Удав

Герман был длинным как удав, и заползал тихо, медленно, красиво. Частями. И вот он уже возлежал на моём диване и повелевал. А я смотрела и недоумевала: «Это он уже весь, или ещё доползёт что-нибудь?»
Беда в том, что Герман меня увидел в стыдный момент, когда я, вероятно, не очень серьёзно, подумывала кинуться с эстакадного моста, потому что бывший парень оказался говнюком и уехал в столицу вслед за баулами одной напудренной матроны.
Я горевала. Меня душила обида, то ли на парня, то ли на сундуки матроны, которых у меня не было.
В тот день мне мечталось, как грациозно я прыгну. Ведь на мне красовались новёхонькие итальянские сапоги из натуральной замши и «косуха». Аж за тыщу двести баксов. Появились сомнения: «Сигануть как есть, или снять и оставить добрым людям?»
И вот тогда из тумана явился Герман. И прошептал: «Мадмуазель, какая напасть заставила вас пить из горла шампаньское в ноябрьскую стужу?»
О себе он не рассказывал, предпочитал говорить обо мне. Сначала только хорошее, потом не только. Ему, с высоты ходячего удава, мои ужасные недостатки были абсолютно видны. «Слушайся и повинуйся».
Обволок. Прям: «Тише, тише, тише. Подвинься ближе. Смотри в глаза… Я люблю тебя…», ага.
Я пассивно наблюдала, как змей вьёт кольца. «Не ходи, не разговаривай, не надевай. Только со мной и в моём присутствии…» Взамен - обожание, забота и безопасность. Кольца сжимались, и я, которая тогда была молода и прекрасна, а в печали - особенно, чуть было не попалась.
Однажды кислород закончился, а змей по-хорошему пойти вон отказывался.
Герман вертел невесть откуда взявшимся пистолетом и обворожительно улыбался. Обделавшись не на шутку, я закрылась в комнате и выпрыгнула в окно. Вот почему, собственно, по сей день отношусь с уважением к первым этажам.
От заспанной соседки вызвала милицию. Приехала «мигалка». Германа упаковали и увезли. Но, когда его складывали в «воронок», он вывернулся и прошипел: «Убью!».
Торжество справедливости сменил ужас, ибо милиционер поведал, что Герман опасен. «Крупный залётный авторитет!». На следующий день авторитета зачем-то выпустили. Наверное, чтоб сдержал данное мне обещание.
Взять верного рыцаря было негде. Такое случается – ещё вчера их была целая куча, сегодня – ни одного. И папа с мамой только-только уехали в санаторий лечить расшатанные, вероятно мной, нервы. Позарез нужен был кто-то, кто будет провожать на работу и обратно, и охранять мой сон.
Саня – молчун-малорослик, слонялся по району, помогая в ларьках и в «Продуктах». Говорили, что безногая мачеха его выгнала из отчего дома, а потом и слепого отца свела в могилу. Заграбастала жилплощадь, все деньги, достала импортный протез ноги, вышла замуж за иностранца и укатила к нему в Кишинёв; там она связалась с цыганами, а уж они-то её продали в румынский цирк для смертельных фокусов. Эта поучительная байка, наставляющая малышей сторониться незнакомых румын, до сих пор жива в нашем переулке.
Я заглянула в его честные глаза и сказала: «Александр, мне нужна ваша помощь, посуточную оплату гарантирую». По рукам. Меня встречали, провожали, охраняли. Саня спал на кухне, на диванчике. Он пёк вкусные блины с яблоками, любил мыть посуду, и выражался кратко: только «да» и «нет».
Страх взял и притупился. Однажды, мы пришли домой, я - прямиком на кухню, Саня – в туалет, а входная дверь осталась открытой. Разбирая пакет с продуктами, почуяла нечто сзади, обернулась и…  В шаге от меня стоял Герман.
- Не бойся, я с миром, - он улыбался и показывал мне пустые ладони – мол, сегодня без пистолета.  – Не обижу, скучал, влюблён, - и всё прочее.
Я выдохнула, но тут из туалета вышел Саня. В руках – махровое полотенце, на ногах - тапки-котики.
«Только не дома!» - успела крикнуть я, и они послушались – вышли в подъезд, сцепились, вывалились во двор.
Пыталась рассмотреть в бинокль происходящее. Бинокль мне папа подарил, кстати, когда мы отдыхали в Лазаревском. Там он здорово помогал разглядывать кораблики в море. Но что можно увидеть в темноте двора, где фонари закончились в 1945-ом? Ни зги!
Под окном слышалось энергичное «буц-буц». Хотелось вызвать милицию и спасти маленького Сашу от огромного Германа, но было стыдно перед милиционерами за легкомысленное поведение и несделанные выводы.
Я накинула мамину лебяжью шаль, выбежала во двор: Саня сидел верхом на Германе. Обернувшись, прохрипел:
- Неси нож, уши ему отрежу.
Еле уговорила слезть с тела. Герман не двигался и не дышал.
Закурили. Вдруг откуда-то вылезла Луна. Пошёл первый снег.
- Что будем делать? – спросила я.
- Расчленять.
Я заскулила. Про себя. Наверное, так скулят одинокие нерпы, оказавшиеся на льдинах, унесённых в Ледовитый океан роковым течением.
Герман оказался тяжелее беременного жирафа, и никак не втискивался в лестничный пролёт, застревая в перилах растопыренными конечностями. Наконец, труп лежал на красной ковровой дорожке, во всю длину коридора.
Я нашла фонарик, проверила зрачки на реакцию. Зрачков на месте не оказалось.
«Я знаю, он придёт, рассвет прозренья…. Он жертва случая, он преступления не может…», и в памяти всплыл огромный тесак из «хлеборезки» школьной столовой. Такого в доме не было.
- Надо выпить, - решила я.
Налила водки, всем троим. Выпили, влили в Германа. По телеку затянули: «Мертвая змея не шипит, не щебечет щегол…». На подоконнике стояла папина пятилитровая банка с брагой. Натянутая на горловину резиновая перчатка сделала громкое «П-пук», расправила пальцы и замерла торчком.
И тут Герман шумно втянул воздух, сел и открыл глаза, поднялся и, глядя бельмами куда-то далеко вперёд, не издав ни единого звука, поднялся и пошёл.
Мы прилипли к окну. От подъезда к арке, вытянув перед собой прямые руки, оставляя чёрные следы-проталины, шёл Герман.  «…Убили негра, убили, а потом он встал и пошёл…».
Позже я узнала, что Саня служил в Афганистане. Он всё-таки прибился к продавщице из продуктового, у них появился магазинчик и дети. Видимся, похохатываем.
И стала бы я выписывать эту чепуху, если бы из чудесного Мар-Дель-Плата не прилетел с оказией привет от Германа. На фотографии: развязная каланча, лысая и тощая, на фоне волосатых мясистых эхинопсисов. А удавьи глаза-то те же. На обратной стороне фотографии понаписано всякое такое, отчего любая дама, даже самая жестокосердная, может пустить скупую слезу. И я не исключение.