках. Он также показал приготовленное для
умерщвления Нерона оружие. Схваченный воинами Сцевин начал с
опровержения возводимых на него обвинений и на вопрос о кинжале ответил,
что, издавна почитаемый на его родине как священный, он хранился в его
спальном покое и был обманным образом похищен вольноотпущенником.
Таблицы завещания он запечатывал неоднократно, не дожидаясь каких-либо
особых обстоятельств и дней. Деньги и свободу он и ранее дарил рабам, но на
этот раз сделал это с большею щедростью, так как его состояние обременено
долгами и он потерял уверенность в силе своего завещания. Он всегда задавал
роскошные пиршества, ведя исполненную приятности жизнь, не одобряемую
строгими судьями. Никаких распоряжений о повязках для ран он не давал, но
так как все прочие обвинения явно несостоятельны, Милих решил
присовокупить к ним и это, выступив одновременно и как доносчик, и как
свидетель. В сказанное он вложил столь непреклонную твердость,
вольноотпущенника называл негодяем и подлым злодеем с такою
убежденностью в голосе и во взоре, что донос был бы отвергнут как ложный,
если бы жена Милиха ему не напомнила, что Антоний Натал долго беседовал
наедине со Сцевином и что они оба близки к Гаю Пизону.

Вызвали Натала и стали допрашивать их порознь о том, каков был предмет их
беседы, и так как ответы их не совпали, возникли подозрения, и обоих заковали
в цепи. Они не вынесли вида показанных им орудий пыток и угроз ими; первым
заговорил Натал, более осведомленный во всем, что касалось заговора и
заговорщиков и к тому же более искушенный в обвинениях и наветах: сначала
он указал на Пизона, а вслед за тем и на Аннея Сенеку, или потому, что был
посредником в переговорах между ним и Пизоном, или, быть может, стремясь
угодить Нерону, который, питая ненависть к Сенеке, изыскивал способы его
погубить. Узнав о сделанном Наталом признании, Сцевин с таким же
малодушием или сочтя, что уже все открыто и дальнейшее запирательство
бесполезно, выдал всех остальных. Из них Лукан, Квинциан и Сенецион упорно
и долго хранили молчание, но, в конце концов купленные обещанием
безнаказанности, и они, чтобы загладить свою медлительность, назвали:
Лукан — свою мать Ацилию, а Квинциан — Глития Галла, Сенецион — Анния
Поллиона, своих самых близких друзей.

Между тем Нерон, вспомнив, что по доносу Волузия Прокула содержится в
заключении Эпихарида и полагая, что женское тело не вытерпит боли, повелел
терзать ее мучительными пытками. Но ни плети, ни огонь, ни ожесточение
палачей, раздраженных тем, что не могли справиться с женщиной, не сломили
ее и не вырвали у нее признания. Итак, в первый день допроса ничего от нее не
добились. Когда на следующий день ее в носильном кресле тащили в застенок,
чтобы возобновить такие же истязания (изувеченная на дыбе, она не могла
стоять на ногах), Эпихарида, стянув с груди повязку и прикрепив к спинке
кресла сделанную из нее петлю, просунула в нее шею и, навалившись всей
тяжестью тела, пресекла свое и без того слабое дыхание. Женщина,
вольноотпущенница, пишет Тацит, в таком отчаянном положении оберегавшая
посторонних и ей почти неизвестных людей, явила блистательный пример
стойкости, тогда как свободнорожденные, мужчины, римские всадники и
сенаторы, не тронутые пытками, выдавали тех, кто каждому из них был
наиболее близок и дорог. Ведь даже Лукан, Сенецион и Квинциан не
переставали называть одного за другим участников заговора, от чего Нерон со
дня на день проникался все большим страхом, несмотря на то, что окружил себя
усиленною охраной.

Да и весь Рим он как бы отдал под стражу, расставив на городских стенах
манипулы воинов и отгородив его от моря и от реки. По площадям, домам,
селениям и ближайшим муниципиям рыскали пехотинцы и всадники,
перемешанные с германцами, к которым принцепс питал доверие, так как они
чужестранцы. Отсюда непрерывным потоком гнали они толпы закованных в
цепи и приводили их ко входу в сады. И когда задержанные входили туда и
подвергались допросу, им вменялись в преступление радость, обнаруженная
когда-либо при виде того или иного из заговорщиков, случайный разговор,
уличные встречи, совместное присутствие на пиршестве или на представлении.
В свирепом дознании, чинимом Нероном и Тигеллином, с таким же
ожесточением действовал и еще не названный в показаниях Фений Руф,
который, стараясь отмежеваться от заговорщиков, был беспощаден к своим
сотоварищам. И он же движением головы пресек порыв стоявшего рядом
Субрия Флава, который, взявшись за рукоять меча, спросил взглядом, не
извлечь ли его и не поразить ли Нерона тут же во время расследования.
Сам Пизон, уединившись у себя дома, укреплял в себе дух в предвидении
близкой гибели, пока к нему не пришел отряд воинов, составленный Нероном из
новобранцев и недавно вступивших на службу, ибо старых воинов опасались,
считая, что они проникнуты благожелательностью к руководителю заговора.
Пизон умер, вскрыв себе вены на обеих руках. Свое завещание он наполнил
отвратительной лестью Нерону, что было сделано им из любви к жене, женщине
незнатного происхождения и не отмеченной другими достоинствами, кроме
телесной красоты, отнятой им у друга, за которым она ранее была замужем.
Звали ее Сатрия Галла, ее прежнего мужа — Домиций Сил. Он — своей
снисходительностью, она — бесстыдством усугубили впоследствии бесчестье
Пизона. (Тацит: “Анналы”; 15; 48,49,51,53-58).

УМЕРЩВЛЕНИЕ СЕНЕКИ. Затем последовало умерщвление Аннея Сенеки,
особенно приятное принцепсу, и не потому, что он доподлинно выяснил
причастность Сенеки к заговору, но потому, что, не достигнув успеха ядом,
получил возможность прибегнуть к железу. Назвал Сенеку лишь Натал, да и он
заявил только о том, что был послан к больному Сенеке, чтобы повидать его и
спросить, почему он не допускает к себе Пизона: им было бы лучше
поддерживать дружбу в личном общении; на что Сенека ответил ему, что как
обмен мыслями через посредников, так и частые беседы с глазу, на глаз не
послужат на пользу ни тому, ни другому; впрочем, его спокойствие зависит от
благополучия Пизона. Трибуну преторианской когорты Гавию Сильвану было
отдано распоряжение передать это Сенеке и спросить у него, подтверждает ли
он слова Натала и свой ответ. Как раз в тот день Сенека либо случайно, либо
намеренно возвратился из Кампании и остановился в своем пригородном
поместье, отстоявшем от Рима на четыре тысячи шагов. Туда уже под вечер
прибыл трибун и, окружив виллу отрядами воинов, изложил Сенеке,
обедавшему в обществе жены Помпеи Паулины и двух друзей, поручение
императора.

Сенека показал, что к нему был прислан Натал и от имени Пизона выразил
сожаление, что он, Сенека, не принимает его, а он в свое извинение сослался на
нездоровье и на то, что ему всего важнее покой. У него не было никаких причин
подчинять свое благоденствие благополучию частного лица; к лести он ни в
малой мере не склонен. И никто не знает этого лучше Нерона, которому чаще
доводилось убеждаться в независимости суждений Сенеки, чем в его раболепии.
Трибун доложил об этом в присутствии Поппеи и Тигеллина, ближайших
советников принцепса во всех его злодеяниях, и Нерон спросил, не собирается
ли Сенека добровольно расстаться с жизнью. На это трибун, не колеблясь,
ответил, что он не уловил никаких признаков страха, ничего мрачного ни в его
словах, ни в выражении лица. И трибун получил приказ немедленно
возвратиться к Сенеке и возвестить ему смерть. Фабий Рустик передает, что он
направился не тою дорогой, какою пришел, а свернул по пути к префекту
Фению, и, изложив приказание принцепса, спросил, следует ли повиноваться
ему, и тот посоветовал делать что велено: такова была охватившая всех роковая
трусость. Ведь и Сильван тоже был участником заговора и тем не менее
содействовав преступлениям, ради отмщения которых примкнул к
заговорщикам. Все же он не решился, глядя в глаза Сенеке, произнести слова
беспощадного приговора и послал к нему для этого одного из центурионов.
Сохраняя спокойствие духа, Сенека велел принести его завещание, но так как
центурион воспрепятствовал этому, обернувшись к друзьям, воскликнул, что
раз его лишили возможности отблагодарить их подобающим образом, он
завещает им то, что остается единственным, но зато самым драгоценным из его
достояния, а именно образ жизни, которого он держался, и если они будут
помнить о нем, то заслужат добрую славу, и это вознаградит их за верность.
Вместе с тем он старался удержать их от слез то разговором, то прямым
призывом к твердости, спрашивая, где же предписания мудрости, где
выработанная в размышлениях стольких лет стойкость в бедствиях? Кому
неизвестна кровожадность Нерона? После убийства матери и брата ему только и
остается, что умертвить воспитателя и наставника.

Высказав это и подобное этому как бы для всех, он обнял жену и, немного
смягчившись по сравнению с проявленной перед этим неколебимостью,
попросил ее не предаваться вечной скорби, но в созерцании его прожитой
добродетельно жизни постараться найти достойное утешение, которое облегчит
ей тоску о муже. Но она возразила, что сама обрекла себя смерти, и
потребовала, чтобы ее поразила чужая рука. На это Сенека, не препятствуя ей
прославить себя кончиной и побуждаемый к тому же любовью, ибо страшился
оставить ту, к которой питал редкостную привязанность, беззащитною перед
обидами, ответил: «Я указал на то, что могло бы примирить тебя с жизнью, но
ты предпочитаешь благородную смерть; не стану завидовать возвышенности
твоего деяния. Пусть мы с равным мужеством и равною твердостью
расстанемся с жизнью, но в твоем конце больше величия». После этого они
одновременно вскрыли себе вены на обеих руках. Но так как из старческого и
ослабленного скудным питанием тела Сенеки кровь еле текла, он надрезал себе
также жилы на голенях и под коленями. Изнуренный жестокой болью, чтобы
своими страданиями не сломить духа жены и, наблюдая ее мучения, самому не
утратить стойкости, он посоветовал ей удалиться в другой покой. И так как
даже в последние мгновения его не покинуло красноречие, он вызвал писцов и
продиктовал многое, что было потом издано.

Но Нерон, не питая личной ненависти к Паулине и не желая усиливать
вызванное его жестокостью всеобщее возмущение, приказал не допускать ее
смерти. По настоянию воинов рабы и вольноотпущенники перевязали ей руки и
остановили кровотечение. Она лишь на несколько лет пережила мужа, с
похвальным постоянством чтя его память. (Тацит: “Анналы”; 15; 60-64).

РАЗОБЛАЧЕНИЕ ТАЙНЫХ СОРАТНИКОВ ПИЗОНА. Вскоре открылось, что
в заговоре участвовали и военные люди, ибо многие из задержанных
возгорелись желанием разоблачить Фения Руфа, который возбудил их
ненависть тем, что, будучи таким же заговорщиком, как они, подвергал их
допросам в качестве следователя. И вот однажды, когда он угрозами вымогал
показания, Сцевин, усмехаясь, сказал, что никто не знает об этом деле больше,
чем он, и начал увещевать его отплатить признательностью столь доброму
принцепсу. На это Фений не ответил ни словами, ни молчанием, а запинаясь и
бормоча что-то невнятное, сам себя выдал своим замешательством. Все прочие,
и особенно римский всадник Церварий Прокул, постарались его обличить, и по
приказанию императора обладавший выдающейся телесною силой и по этой
причине находившийся при нем воин Кассий схватил Фения и наложил на него
цепи.

Далее по доносу тех же взяли под стражу Субрия Флава. Сначала он отпирался
от участия в заговоре, ссылаясь на различие в нравах, на то, что он, человек
военный, не стал бы связываться для выполнения столь великого злодеяния с
людьми изнеженного образа жизни, не владеющими оружием. Но в конце
концов, неотступно изобличаемый, он решился признанием обрести славу. На
вопрос Нерона, в силу каких причин он дошел до забвения присяги и долга,
Флав ответил: «Я возненавидел тебя. Не было воина, превосходившего меня в
преданности тебе, пока ты был достоин любви. Но я проникся ненавистью к
тебе после того, как ты стал убийцей матери и жены, колесничим, лицедеем и
поджигателем». Не было ничего во всем следствии по этому заговору, что
тяжелее уязвило бы слух Нерона, который насколько легко творил злодеяния,
настолько же был непривычен выслушивать укоры за то, что содеял.
Совершение казни над Флавом поручили трибуну Вейанию Нигеру. По его
приказанию на ближнем поле была вырыта яма, которую Флав с
пренебрежением назвал тесною и недостаточно глубокою; обратившись к
расставленным вокруг нее воинам, он бросил: «Даже это сделано не по уставу».
И когда Вейаний предложил ему смело подставить шею, Флав сказал: «Лишь бы
ты столь же смело ее поразил!». И тот, дрожа всем телом, двумя ударами едва
отсек Флаву голову, однако, похваляясь своей бесчувственностью перед
Нероном, доложил ему, что с полутора ударов умертвил Флава.

Такой же пример твердости был показан центурионом Сульпицием Аспером,
который, когда Нерон спросил, почему он вступил в заговор против его жизни,
кратко ответил, что другого способа пресечь его гнусности не было: тотчас же
по приказанию Нерона он был казнен. Не уронили себя и другие центурионы,
идя на казнь; только Фений Руф не проявил силы духа, внеся слезливые жалобы
даже в свое завещание.

Нерон ожидал, что и консул Вестин будет изобличен как участник заговора, ибо
считал его своевольным и враждебно настроенным; но никто из заговорщиков
не посвятил Вестина в задуманное, одни — из-за давней вражды к нему,
большинство — потому что находили его опрометчивым и несговорчивым. И
так как не было налицо ни преступления, ни обвинителя, то Нерон, не имея
возможности прикрыться личиной судьи, обратился к насилию самовластья. Он
послал трибуна Гереллана с когортою воинов, приказав ему предупредить
намерения консула, занять его подобный крепости дом и подавить охранявшую
его отборную молодежь; ибо Вестин в своем высившемся над форумом доме
держал подобранных по возрасту красивых рабов. Завершив на этот день свои
консульские обязанности, он давал пиршество, ничего не опасаясь или скрывая
свои опасения, когда внезапно вошедшие в покой воины сказали ему, что его
вызывает трибун. Вестин без промедления встал из-за стола, и все совершилось
мгновенно: он уединился с врачом в спальном покое; были надрезаны вены; еще
полного сил, его перенесли в баню и погрузили в теплую воду, причем он ни
единым словом не пожаловался на свою участь. Всех возлежавших с ним на
пиру окружила стража, и их отпустили только позднею ночью, лишь после того,
как Нерон, представив себе ужас гостей, ожидавших сразу же вслед за
пиршеством гибели, и вдоволь насмеявшись над ними, изрек, наконец, что они
достаточно поплатились за предоставленное им консулом угощение.

Вслед за тем Нерон повелел умереть Аннею Лукану. И когда тот, истекая
кровью, почувствовал, что у него холодеют руки и ноги и жизненная сила
понемногу покидает тело, хотя жар его сердца еще не остыл и сознание не
утратило ясности, ему вспомнились сочиненные им стихи, в которых
изображался умиравший такой же смертью раненый воин. Он прочел эти стихи,
и то были последние произнесенные им слова. После него погибли Сенецион,
Квинциан и Сцевин, возвысившиеся при этом над своим прежним малодушием,
а затем и остальные заговорщики, не свершив и не высказав ничего, достойного
упоминания. (Тацит: “Анналы”; 15; 66-70).

ВТОРЫЕ ПЯТИЛЕТНИЕ ИГРЫ. НЕРОН НА СЦЕНЕ. Между тем начались
вторые пятилетние игры, учрежденные Нероном, на которых принцепс желал
выступить перед римлянами. Еще до того, как начались состязания, сенат,
пытаясь предотвратить всенародный позор, предложил императору награду за
пение и в добавление к ней венок победителя в красноречии, что избавило бы
его от бесчестья, сопряженного с выступлением на подмостках. Но Нерон,
отвечал, что ему не нужны ни поблажки, ни поддержка сената и что, состязаясь
на равных правах со своими соперниками, он добьется заслуженной славы по
нелицеприятному приговору судей. (Тацит: “Анналы”; 16; 4.

Сначала он продекламировал свои поэтические произведения, но все закричали,
что хотят услышать его божественный голос. Принцепс отвечал, что желающих
он постарается удовлетворить в своих садах, но когда к просьбам толпы
присоединились солдаты, стоявшие в это время на страже, то он с готовностью
заявил, что выступит хоть сейчас. И тут же он приказал занести свое имя в
список кифаредов-состязателей, бросил в урну свой жребий вместе с другими,
дождался своей очереди и вышел. Встав на сцене и произнеся вступительные
слова, он объявил, что петь он будет “Ниобу” и пел ее до десятого часа.
(Светоний: “Нерон”; 21).

Римская чернь, привыкшая отмечать понравившиеся ей жесты актеров,
разразилась размеренными возгласами одобрения и рукоплесканиями. Можно
было подумать, что она охвачена ликованием; впрочем, эти люди, пишет Тацит,
равнодушные к общественному бесчестью, пожалуй, и в самом деле искренно
ликовали. Но прибывшим из отдаленных муниципиев все еще суровой и
оберегавшей древние нравы Италии и обитателям далеких провинций,
приехавшим в качестве их представителей или по личным делам и
непривычным к царившей в Риме разнузданности, трудно было спокойно
взирать на происходившее вокруг них; не справлялись они и с постыдной
обязанностью хлопать в ладоши: их неумелые руки быстро уставали, они
сбивали со счета более ловких и опытных, и на них часто обрушивали удары
воины, расставленные между рядами с тем, чтобы не было ни мгновения,
заполненного нестройными криками или праздным молчанием. (Тацит:
“Анналы”; 16; 4,5).

Продолжение состязаний и выдачу наград Нерон отложил до следующего года,
чтобы иметь случай выступить еще несколько раз; но и это ожидание
показалось ему долгим, и он не переставал вновь и вновь показываться
зрителям. Пел он в трагедии, выступая в масках героев и богов и даже героинь и
богинь. (Светоний: “Нерон”; 21).

Выступая, Нерон строго соблюдал все принятые между кифаредами правила: не
присаживаться для отдыха, не утирать пота ничем, кроме одежды, в которую
облачен, не допускать, чтобы были замечены выделения изо рта и ноздрей.
Известно, что многие всадники, пробираясь через тесные входы среди
напиравшей толпы, были задавлены, а других, проведших день и ночь на своих
скамьях, постигли губительные болезни. Но еще опаснее было не явиться на
зрелище, так как множество соглядатаев явно, а еще большее их число —
скрытно запоминали имена и лица входящих, их дружественное или
неприязненное настроение. По их донесениям мелкий люд немедленно
осуждали на казни, а знатных впоследствии настигала затаенная на первых
порах ненависть принцепса. Рассказывали, что будущий принцепс Веспасиан,
одолеваемый сном, смежил однажды глаза, за что на него напустился с
ругательствами вольноотпущенник Феб; едва вызволенный заступничеством
благонамеренных и честных людей, он и впоследствии избег верной гибели,
предназначенный судьбой для высокого положения. (Тацит: “Анналы”; 16; 4,5).

СМЕРТЬ ПОППЕИ. Вслед за окончанием состязаний скончалась жена Нерона
Поппея; причиною ее смерти был муж, который в припадке внезапной ярости
ударил ее беременную ногой. Предположение некоторых историков, что она
погибла от яда, Тацит отвергает. Ведь Нерон хотел иметь от нее детей и вообще
очень любил жену. Тело ее не было сожжено на костре, как это в обычае
римлян, но по обыкновению чужеземных царей его пропитали благовониями и
забальзамировали, после чего перенесли в гробницу Юлиев. Все же ей были
устроены похороны на счет государства, и Нерон с ростральной трибуны
произнес над ней похвальное слово, в котором говорил о ее красоте, о том, что
она была матерью божественного младенца, и о прочих дарах судьбы, вменяя их
ей в заслугу. (Тацит: “Анналы”; 16; 6).

ПОСЛЕДНИЕ КАЗНИ И ОПАЛЫ. Убийство Поппеи, которому, наружно
скорбя, радовались все те, кто вспоминал о ее бесстыдстве и кровожадности,
Нерон дополнил новым злобным деянием: он воспретил Гаю Кассию
участвовать в ее погребении, что было первым предвестием грозящей ему беды.
Она и не замедлила обрушиться на него, а вместе с ним — и на Силана, хотя за
ними не было другой вины, кроме того, что Кассий выделялся своим
унаследованным от предков богатством и строгостью нравов, а Силан —
знатностью происхождения и скромностью, в какой проводил свою юность.
Итак, Нерон направил сенату речь, в которой настаивал на отстранении их
обоих от государственных дел и обвинял Кассия в том, что среди изображений
предков он окружает почитанием и статую Гая Кассия с начертанной на ней
надписью: «Вождю партии»; ведь это — зародыш гражданской войны и призыв
изменить дому Цезарей; но для разжигания междоусобия Кассий не только
возвеличивает память ненавистного имени, он также сделал своим сообщником
Луция Силана, юношу знатного рода с честолюбивыми стремлениями, чтобы
выставить его знаменем переворота.

Далее он обрушивался на Силана с теми же обвинениями, которыми ранее
погубил его дядю Торквата, а именно будто он уже распределил между своими
вольноотпущенниками обязанности по управлению государством, возложив на
них заведование казною, прием прошений и ведение переписки, —
обвинениями пустыми и ложными, ибо Силан, устрашенный гибелью дяди,
соблюдал величайшую осторожность. После этого под видом свидетелей ввели
в сенат тех, кто возвел клевету на Лепиду, жену Кассия и тетку Силана,
утверждая, что она повинна в кровосмесительной связи с сыном своего брата и
в злокозненных священнодействиях. Были привлечены к суду как соучастники
также сенаторы Вулкаций Туллин и Марцелл Корнелий и римский всадник
Кальпурний Фабат; обратившись с апелляцией к принцепсу, они избежали
безотлагательного вынесения приговора, а затем, так как Нерон был поглощен
разбором важнейших государственных преступлений, и вовсе от него
ускользнули, поскольку их дело было сочтено менее существенным.

Сенатским постановлением Кассию и Силану была определена ссылка; решить
судьбу Лепиды предоставили принцепсу. Кассий был отправлен на остров
Сардинию доживать свою старость. Силана под предлогом высылки на остров
Наксос доставили в Остию, а затем заточили в апулийском муниципии,
носящем название Барий. Там, мудро перенося незаслуженно постигшую его
кару, он погиб от руки присланного для его умерщвления центуриона; когда тот
стал советовать ему вскрыть себе вены, Силан ответил, что, приуготовив к
смерти свой дух, все же не желает лишать убийцу похвалы за выполнение
отданного ему приказания. И хотя Силан был безоружен, центурион, видя его
могучее телосложение и что он скорее охвачен гневом, чем страхом, повелел
воинам умертвить его. Силан не преминул оказать им сопротивление и,
насколько голыми руками мог отбиваться от них, осыпал их ударами, пока не
пал, словно на поле битвы, от ран, которые центурион нанес ему в грудь.
С не меньшей твердостью встретили смерть Луций Ветер, его теща Секстия и
дочь Поллитта, ненавистные принцепсу как живой укор, ибо он предал казни
Рубеллия Плавта, зятя Луция Ветера. Повод к свирепому преследованию подал
его вольноотпущенник Фортунат, который, расхитив имущество патрона,
обратился к его обвинению при соучастии Клавдия Демиана, за позорные
поступки брошенного в темницу Ветером, в бытность того проконсулом Азии, и
освобожденного из нее Нероном в награду за выдвинутое им обвинение. Узнав
об этом и о том, что вольноотпущенника выставляют против него как равного,
обвиняемый удалился в свое поместье близ Формий. Там его окружили воины,
получившие предписание вести за ним тайное наблюдение. Вместе с ним была
его дочь, ожесточенная не только нависшей над ним опасностью, но и давнею
скорбью, охватившей ее с тех пор, как она увидела убийц своего мужа Плавта;
она тогда обняла его окровавленную шею и сохраняла у себя омоченную его
кровью одежду, безутешная вдова, погруженная в траур и не знающая другой
пищи, кроме необходимой для поддержания жизни. По просьбе отца она
выехала в Неаполь и, так как ее не допустили к Нерону, подстерегла его у
дверей, дожидаясь, пока он выйдет, стала молить, чтобы он выслушал ни в чем
не повинного и не отдал того, кто одновременно с ним был облечен званием
консула, в жертву вольноотпущеннику, пока принцепс не показал, что равно
бесчувствен и к мольбам, и к ненависти.

Она возвестила отцу, что нужно отбросить надежду и подчиниться
необходимости. Одновременно пришла весть, что готовится расследование
сената и беспощадный приговор. Многие убеждали Ветера отказать
значительную часть своего состояния принцепсу и тем самым сохранить
остальное за внуками. Но он отверг эти советы, не желая напоследок запятнать
раболепием жизнь, прожитую как подобает свободному, и, раздав рабам все
наличные деньги, велел им взять себе также то, что могло быть вынесено из
дома, оставив в нем только три ложа, чтобы было на чем умереть. После этого в
одном и том же покое, одним и тем же ножом они вскрыли себе вены. Их
перенесли в баню, покрытых лишь той одеждой, которой требовала
благопристойность. Взоры отца были устремлены на дочь, бабки — на внучку, а
той — на обоих, и каждый, желая покинуть близких умирающими, но еще
живыми, молился о скорейшем окончании своей затухающей жизни. Судьба
соблюла естественную последовательность, и сначала угасли старшие, а за ними
та, которая только вступала в жизнь. Обвинение против них было выдвинуто
после их похорон, и сенат определил совершить казнь над ними по обычаю
предков, но Нерон выступил с интерцессией и разрешил осужденным избрать
смерть по своему усмотрению. Таким издевательствам подверглись люди, уже
истребленные. (Тацит: “Анналы”; 16; 7-11).

В 66 г. Нерон велел казнить Антонию, дочь Клавдия, которая после смерти
Поппеи отказалась выйти за него замуж, обвинив ее в подготовке переворота.
Пасынка своего Руфрия Криспина, сына Поппеи, он велел его рабам утопить в
море во время рыбной ловли, так как слышал, что мальчик, играя, называл себя
полководцем и императором. Затем он женился на Статилии Мессалине, муж
которой Аттик Вестин, был незадолго до этого казнен. (Светоний: “Нерон”; 35).

ПУТЕШЕСТВИЕ В ГРЕЦИЮ. Тогда же все греческие города, в которых
бывали музыкальные состязания, постановили послать Нерону венки
кифаредов. Он принял венки с великой радостью, а послов, прибывших с ними,
допустил к себе прежде всех и даже пригласил на дружеский обед. За обедом
некоторые из них упросили его спеть и наградили шумными рукоплесканиями.
Тогда он заявил, что только греки умеют его слушать, и только они достойны
его стараний. Без промедления он собрался ехать в Грецию и пустился в путь.
Тотчас по переезде он выступил в Кассиопе с пением перед алтарем Юпитера, а
потом объехал одно за другим все состязания. Для этого он велел в один год
совместить праздники самых разных сроков, хотя бы их пришлось повторять, и
даже в Олимпии, вопреки обычаю, устроил музыкальные игры.

Когда он пел, пишет Светоний, никому не дозволялось выходить из
театра, даже по необходимости. Поэтому, говорят, некоторые женщины рожали
в театре, а многие, не в силах более его слушать и хвалить, перебирались через
стены, так как ворота были заперты, или притворялись мертвыми, чтобы их
выносили на носилках. Как робел и трепетал он, выступая, как ревновал своих
соперников, как страшился судей, трудно даже поверить. Соперников он
обхаживал, заискивал перед ними, злословил о них потихоньку, порой осыпал
их бранью при встрече, словно равных себе, а тех, кто был искуснее его,
старался даже подкупить. К судьям он перед выступлением обращался с
величайшим почтением, уверяя, что он сделал все, что нужно, однако всякий
исход есть дело случая, и они, люди премудрые и ученые, должны эти
случайности во внимание не принимать. Судьи просили его мужаться, и он
отступал, успокоенный, но все-таки в тревоге: молчанье и сдержанность
некоторых из них казались ему недовольством и недоброжелательством, и он
заявлял, что эти судьи ему подозрительны. При соревновании он тщательно
соблюдал все порядки: не смел откашляться, пот со лба вытирал руками, а когда
в какой-то трагедии выронил и быстро подхватил свой жезл, то в страхе
трепетал, что за это его исключат из состязания, и успокоился лишь тогда, когда
второй актер ему поклялся, что никто этого не заметил за рукоплесканиями и
кликами народа. Победителем он объявлял себя сам, поэтому всякий раз он
участвовал и в состязании глашатаев. А чтобы от прежних победителей нигде не
осталось ни следа, ни памяти, все их статуи и изображения он приказывал
опрокидывать, тащить крюками и сбрасывать в отхожие места. Выступал он
много раз и возницею, в Олимпии он правил даже упряжкой в десять лошадей.
Правда здесь он был выброшен из колесницы; его вновь туда посадили, но
продолжать скачку он уже не мог и сошел с арены; однако, несмотря на это
получил венок. Отправляясь в обратный путь в 67 г., Нерон подарил всей
провинции свободу, а судьям - римское гражданство и немалую денежную
награду: об этой милости объявил он собственными устами в день Истмийских
игр с середины стадиона.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ИТАЛИЮ. Из Греции Нерон вернулся в 68 г. в
Неаполь, где выступил когда-то в первый раз, и въехал в город на белых конях
через пролом в стене, по обычаю победителей в играх. Таким же образом
вступил он и в Акций, и в Альбан, и в Рим. В Рим он въезжал на той колеснице,
на которой справлял триумф Август, в пурпурной одежде, в расшитом золотыми
звездами плаще, с олимпийским венком на голове и пифийским - в правой руке;
впереди несли остальные венки с надписями, где, над кем и в каких трагедиях
или песнопениях он одержал победу, позади, как в овации шли его
хлопальщики, крича, что они служат Августу и солдатами идут в его триумфе.
Он прошел через Большой цирк, где снес для этого арку, через Велабр, форум,
Палатин и храм Аполлона; на всем его пути люди приносили жертвы, кропили
дорогу шафраном, подносили ему ленты, певчих птиц и сладкие яства.
Священные венки он повесил в своих опочивальнях возле ложа, и там же
поставил свои статуи в облачении кифареда. Но и после этого он нимало не
оставил своего усердия и старания: ради сохранения голоса он даже к солдатам
всегда обращался лишь заочно через глашатая; занимался ли он делами или
отдыхал, при нем всегда находился учитель произношения, напоминавший ему,
что надо беречь горло и дышать через платок. И многих он объявлял своими
друзьями или врагами, смотря по тому, охотно или скупо они ему
рукоплескали.

ВОССТАНИЕ ЛЕГИОНОВ И КОНЕЦ ПРАВЛЕНИЯ. Между тем
правлению Нерона приходил конец. Высадившись в Неаполе он узнал о
восстании галльских легионов во главе с Виндексом. Отнесся он к этому
спокойно и беспечно: могло даже показаться, что он радовался случаю
разграбить богатейшие провинции по праву войны. Но когда к восстанию
присоединились испанские легионы во главе с Гальбой, Нерон рухнул и в
душевном изнеможении долго лежал как мертвый, не говоря ни слова; а когда
опомнился, то, разодрав платье, колотя себя по голове, громко кричал, что все
уже кончено. Успокоившись затем немного, он сместил обоих консулов и один
занял их место. Но и здесь Нерон остался верен себе - готовясь к галльскому
походу, он прежде всего позаботился собрать телеги для перевозки театральной
утвари, а наложниц, сопровождавших его, остричь по-мужски и вооружить
секирами и щитами, как амазонок. Потом он объявил воинский набор по
городским трибам, но никто годный к службе не явился; тогда он потребовал от
хозяев известное число рабов и отобрал из челяди каждого только самых
лучших. Всем сословиям он приказал пожертвовать часть своего состояния, а
съемщикам частных домов и комнат - немедленно принести годовую плату за
жилье в императорскую казну. Всем этим он возбудил еще большее
негодование к себе.

В разгар его приготовлений пришло известие, что и остальные легионы - и
на востоке, и на западе, - отложились и готовы выступить против Рима. В ужасе
он стал готовиться к бегству и упрашивал преторианцев последовать за ним, но
те отказались. До вечера он колебался между различными планами: то хотел
отдаться в руки Гальбы, то обратиться с мольбой к народу, то ехать в Египет.
Дальнейшие размышления он отложил на следующий день. Но среди ночи,
проснувшись, он увидел, что телохранители покинули его. Вскочив с постели,
Нерон послал за друзьями, и ни от кого не получив ответа, сам пошел по их
покоям. Все двери были заперты, никто не отвечал; он вернулся в спальню -
оттуда уже разбежались и слуги. Нерон, как был босой, в одной тунике, накинув
темный плащ, закутав голову и прикрыв лицо платком, вскочил на коня; с ним
было лишь четверо спутников, среди них - Спор. Впятером они пробрались в
усадьбу вольноотпущенника Фаона между Соляной и Номентанской дорогами.
Плащ принцепса был изорван о терновник, когда он захотел пить, ему пришлось
утолять жажду из какой-то лужи. Фаон укрыл его в жалкой каморке, где лежала
тощая подстилка, прикрытая старым плащом. Когда Нерон захотел есть, ему
предложили грубый хлеб, когда же он обратился за советом, эти последние, еще
оставшиеся ему верными друзья, предложили ему покончить с собой и тем
избежать позора. Он велел снять с него мерку и по ней вырыть у него на глазах
могилу, собрать куски мрамора, какие найдутся для надгробья, принести воды
для обмывания трупа и дров для костра. При каждом приказании он всхлипывал
и все время повторял: “Какой великий артист погибает!” Пока он медлил,
пришло известие, что сенат объявил его врагом и разыскивает, чтобы казнить по
обычаю предков. В ужасе он схватил два кинжала, взятые с собой, попробовал
острие каждого, потом опять спрятал, оправдываясь тем, что роковой час еще не
наступил. Только когда сообщили, что к вилле приближаются всадники, он
вонзил себе в горло меч. Он еще дышал, когда ворвался центурион, и, зажав
платком его рану, сделал вид, что хочет ему помочь. Он только и мог ответить
“Поздно!” - и: “Вот она, верность!” - и с этими словами испустил дух. Глаза его
остановились и выкатились, на них ужасно было смотреть. (Светоний: “Нерон”;
2 2 - 2 5 , 3 5 , 4 0 , 4 2 - 4 5 , 4 7 - 4 9 ) .


Рим и его соседи в эпоху империи   http://www.proza.ru/2011/10/13/1239