Клубничный Павлин. Обнинск на проводе. 3

Клубничный Павлин и Заказное Письмо.
Новелла (отрывок) из Саги о потомственных Атомщиках.
Глава 3. Обнинск на проводе

Этот вздох-вой посетителей поселковой почты был настолько дружным и явным, что я услышала, как Зиновьевич закашлялся за дверцей своего пуленепробиваемого окошечка. Послышался какой-то профессиональный почтовый жаргон. Дядя Кеша явно вёл переговоры с кем-то по службе характерной скороговоркой. Он кого-то о чём-то просил, настаивал, добивался.
«Ой. Сейчас что-то будет», — пронеслось у меня в голове. И точно.
Боевая бабулька с ярко-рыжими буклями от окраски хной угрожающе-медленно встала со скамейки, опираясь на свой костыль, и решительно заковыляла к окошку денежных переводов.
— А ну открылся, Зиновьевич! А то щщас как дам костылём в глаз! — завела бабулька звонким казачьим зачином. — Ишь, шкодник старый! Ты чего ребят-то мучаешь, а? Молодые к тебе по-людски, с уважением, деньги тебе плотят. А ты что ж удумал?
— Катя, заглохни! — приказал Зиновьевич железным голосом из-за кулис.
— Не заглохну! — голосила баба Катя. — Сам ребят раздразнил: телефончик, мол, дам, прозвонку поделаем! А сам в кусты.

— Да, да! — поддакивала массовка.
— Ишь, попрятался, — переходила баба Катя к кульминации причитаний. — Пересменка у него. А ты что, не видишь? Люди помочь кому-то в беде хотят. Срочно им надо, непонятно тебе, хрыч старый?
— Катя, прошу по-хорошему, не мешай мне работать, - Иннокентий Зиновьеви звучал раздражённо и сосредоточенно.
— Ишь! Заработался он. Оооох, деловая колбаса, работничек ты наш. Мы-то всё знаем, всё видим. Посёлок маленький, шила в мешке не утаишь. И хдей-то ты тут коньяки распиваешь! В рабочее-то время, а?!

Посетители, в основном пенсионеры, дружно загалдели:
— Правильно Катерина говорит!
— Чихвостить тебя некому, Иннокентий!
— Совсем обнаглели!
— Изголяются над пенсионерами!
— Ишь, начальник какой нашёлся!
— Совсем зазнался!
— Бюрократ!
— Прозаседавшийся! — тоненько вставила свои пять копеек бывшая учительница русского языка и литературы.

Эта высокая флейта-пикколо завершила почтовую симфонию.

* * *

"Матюгальник" зашипел, захрустел и откашлялся.

— Третья кабинка, Обнинск на проводе! Срочно пройдите в третью кабинку! — вдруг раздался из громкоговорителя фирменный гнусавый речитатив дяди Кеши. - Обнинск кто заказывал!?

— Вот то-то же! — одобрительно загудела толпа.
Я ринулась к третьей кабинке.
— Алло, алло, Лина? — начала я с лёгким дрожанием голоса.
— Алё, — ответил хрустальный детский голосок. И раздался разрывающий кашель.
— Валечка! Солнышко, это ты, золотце?
— Да, — ответил серебристый голос Дюймовочки. — Это я, Валентина Валентиновна Золотце.
— А где Лина, сестричка твоя?
— А мама пошла в аптеку за антибиотиками. Ей тут какие-то деньги-молнии пришли. Целых сто рублей. Вот она и побежала бегом. Только-только ушла. Скоро придёт. Будет ругаться, что я с постели встала. Баба Зина стучит, говорит — тётя звонит. Я и подумала, может, это тётя Ира нашлась. Что маме передать? — Малышка надрывно закашлялась.
— Передай маме, что всё будет хорошо! Посылка на днях придёт, и дядя Серёжа с тётей Таней ждут вас в гости. Поняла, Валечка?
— Поняла. Хорошо, передам. Я пойду. До свидания, тётя Таня.
Я выскочила из душной кабинки как ошпаренная — ошеломлённая, вся мокрая, распаренная, как после бани в этот жаркий августовский день. Бабушки утирали глаза платочками, а дедушки — лысину чем придётся...
________________________________________

Домой шли молча. Мы шли и молчали, и молчание раздувалось, как гигантский спрут, нежравшийся случайной дичи.
 Мы шли оживлённым улицами. Дворами. Недостроенными тротуарами.

— Серж, ну не сердись, — наконец, выдавила я из себя.
— Я и не думаю сердиться, — ответил Серж ледяным голосом.
— Как ты меня нашёл?
— Как я тебя нашёл? По аромату парфюма «Клима»...не выношу его. По распахнутым шкафам. По выпотрошенной заначке. По письму, спрятанному в игрушки. Ты прямо чекист, молодец, профессионально зарыла. А я-то уж было подумал, к нам с обыском приходили. В кованых сапогах. Найти ничего не нашли, а нычку конфисковали с соседушкми-понятыми.

— Серженька, ну не сердись. Прости меня. Я хотела как лучше. Мне ребёнка жаль было.
— А нас тебе не жаль? Своего ребёнка? Себя? Меня, наконец?
— Но пойми, там же малышка сильно болеет.
— И что? Тебя это не касается. Это не твоя проблема. Не твоя карма. А вот теперь — твоя! И моя.
— Но ведь она же ТЕБЕ написала. Значит, так надо было. Ты её друг.
— А вдруг это просто слова? Вдруг она моя бывшая любовница? Гражданская жена? И что, если Валентина — моя внебрачная дочь, а я ни сном ни духом. Ты об этом не подумала?

Я опешила. Нет, я об этом не подумала. Вернее, на долю секунды проскочила такая низенькая мыслишка, но тут же была отвергнута как недостойная. Отвергнута и забыта навсегда.
— Нет, — сказала я твёрдо.
— Что нет?
— Не может такого быть.
— Почему? Это дело нехитрое.
— Потому что я знаю тебя.
— Знаешь? И как давно ты меня знаешь?
— Два года.
— Да, два года. А Лину я знаю уже восемь лет. Шесть лет в институте и вот ещё почти два года здесь проскочило. В вашем распрекрасном Нововоронеже. Да я вообще не знал, что Вале пять лет! — голос Сержа вдруг зазвенел.

(Тут я осеклась: «Что это с ним? Что это с моим нордически выдержанным, флегматичным, устойчивым Сержем? И почему "пять лет"? Лина пишет: "шесть". Оговорка по Фрейду? Ищет поле для манёвра? Плохо считает?

Неважно, подытожила я. Тут что-то другое, простое.»)

— Я был уверен, — повторил, как будто оправдываясь, Серж, — что Валя — младшая сестра Лины, но не ребёнок, а совершеннолетняя бырышня...Чуть моложе её самой, но уже вполне взрослая и самостоятельная девушка.
— Теперь узнал? И что изменилось?
— Таня! Я с Валей никогда не был знаком. Я никогда даже не знал о существовании девочки Вали, которой сегодня пять лет.
—  Шесть, —  машинально поправила я.
—  Шесть, — согласился он. —  Это без разницы.

Я помолчала. Разница есть.
Я не знала, что сказать.

— Ты понимаешь, ЧТО ты сейчас пытаешься мне сказать, Серж? — тихо спросила я наконец.
— Понимаю. Что в твоих глазах — и в глазах людей — Валя теоретически и гипотетически могла бы быть моей дочерью. Вот что думают люди вокруг.
— Но ведь это не так! —  хваталась я за соломку.
— А это не важно. Люди думают то, что они хотят думать. Что им ближе и понятнее.
— Но ведь нам с тобой всё равно, что думают люди?
— Эх, Таня, Таня. Ну, в кого ты такая уродилась? Или ты с луны свалилась? Или с куста сирени упала? Откуда в тебе эта вера в людей, в чистоту их слов... и помыслов?
Люди очень коварны, эгоистичны и подлы. Запомни это навсегда.
— Нет. Лина не такая. Не верю.
— А ты что, не слышала, как Валя Лину мамой называет?

И тут я не выдержала.

— НУ И ЧТО, СЕРЁЖА! ПУСТЬ НАЗЫВАЕТ ЕЁ КАК УГОДНО! МНЕ ВСЁ РАВНО!

— Прости меня, Таня, но ты — круглая идиотка.
— Хорошо. Пусть я идиотка. Но ты же читал её письмо. Она хочет удочерить Валю. Может, она её просто подготавливает, приучает.
Серж молчал.
— Это её выбор, её решение, — продолжала я. — Может, у неё нет другого выхода, кроме как сделаться матерью-одиночкой и попытаться начать жизнь с чистого листа?
— А может, всё наоборот? Ты не допускаешь мысль, что Лина нагуляла в девках малую, её мать взяла грех дочери на себя, записала на свою фамилию и на отчество по своему первому мужу, как у Лины? Хотя и так очевидно, что отец Лины никак не мог быть отцом Вали, хотя бы по возрасту. А теперь Лина отыгрывает всё назад из личной корысти? У нас в стране быть матерью-одиночкой не зазорно. Даже почётно. Куча льгот. Жильё. Садик. Отпуск в летнее время. Санатории ослабленным детям.

— Нет, Серёжа. Не верю. Ты не можешь быть отцом Вали! У тебя ничего с Линой не было.
— Ну, откуда ты всё про всех знаешь?
— Я так чувствую. Я ясновидящая. Яснослышащая. Яснознающая. Ясно читающая между строк.
— А не много ли ты на себя берёшь, Тань? Может, я обыкновенный, нормальный, здоровый мужик, коих миллионы, и которые не упустят своего шанса? Предлагают — бери. Почему нет?
— Нет. Ты бы мне сказал. Ничего не было.
— А вдруг было? Все предпосылки к этому налицо. А ты что, думаешь, все мужики рассказывают жёнам про свои студенческие похождения? Я обыкновенный парень, я учился там, где девчонок по пальцам пересчитать. Ну, там семь-восемь человек на весь курс. И почему я не мог бы понравиться какой-нибудь там Лине Золотце? И почему мы не могли с ней «замутить»?

— Нет, Серёж. Не могли. И она не «какая-нибудь».
— Вот заладила: не могли да не могли... Любой мужик, любой парень мог бы замутить с однокурсницей. И не с одной! Да и любой мог бы! И потом — даже словом не обмолвиться молодой жене о своих бывших... Даже если бы и знал или догадывался о возможных детях на стороне.
— Любой бы мог. Но ты — не любой!
Лицо Сержа чуть смягчилось.

— Серёж, Лина ни в чём не виновата. И она бы не стала писать такое письмо, если бы там было корварство и корысть. Я читала её письмо! Я перечитала его несколько раз. Не то ты говоришь, Серёж! Нет. Лина — особенная.
— Таня! Ну, услышь меня! Ну, пожалуйста. Я просто хочу, чтобы ты поняла одну простую вещь. И поверила мне, что так бывает. Это жизнь. А в жизни бывает всё!
— Но ведь она написала «ДРУГ»...
— Ёлки-палки. Какая же ты наивная, Танюша. Написать можно что угодно... Любые искренние, печальные и сопливые слова...
— Ты не веришь, что у неё умерла мама? — спросила я жёстко.
— Верю.
— И что она одна с краденым больным ребёнком на руках, без крыши над головой, без работы и без копейки денег? И что ТЫ для неё — единственный Друг, который не бросит в беде, не предаст, а просто придёт и поможет, без всяких вопросов, без колебаний и сомнений? Ты ей не веришь?

— Таня! Я ей верю, верю безоговорочно. Я ей верю, потому что я её знаю. А ты — нет. И не должна ей верить — чужому человеку, без фотографии, без отчества, без конкретного адреса... и без малейшего повода к тому, чтобы ей верить. Ты её не знаешь, и ты ей ничего не должна. Вот что я хочу до тебя донести.
— Да, — пробормотала я. — Вот чем уральцы отличаются от сибиряков. Моя мама поступила бы точно так же, как я. А твоя мама рассуждала бы прагматично —  так же, как тысейчас.
—  Не впутывай мою маму, — попросил Серж очень грустно.
—  Прости. Не буду.
—  И это не вопрос: уральцы против сибиряков.
—  Ладно, — кивнула я.
—  Ну, хорошо. Посмотри на явление Лины с другой стороны. Не моими глазами, а глазами беспристрастного постороннего человека. А может, это такая сверхнаглость и расчёт — надавить на жалость? Собрать информацию от однокурсников... узнать, какая ты, в чём твои слабости и какое у тебя огромное пламенное сердце... Написать слёзное письмо, втереться в доверие. А потом: дайте напиться, а то так кушать хочется, что и переночевать негде? И люди этим пользуются. Да всё твоё поведение можно просчитать на сто ходов вперёд!

— Неужели?
— Да. Даже этот твой ехидный почтальон Печкин это понял.
— Он не мой.
— Отчасти уже твой... — Серж нервно засмеялся, — с тех пор, как напоила его нашим кофе с коньяком и выпила с ним на брудершафт.
Тут и я засмеялась. Но я была рада, что он это сказал.

— Что, уже кумушки у подъезда накудахтали? В бинокль подглядывали? - смеялась я.
— Ну, знаешь ли, из тебя такой себе конспиратор... Две полных чашки кофе, два коньячных бокала на столе... Таня! Да ты же вся как на ладони. Ты думаешь, ты такая прям умная, хитрая лисичка? Нет, моя хорошая. Ты очень простая и очень доверчивая девочка. Настолько доверчивая, что мне просто страшно за тебя.
— Да не пили мы с ним на брудершафт, Серёж! Приглашала, но дядя Кеша отказался.
— А ты что, думаешь, я этого не понял? Да знаю я всё! Две чашки кофе, обе остывшие и нетронутые, два полных бокала на столе — даже не пригубили, бутылка, совсем целёхонькая, на подоконнике —  открытая, на самом видном месте. Любуйтесь, соседушки, пир у нас горой. Пробка от коньяка на полу рядом валяется...

— Да, — кивнула я. — Всё правильно. Не придала этому значения. Спешила, не до порядка было. Потому что...
— Не объясняй. Я знаю тебя, знаю, какая ты... Это ж твоё, сибирское... А я — я обыкновенный, я такой, какой я есть. В меру практичный, в меру приземлённый, в меру реалистичный. И я знаю твёрдо, что всё, что происходит между молодым парнем и девушкой, — это вполне банальный, естественный жизненный сценарий. И не надо никого идеализировать. И не надо жить в иллюзорном мире. А знаешь, какая ужасная мысль у меня крутится весь день в голове?
— Скажи.
— Что, если бы я и в самом деле был отцом этой Вали, которую я и в глаза никогда не видел?
— Нет, Серёж... — я помотала головой и вдруг заплакала. — Ты не мог так со мной поступить. Не мог! А если бы мог... Тогда это был бы уже не ты...

Он молчал и смотрел мне прямо в глаза. Пристально смотрел. Просто смотрел и смотрел в глаза... В них сверкнули непролитые слёзы.
— Я не знаю, что мне с тобой делать, солнце моё, — произнёс он наконец. — И как нам с тобой жить после всего этого? — вдруг сказал он с каким-то тихим, горьким отчаянием.

— Послушай, Серж. Ну, зачем ты меня сейчас мучишь?
— Я тебя не мучу. Я хочу добиться понимания. Для твоей же пользы. Для нашей пользы. Полного и взаимного понимания. И чтобы мы обо всём договорились на берегу. И чтобы никогда больше не повторялось то ужасное, что произошло сегодня. Ты просто меня подставила.

— Вот как, оказывается? Я тебя подставила!.. Не ожидала от тебя такого! — воскликнула я. — Я ещё и виновата! Кругом виновата! И во всём виновата только я.
И тут я зарыдала уже в голос... Серж молчал.
— Ну, прости меня, — говорила я сквозь всхлипывания. — Я не должна была собирать эту чёртову посылку, отправлять эти чёртовы деньги, не посоветовавшись с тобой.
— Ну, наконец-то, — улыбнулся сказал Серж. — Дошло. Хоть одно умное слово услышал от тебя за весь день...
— Но неужели ты не можешь МЕНЯ понять? — всхлипывала я.
— Я тебя понимаю, Таня. Ладно, придём домой, там поговорим, — сказал он, чуть смягчившись. — А то уже прохожие на нас оборачиваются.

— Не хочу я домой, Серёж. Ты иди, а я хочу побыть одна. Дома еда есть. Борщ, котлеты с пюрешкой, два компота —  из клубники и из «изабеллы». Ты же весь день голодный! А, ещё поджарку томатную со специями сделала. Как ты любишь. И блинчики с творогом. А за таз с павлинами ты меня прости. Не уследила... с этим письмом... Увлеклась... не удержалась. Страшно мне почему-то стало из-за этого толстого белого конверта... подумала, там фотографии или важные бумаги. И за это ты тоже меня прости — за то, что вскрыла и прочла его — именно тебе лично адресованное, чужое письмо. Это самая главная моя вина перед тобой.
— Ну, вот уже второе умное слово, — кивнул Серж, бережно вытирая мне слёзы своим платком.
— Простишь?
— Посмотрим на твоё поведение, — сказал он уже чуть веселее.
— А насчёт таза... Я знаю, это память, подарок от мамы. Аж с Урала четыре дня на поезде тащили... с пересадками... Я куплю тебе точно такой же. У знакомых поспрашиваю. Найду в комиссионке, в конце концов. А так, увы, — я превратила твоих павлинов в Птицу Феникс. Прости меня!

— Да провались он пропадом, этот чёртов таз! — закричал Серж. — Забей! Мне он и даром не нужен, огромный и бестолковый. И непрактичный. И картинка дурацкая. И не забывай, нам скоро ехать — в контейнер всё равно всё не войдёт. И самое главное, он не мой, он твой. Мама подарила его тебе.
— Да не буду я никогда в жизни варить варенье.
Серж улыбнулся:

— Конечно. И кто знает, может быть, это лучшее, что ты могла сделать с этим тазом. Превратить глупых павлинов в легендарную Птицу Феникс... в терминальной стадии! — Серж засмеялся. — И с этой приблудной клубникой. И с этим дурацким письмом. В этом ты вся, моя нестандартная жена.
— Письмо не дурацкое, Серёж. Это крик души человека, которому больно и страшно. Ладно. Иди домой. Я заберу Алиску в районе пяти и приду домой.

Серж взглянул на часы.

— Э, нет уж. Ещё только два часа. Послушай. Я не хочу оставлять тебя одну. Давай ещё немножко посидим тут и потом вместе пойдём. Сядем. Нарежем миску салата из помидоров. Ты меня покормишь. Ты же знаешь, я всё равно без тебя обедать не стану.
Он обнял меня и усадил на скамеечку в парке.
Мы сидели молча. Серж задремал прямо на скамейке, склонив голову мне на плечо... Я смотрела, как играют дети, как бегают собаки, как разгуливают голуби. Я знала, понимала, что во многом он прав. Я просто не хотела смотреть правде в глаза, не желала верить в худшее — во всё то, о чём он мне сейчас так горячо рассказывал.
И вдруг меня осенило. Я поняла, ясно осознала, что по большому счёту мне всё равно, его это дочь или не его. Было у него что-то с Линой или не было. Чей бы он ни был раньше, теперь он мой. И я никому его не отдам. Так или иначе, я бы всё равно поступила так же... даже если бы знала точно на сто процентов, что ребёнок от него. ТЕМ БОЛЕЕ поступила бы так же!

Почему «тем более?» - спросил строгий внутренний голос.
«Это невозможно объяснить логикой. Это вопрос не разума, а сердца. Дети ни в чём не виноваты. Если бы Валя осталась без такого отца, как Серж, я бы втрое сильнее желала ей помочь, чем если бы это бы сторонный ребёнок.»

И никакая сила, никакие чужие убеждения, никакие правила приличия или расчёт не заставили бы меня поступить иначе.

«А как это — поступить иначе?» — спрашивала себя я сама.
Да как угодно. Вариантов масса.
Ну, например, отказаться получать чужое письмо из рук почтальона.
Сказать доставщику: «Муж придёт, я ему передам, что приходили насчёт заказного письма. Пусть он сам явится с паспортом. Оставляйте извещение».
Или: получить письмо, но не открывать его.
Или: открыть конверт, но незаметно.
Или: откровенно вскрыть его, прочесть, порвать в клочья и закатить мужу сцену ревности с истерикой и битьём трехлитровых банок.
И никаких оправданий для мужика.
Никаких посылок, и уж тем более — никаких переводов.
Кыш.
Вон из нашей жизни, из нашего хрустального Замка.
И всё.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
___________
16.10.2026 Киев















Клубничный Павлин и Заказное Письмо - 3
Глава 3. Обнинск на проводе

Этот вздох-вой посетителей поселковой почты был настолько дружным и явным, что я услышала, как Зиновьевич закашлялся за дверцей своего пуленепробиваемого окошечка. Послышался какой-то профессиональный почтовый жаргон. Дядя Кеша явно вёл переговоры с кем-то по службе характерной скороговоркой. Он кого-то о чём-то просил, настаивал, добивался.
«Ой. Сейчас что-то будет», — пронеслось у меня в голове. И точно.
Боевая бабулька с ярко-рыжими буклями от окраски хной угрожающе-медленно встала со скамейки, опираясь на свой костыль, и решительно заковыляла к окошку денежных переводов.
— А ну открылся, Зиновьевич! А то щщас как дам костылём в глаз! — завела бабулька звонким казачьим зачином. — Ишь, шкодник старый! Ты чего ребят мучаешь-то? Молодые к тебе по-людски, с уважением, деньги тебе платят. А ты что ж удумал?
— Катя, заглохни! — приказал Зиновьевич железным голосом из-за кулис.
— Не заглохну! — голосила баба Катя. — Сам ребят раздразнил: телефончик, мол, дам, прозвонку поделаем! А сам в кусты.

— Да, да! — поддакивала массовка.
— Ишь, попрятался, — переходила баба Катя к кульминации причитаний. — Пересменка у него. А ты что, не видишь? Люди помочь кому-то в беде хотят. Срочно им надо, непонятно тебе, хрыч старый?
— Катя, прошу по-хорошему, не мешай мне работать.
— Заработался он. Оооох, деловая колбаса, работничек ты наш. Мы-то всё знаем, всё видим. Посёлок маленький, шила в мешке не утаишь...
Посетители, в основном пенсионеры, дружно загалдели:
— Правильно Катерина говорит!
— Чихвостить тебя некому, Иннокентий!
— Ишь, начальник какой нашёлся!
— Совсем зазнался!
— Бюрократ!
— Прозаседавшийся! — тоненько вставила свои пять копеек бывшая учительница русского языка и литературы.
Эта тоненькая флейта-пикколозавершила почтовую симфонию.
________________________________________

— Третья кабинка, Обнинск на проводе! Пройдите в третью кабинку! — вдруг раздался из громкоговорителя фирменный гнусавый речитатив дяди Кеши.

— Вот то-то же! — одобрительно загудела толпа.
Я ринулась к третьей кабинке.
— Алло, алло, Лина? — начала я с лёгким дрожанием голоса.
— Алё, — ответил хрустальный детский голосок. И раздался разрывающий кашель.
— Валечка! Солнышко, это ты, золотце?
— Да, — ответил серебристый голос Дюймовочки. — Это я, Валентина Валентиновна Золотце.
— А где Лина, сестричка твоя?
— А мама пошла в аптеку за антибиотиками. Ей тут какие-то деньги-молнии пришли. Целых сто рублей. Вот она и побежала бегом. Только-только ушла. Скоро придёт. Будет ругаться, что я с постели встала. Баба Зина стучит, говорит — тётя звонит. Я и подумала, может, это тётя Ира нашлась. Что маме передать? — Малышка надрывно закашлялась.
— Передай маме, что всё будет хорошо! Посылка на днях придёт, и дядя Серёжа с тётей Таней ждут вас в гости. Поняла, Валечка?
— Поняла. Хорошо, передам. Я пойду. До свидания, тётя Таня.
Я выскочила из душной кабинки как ошпаренная — ошеломлённая, вся мокрая, распаренная, как после бани в этот жаркий августовский день. Бабушки утирали глаза платочками, а дедушки — лысину чем придётся...
________________________________________

Домой шли молча. Мы шли и молчали, и молчание раздувалось, как гигантский спрут, нежравшийся дичи.
 Мы шли по оживлённым улицам. Дворами. тротуарами.
— Серж, ну не сердись, наконец выдавила я из себя.
— Я и не думаю сердиться, — ответил Серж ледяным голосом.
— Как ты меня нашёл?
— Как я тебя нашёл? По аромату «Клима»... По распахнутым шкафам. По выпотрошенной заначке. По письму, спрятанному в игрушки. Ты прямо чекист, молодец, хорошо спрятала. А я-то уж было подумал, к нам с обыском приходили. В кованых сапогах. Найти ничего не нашли, а нычку конфисковали с понятыми.

— Серженька, ну не сердись. Прости меня. Я хотела как лучше. Мне ребёнка жаль было.
— А нас тебе не жаль? Своего ребёнка? Себя? Меня, наконец?
— Но пойми, там же малышка сильно болеет.
— И что? Тебя это не касается. Это не твоя проблема. Не твоя карма. А вот теперь — твоя! И моя.
— Но ведь она же тебе написала. Значит, так надо было. Ты её друг.
— А вдруг это просто слова? Вдруг она моя бывшая любовница? Гражданская жена? И что, если Валентина — моя внебрачная дочь, а я ни сном ни духом. Ты об этом не подумала?

Я опешила. Нет, я об этом не подумала. Вернее, на долю секунды проскочила такая низенькая мыслишка, но тут же была отвергнута как недостойная. Отвергнута и забыта навсегда.
— Нет, — сказала я твёрдо.
— Что нет?
— Не может такого быть.
— Почему? Это дело нехитрое.
— Потому что я знаю тебя.
— Знаешь? И как давно ты меня знаешь?
— Два года.
— Да, два года. А Лину я знаю уже восемь лет. Шесть лет в институте и вот ещё почти два года здесь проскочило. В вашем распрекрасном Нововоронеже. Да я вообще не знал, что Вале пять лет! — голос Сержа вдруг зазвенел.

(Тут я осеклась: «Что это с ним? Что это с моим нордически выдержанным, флегматичным, устойчивым Сержем?» И почему "пять"? Лина пишет: "шесть".Оговорка по Фрейду? Ищет поле для манёвра? Плохо считает? Неважно, подытожила я. Тут что-то другое, простое.)

— Я был уверен, — повторил, как будто оправдываясь, Серж, — что Валя — младшая сестра Лины, чуть моложе её самой, но уже вполне взрослая и самостоятельная девушка.
— Теперь узнал? И что изменилось?
— Таня! Я с Валей никогда не был знаком. Я никогда даже не знал о существовании девочки Вали, которой сегодня пять лет.
—  Шесть, —  машинально поправила я.
—  Шесть, согласился он. —  Это без разницы.

Я помолчала. Разница есть.

— Ты понимаешь, что ты сейчас пытаешься мне сказать, Серж? — тихо спросила я наконец.
— Понимаю. Что в твоих глазах — и в глазах людей — Валя теоретически и гипотетически могла бы быть моей дочерью. Вот что думают люди вокруг.
— Но ведь это не так!
— А это не важно. Люди думают то, что они хотят думать. Что им ближе и понятнее.
— Но ведь нам с тобой всё равно, что думают люди?
— Эх, Таня, Таня. Ну в кого ты такая уродилась? Или ты с луны свалилась? Или с куста сирени упала? Откуда в тебе эта вера в людей, в чистоту их слов... и помыслов? Люди очень коварны, эгоистичны и подлы. Запомни это навсегда.
— Нет. Лина не такая. Не верю.
— А ты что, не слышала, как Валя Лину мамой называет?
И тут я не выдержала.

— НУ И ЧТО, СЕРЁЖА! ПУСТЬ НАЗЫВАЕТ ЕЁ КАК УГОДНО! МНЕ ВСЁ РАВНО!

— Прости меня, Таня, но ты круглая идиотка.
— Хорошо. Пусть я идиотка. Но ты же читал её письмо. Она хочет удочерить Валю. Может, она её просто подготавливает, приучает.
Серж молчал.
— Это её выбор, её решение, — продолжала я. — Может, у неё нет другого выхода, как сделаться матерью-одиночкой и попытаться начать всё с чистого листа?
— А может, всё наоборот? Ты не допускаешь мысль, что Лина нагуляла в девках малую, мать взяла грех дочери на себя, записала на свою фамилию и на отчество по своему первому мужу? Хотя и так очевидно, что отец Лины никак не мог быть отцом Вали, хотя бы по возрасту. А теперь Лина отыгрывает всё назад из личной корысти? У нас в стране быть матерью-одиночкой не зазорно. Даже почётно. Куча льгот. Жильё. Садик. Отпуск в летнее время. Санатории ослабленным детям.

— Нет, Серёжа. Не верю. Ты не можешь быть отцом Вали! У тебя ничего с Линой не было.
— Ну откуда ты всё про всех знаешь?
— Я так чувствую. Я ясновидящая. Яснослышащая. Яснознающая. Ясно читающая между строк.
— А не много ли ты на себя берёшь, Тань? Может, я обыкновенный, нормальный, здоровый мужик, коих миллионы, которые не упустят своего шанса? Предлагают — бери. Почему нет?
— Нет. Ты бы мне сказал. Ничего не было.
— А вдруг было? Все предпосылки к этому налицо. А ты что, думаешь, все мужики рассказывают жёнам про свои студенческие похождения? Я обыкновенный парень, я учился там, где девчонок по пальцам пересчитать. Ну, там шесть-семь человек на весь курс. И почему я не мог бы понравиться какой-нибудь там Лине Золотце? И почему мы не могли с ней «замутить»?

— Нет, Серёж. Не могли. И она не «какая-нибудь».
— Вот заладила: не могли да не могли... Любой мужик, парень мог бы замутить с однокурсницей. И не с одной! Да любой мог бы! И потом — даже словом не обмолвиться молодой жене о своих бывших... Даже если бы знал или догадывался о возможных детях на стороне.
— Любой бы мог. Но ты — не любой. И она бы не стала писать такое письмо. Я читала её письмо! Я перечитала его несколько раз. Не то ты говоришь, Серёж! Нет. Лина — особенная.
— Таня! Ну услышь меня! Ну, пожалуйста. Я просто хочу, чтобы ты поняла одну простую вещь. И поверила мне, что так бывает. Это жизнь. А в жизни бывает всё!
— Но ведь она написала «ДРУГ»...
— Ёлки-палки. Какая же ты наивная, Танюша. Написать можно что угодно... Любые искренние, печальные и сопливые слова...
— Ты не веришь, что у неё умерла мама?
— Верю.
— И что она одна с краденым больным ребёнком на руках, без крыши над головой, без работы и без копейки денег? И что ты для неё — единственный Друг, который не бросит в беде, не предаст, а просто придёт и поможет, без всяких вопросов, без колебаний и сомнений? Ты ей не веришь?

— Таня! Я ей верю, верю безоговорочно. Я ей верю, потому что я её знаю. А ты — нет. И не должна ей верить — чужому человеку, без фотографии, без отчества, без конкретного адреса... и без малейшего повода к тому, чтобы ей верить. Ты её не знаешь, и ты ей ничего не должна. Вот что я хочу до тебя донести.
— Да, — пробормотала я. — Вот чем уральцы отличаются от сибиряков. Моя мама поступила бы точно так же, как я. А твоя мама рассуждала бы так же, как ты. Ну, хорошо. Посмотри на явление Лины с другой стороны. Не моими глазами, а глазами беспристрастного постороннего человека. А может, это такая сверхнаглость и расчёт — надавить на жалость? Собрать информацию от однокурсников... узнать, какая ты, в чём твои слабости и какое у тебя огромное пламенное сердце... Написать слёзное письмо, втереться в доверие. А потом: дайте напиться, а то так кушать хочется, что и переночевать негде. И люди этим пользуются. Да всё твоё поведение можно просчитать на сто ходов вперёд!

— Неужели?
— Да. Даже этот твой ехидный почтальон Печкин это понял.
— Он не мой.
— Отчасти уже твой... — Серж нервно засмеялся, — с тех пор, как напоила его нашим кофе с коньяком и выпила с ним на брудершафт.
Тут и я засмеялась. Но я была рада, что он это сказал.

— Что, уже кумушки у подъезда накудахтали? В бинокль подглядывали?
— Ну, знаешь, из тебя такой конспиратор... Две чашки кофе, два коньячных бокала на столе... Таня! Да ты же вся как на ладони. Ты думаешь, ты такая прям умная, хитрая лисичка? Нет, моя хорошая. Ты очень простая и очень доверчивая. Настолько доверчивая, что мне просто страшно за тебя.
— Да не пили мы с ним на брудершафт!
— Да знаю я всё! Две чашки кофе, обе остывшие и нетронутые, два полных бокала на столе — даже не пригубили, целёхонькая бутылка на подоконнике стоит открытая, на самом видном месте, пробка от коньяка на полу рядом валяется...

— Да, — кивнула я. — Всё правильно. Я не придала этому значения. Спешила, не до порядка было. Потому что...
— Не объясняй. Я знаю тебя, знаю, какая ты... А я — я обыкновенный, я такой, какой я есть. В меру практичный, в меру приземлённый, в меру реалистичный. И я знаю твёрдо, что всё, что происходит между молодым парнем и девушкой, — это вполне банальный, естественный жизненный сценарий. И не надо никого идеализировать. И не надо жить в иллюзорном мире. А знаешь, какая ужасная мысль у меня крутится весь день в голове?
— Скажи.
— Что, если бы я и в самом деле был отцом этой Вали, которую я и в глаза никогда не видел?
— Нет, Серёж... — я помотала головой и вдруг заплакала. — Ты не мог так со мной поступить. Не мог! А если бы мог... Тогда это был бы уже не ты...
Он молчал и смотрел мне прямо в глаза. Пристально смотрел. Просто смотрел и смотрел в глаза...
— Я не знаю, что мне с тобой делать, солнце моё, — произнёс он наконец. — И как нам с тобой жить после всего этого? — вдруг сказал он с каким-то тихим, горьким отчаянием.

— Послушай! Ну зачем ты меня сейчас мучишь?
— Я тебя не мучу. Я хочу добиться понимания. Для твоей же пользы. Для нашей пользы. Полного и взаимного понимания. И чтобы мы обо всём договорились на берегу. И чтобы никогда больше не повторялось то ужасное, что произошло сегодня. Ты просто меня подставила.
— Вот как, оказывается? Я тебя подставила!.. Не ожидала от тебя такого! — воскликнула я. — Я ещё и виновата! Кругом виновата! И во всём виновата только я.
И тут я зарыдала уже в голос... Серж молчал.
— Ну, прости меня, — говорила я сквозь всхлипывания. — Я не должна была собирать эту чёртову посылку, отправлять эти чёртовы деньги, не посоветовавшись с тобой.
— Ну, наконец-то, — тихо сказал Серж. — Дошло. Хоть одно умное слово услышал от тебя за весь день...
— Но неужели ты не можешь меня понять? — всхлипывала я.
— Я тебя понимаю, Таня. Ладно, придём домой, там поговорим, — сказал он, чуть смягчившись. — А то уже прохожие на нас оборачиваются.

— Не хочу я домой, Серёж. Ты иди, а я хочу побыть одна. Дома еда есть. Борщ, котлеты с пюрешкой, компот из «изабеллы». Ты же весь день голодный! А, ещё поджарку томатную со специями сделала. Как ты любишь. И блинчики с творогом. А за таз с павлинами ты меня прости. Не уследила... с этим письмом... Увлеклась... не удержалась. Страшно мне почему-то стало из-за этого толстого белого конверта... подумала, там фотографии или важные бумаги. И за это ты тоже меня прости — за то, что вскрыла и прочла его — именно твоё, чужое личное письмо. Это самая главная моя вина перед тобой.
— Ну, вот уже второе умное слово, — кивнул Серж, бережно вытирая мне слёзы своим платком.
— Простишь?
— Посмотрим на твоё поведение, — сказал он уже чуть веселее.
— А насчёт таза... Я знаю, это память, подарок от мамы. Аж с Урала четыре дня на поезде тащили... с пересадками... Я куплю тебе точно такой же. У знакомых поспрашиваю. Найду в комиссионке, в конце концов. А так — я превратила твоих павлинов в Птицу Феникс. Прости меня!

— Да провались он пропадом, этот чёртов таз, — закричал Серж. — Забей! Мне он и даром не нужен, огромный и бестолковый. И непрактичный. И картинка дурацкая. И не забывай, нам скоро ехать — в контейнер всё равно всё не войдёт. И самое главное, он не мой, он твой. Мама подарила его тебе.
— Да не буду я никогда в жизни варить варенье.
Серж улыбнулся:
— Знаю. И кто знает, может быть, это лучшее, что ты могла сделать с этим тазом. Превратить глупых павлинов в легендарную Птицу Феникс... в терминальной стадии! — Серж засмеялся. — И с этой приблудной клубникой. И с этим дурацким письмом. В этом ты вся, моя нестандартная жена.
— Оно не дурацкое, Серёж. Это крик души человека, которому больно и страшно. Ладно! Иди домой. Я заберу Алиску в районе пяти и приду.
Серж взглянул на часы.

— Э, нет уж. Послушай. Я не хочу оставлять тебя одну. Давай ещё немножко посидим тут и потом вместе пойдём. Сядем. Нарежем миску салата из помидоров. Ты меня покормишь. Ты же знаешь, я всё равно без тебя есть не стану.
Он обнял меня и усадил на скамеечку в парке.
Мы сидели молча. Серж задремал прямо на скамейке, склонив голову мне на плечо... Я смотрела, как играют дети, как бегают собаки, как разгуливают голуби. Я знала, понимала, что во многом он прав. Я просто не хотела верить в худшее — во всё то, о чём он мне сейчас так горячо рассказывал.
И я вдруг поняла, внезапно осознала, что по большому счёту мне всё равно, его это дочь или не его. Было у него что-то с Линой или не было. Я бы всё равно поступила так же... даже если бы знала точно на сто процентов, что ребёнок от него. Тем более поступила бы так же! И никакая сила, никакие чужие убеждения, никакие правила приличия или расчёт не заставили бы меня поступить иначе.

«А как это — поступить иначе?» — думала я.
Да как угодно. Вариантов масса.
Ну, например, отказаться получать письмо на имя мужа из рук доставщика.
Сказать почтальону: «Муж придёт, я ему передам, что приходили с почты насчёт заказного письма. А он уже сам явится со своим паспортом и получит. Можете оставить извещение».
Или: получить письмо, но не открывать его.
Или: открыть конверт, но незаметно.
Или: откровенно вскрыть его, прочесть, порвать в клочья и закатить мужу сцену ревности с истерикой и битьём трехлитровых банок.
И никаких посылок, и уж тем более — никаких переводов.
Кыш.
Вон из нашей жизни, из нашего хрустального Замка.
И всё.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
___________
16.10.2026 Киев_____________________________