Криминальная психиатрия. Часть 7

                Глава 1. Чужой почерк.




   Дома Герман успел принять душ, переодеться и посидеть с Верой, пока она собирала в школу сумку. Девочка выкладывала тетради на ковёр, сверялась с расписанием и всякий раз находила предмет, о котором забыла. Вероника из соседней комнаты требовала вернуть линейку. Вера отвечала, что не брала, потом обнаружила её между страницами учебника и молча вынесла в коридор.

Герман наблюдал за ними с порога. Ему хотелось включиться в эту жизнь без опоздания: спросить про контрольную, заметить новую обложку, понять, из-за чего они поссорились утром. Но часть его всё ещё находилась в больничной палате, где Мила держала расчёску и спрашивала разрешения открыть дверь. Телефон лежал на подоконнике экраном вниз. Когда он завибрировал, Вера перестала складывать тетради.

— Опять?

— Мне нужно ответить.

Она кивнула слишком быстро и нагнулась к сумке. Черкасов начал без предисловий:

— По женщине с изображения. Антонина Сергеевна Лаврова. На момент исчезновения сорок четыре года. Пять лет в розыске. Опознала дочь, сейчас уточняем по прежним материалам.

Герман вышел на кухню.

— Что у вас кроме узнавания?

— Особые приметы соответствуют описанию. Место её последней работы связано с подрядчиком, у которого тогда работал Власов. Документы подняли. Пока не делаем из этого встречу, но они могли пересекаться.

— Дочь уже знает, откуда снимок?

— Объяснили, что найден в ходе расследования. Подробности пока не показывали. Она требует поговорить с тем, кто видел оригинал.

Герман посмотрел на часы.

— Я свяжусь с ней сегодня. Пришли материалы по защищённому каналу.

После разговора он несколько секунд стоял, опираясь ладонями о стол. На плите остывала каша. Агния вошла, увидела его лицо и не стала спрашивать, кто звонил.

— Когда?

— Завтра вернусь в Пермь.

Она поставила рядом две чашки.

— Я поговорю о своём участии. Сегодня мне нужно остаться с девочками.

Герман кивнул.

Ему хотелось, чтобы она поехала. Хотелось не объяснять вечером по телефону, почему опять не может уснуть. Но утром она уже помогала Вере искать спортивную форму, проверяла сообщения из школы и сама едва держалась после дороги. Он подошёл к двери комнаты.

Вера затягивала молнию на сумке. Молния заела, и девочка дёрнула её с такой силой, что ткань треснула возле шва.

— Дай посмотрю.

— Я сама.

Герман сел на ковёр рядом.

Она некоторое время пыталась справиться, потом подвинула сумку к нему. Он освободил застрявший край, закрыл отделение и вернул.

— Сегодня я дома, — сказал он.

Вера посмотрела на него.

— Сегодня?

— Да.

Она приняла этот ответ. На большее он сейчас не имел права.
Киру Лаврову он впервые услышал по телефону.

Она ответила сразу, но не поздоровалась, пока он не представился полностью и не назвал служебный номер, по которому могла проверить звонок. Затем попросила подождать. В трубке прозвучал женский голос, кому-то передавали смену, закрылась дверь.

— Теперь могу.

Кире было двадцать шесть. Она работала диспетчером в небольшой транспортной организации и привыкла говорить коротко, отделяя нужное от лишнего. Когда Герман начал объяснять причину обращения, остановила:

— Я знаю, зачем вы звоните. Скажите, она на фотографии живая?

Он открыл снимок на экране.

Антонина сидела вполоборота, склонив голову к плечу. Одна рука лежала на колене, другая находилась за пределами кадра. Глаза были открыты. Плохое освещение скрывало часть лица, но на видимой щеке различалась припухлость.

— По одному изображению я не могу надёжно определить её состояние, — ответил Герман. — Снимок исследуют.

— Она там живая, — произнесла Кира. — Я вижу, что живая.

Он не стал ни соглашаться, ни отнимать у неё эту возможность.

Девушка спросила, когда сделан снимок. Точной даты пока не было. Носитель принадлежал Власову, файл находился среди других изображений, но время его создания требовало проверки. Сохранённая дата могла относиться к копированию, переносу, изменению. Кира выслушала.

— То есть вы можете сказать только, что это у него нашли.

— Сейчас — да. Ещё устанавливаем помещение и обстоятельства.

— А у него спросили?

— Спрашивали о людях на изображениях. Его ответы проверяются.

Она замолчала.

Герман слышал, как кто-то на другом конце коридора засмеялся, и Кира отошла дальше.

— Я пять лет спрашиваю людей, не видели ли они мать. Все говорят, что будут проверять.

— Я прочитаю прежние материалы целиком. Завтра приеду и предложу встречу.

— Вы уже знаете, что она написала мне перед исчезновением?

— Видел копию сообщения.

— Не сообщение. Письмо.

Герман открыл следующий документ.

Лист, исписанный от руки. Несколько абзацев. Антонина сообщала, что уезжает с мужчиной, просила не искать и обещала выйти на связь, когда устроится.

— Оно у вас сохранилось? — спросил он.

— Оригинал в деле. Мне вернули копию.

— Почему вы сейчас об этом вспомнили?

Кира ответила не сразу.

— Потому что там написано, что она счастлива.
Вечером Герман читал, сидя за кухонным столом.

Антонина исчезла после работы. Была бухгалтером в организации, обслуживавшей несколько складских площадок. В тот день задержалась, вышла позже обычного. Телефон некоторое время оставался доступен, затем перестал отвечать.

Дочь обратилась с заявлением на следующий день. Не ждала условных сроков, не решила, что мать имеет право отдохнуть от неё. Кира была тогда студенткой, жила отдельно, но они созванивались почти ежедневно. Письмо пришло через неделю.

Его проверяли: исследовали почерк, конверт, обстоятельства отправки, маршруты, возможные контакты. Достаточных оснований считать текст написанным другим человеком не получили. Подтверждения добровольного отъезда за последующие годы тоже не нашли. Антонина оставалась в розыске.

В одном из объяснений Кира сказала, что мать никогда не называла её полным именем. В письме стояло: «Кира, я хочу, чтобы ты поняла».

Ниже была запись сотрудника: возможное изменение обращения в связи с серьёзностью содержания. Герман перечитал обе строки.

Он не считал одно непривычное слово доказательством подделки. Люди могли менять тон, расставаться, принимать решения, которые близкие не понимали. Но непривычное обращение было частью её сомнения, и теперь к нему добавилась фотография из помещения, связанного с человеком, подозреваемым в тяжёлых преступлениях. Агния села рядом. Долго молча читала копию письма.

— Почерк её? — спросила она.

— По результатам прежнего исследования оснований исключить её авторство не получили. Нужно смотреть заключение полностью и решать, какие новые вопросы появились.

— Дочь что говорит?

— Что мать не написала бы так.

Агния отложила лист.

— Могла написать своей рукой то, чего не хотела.

Герман кивнул.

Это уже было в их деле. На записи Таисия произносила слова благодарности. Оксана получала угрозы, а брату уходили успокаивающие сообщения. Яна перестала отвечать сама, но её отец получил известие, что всё нормально.

Повторение могло указывать на способ действий. Не доказывало заранее, что каждое письмо, найденное у Власова, создавалось одинаково. Герман выписал вопросы и закрыл ноутбук.

Из комнаты позвала Вера. Ей требовалось проверить задачу. Он пошёл сразу.
Кира пришла на встречу с двумя тетрадями и плоской коробкой из-под обуви.

В Перми шёл мелкий холодный дождь. На подоконнике кабинета стоял её мокрый зонт. Она отказалась от чая, села возле края стола и положила коробку перед собой, не открывая.

Герман представил Светличную и объяснил, как они будут работать. Черкасов должен был присоединиться позже.

— Сначала вы расскажете то, что помните. Потом посмотрим документы.

— Я всё помню.

Он подождал. Кира отвела взгляд.

— Я так говорю каждый раз. Потом оказывается, что нет.

Она достала тетради. Рабочие записи Антонины, домашние расчёты, списки покупок. Их уже показывали при прежней проверке; сейчас девушка принесла потому, что боялась: без вещей, которых касалась мать, её снова сведут к краткому сообщению о добровольном уходе.

Антонина была человеком требовательным и не особенно мягким. Кира не пыталась скрыть это. Они спорили о деньгах, об учёбе, о её желании жить отдельно. В последние месяцы перед исчезновением отношения стали спокойнее: мать наконец перестала звонить по утрам с вопросом, встала ли дочь.

— Она научилась писать «ты когда сможешь?» вместо «перезвони немедленно», — сказала Кира.

Улыбнулась, но улыбка не удержалась.

За несколько дней до исчезновения Антонина упомянула мужчину, который помог донести тяжёлую коробку до машины. Имени Кира не запомнила. Мать сказала, что он работает у них по обслуживанию отопления, умеет разговаривать и не лезет с советами.

В старом объяснении это было. Тогда проверяли несколько работников разных подрядчиков. Однозначно установить человека по описанию не удалось.

— Я спросила, красивый ли, — сказала Кира. — Она ответила: ты что, мне двадцать лет?

Герман записал.

— Больше о нём говорила?

— Нет. Я её потом дразнила. Она сердилась.

Девушка смотрела на закрытую коробку.

— Я всё время думаю, что надо было расспросить. Ну имя хотя бы. А я только шутила.

Светличная пододвинула лист с записью прежнего разговора.

— Вы сообщили об этом тогда. Мы видим.

Кира провела пальцем по строке.

— Сообщила. Только сама не знала, что сообщаю.
Коробку она открыла после перерыва.

Внутри лежали записки, открытки, фотография матери у окна электрички и маленький блокнот с адресами. На верхнем листке Антонина написала дочери, где находится зимняя куртка, которую та безуспешно искала. Ниже добавила, что карманы нужно проверять до стирки, а не после.

— Вот как она писала, когда сердилась, — сказала Кира.

Потом достала копию письма.

Почерк действительно выглядел знакомым: наклон, длинные петли, привычное соединение букв. Герман не оценивал это вместо специалиста. Слушал, что замечала дочь.

— Здесь она извиняется, что долго не говорила о мужчине. Мама не стала бы извиняться за это. Она бы сказала, что имеет право.

— Она могла хотеть вас успокоить?

Кира подняла глаза. В них сразу появилась защита.

— Могла. Я знаю. Мне уже говорили.

— Я не утверждаю, что так и было.

Она выдохнула и провела ладонью по лбу.

— Простите.

Герман попросил продолжить.

Кира показала три места. В одном мать обращалась к ней непривычно официально. В другом объясняла решение словами, которые сама считала глупыми. В третьем обещала позвонить «при первой возможности».

— Она так писала в заявлениях, — сказала девушка. — Когда помогала кому-нибудь бумагу составить. В жизни — нет.

Светличная отмечала её пояснения отдельно от результатов исследования. Дочь могла ошибаться в том, как повёл бы себя близкий человек. Но могла и узнавать чужое давление там, где посторонний видел только грамотный текст. Под конец Кира достала ещё один лист.

Он был сложен вчетверо. Герман подумал, что это очередная записка матери, но почерк оказался другим.

— Моё, — объяснила она.

На бумаге стояло несколько коротких фраз. Кира просила мать позвонить, сообщить, жива ли, обещала не спрашивать о мужчине, не сердиться и не приезжать без разрешения.

— Я написала это после её письма. Адреса не было. Хотела, если найдут, чтобы передали.

Герман смотрел на лист.

— Я оставила копию сотруднику. Не знаю, есть ли в деле. Потом переписала и носила с собой.

Края бумаги стали мягкими, на сгибе образовалась маленькая дыра.

— Пять лет? — спросил он.

Кира кивнула.

— Иногда мне казалось, она всё-таки уехала. Что ей просто со мной плохо было. Я тогда злилась. Могла месяц не доставать. А потом думала: вдруг сейчас нашли, а у меня письма нет.

Она замолчала, прижав лист ладонью к столу.

Герман не стал говорить, что понимает её. Он видел только часть этих пяти лет, разложенную перед собой в коробке.
Снимок Антонины предъявляли отдельно, после рассказа и необходимых разъяснений.

Кира уже узнала мать раньше, но теперь рассматривала изображение в лучшем качестве. Сначала лицо, потом одежду, положение рук.

— Это её кофта.

Показала на небольшую неровность возле плеча.

— Я утюгом прижгла. Она всё равно носила дома.

Одежда могла помочь установить обстоятельства. Герман уточнил, когда девушка видела кофту в последний раз, куда мать её брала, оставалась ли она в квартире после исчезновения. Кира ответила, потом снова придвинула снимок.

— У неё здесь губа разбита?

— На изображении есть изменения, которые оценивают специалисты.

Она резко подняла голову.

— Не надо со мной так.

Герман подождал и ответил проще:

— Похоже на повреждение. По фотографии нельзя точно сказать, когда и как оно возникло.

Кира кивнула. Посмотрела ещё несколько секунд, затем перевернула снимок.

— Я больше не хочу сейчас.

Его убрали.

Девушка сидела, опустив плечи. До этого держалась ровно, даже когда плакала. Теперь будто перестала следить за собственным телом.

— Я на неё злилась, — сказала она. — Очень. Письмо перечитывала и думала, почему нельзя просто набрать номер. Даже если не любишь больше.

Светличная встала за водой.

— Иногда я говорила вслух гадости. У неё дома. Приезжала проверить почту, сидела на кухне и говорила.

Герман молчал.

— А она, может быть, в это время…

Кира не закончила. Наклонилась, спрятала лицо в ладонях и несколько раз попыталась вдохнуть, не плача. Не получилось. Когда Светличная поставила стакан, девушка сразу взяла его обеими руками.

— Я не хочу, чтобы вы его убили, — произнесла она неожиданно. — Если это он.

Герман посмотрел на неё.

— Я хочу, чтобы он сказал, где она. И чтобы это оказалось правдой.
Власов находился на очередном этапе назначенного обследования. Следственные действия согласовывали с установленным порядком, а вопросы врачам не подменяли допросом.

Герман встретился с Климовым, чтобы передать новые материалы для рассмотрения комиссией. Тот просил приносить не только выдержки, подтверждавшие текущую версию, но и прежние объяснения, отказы, документы, которые с ней не совпадали. На столе врача лежал список недостающих сведений.

— Он по-прежнему утверждает, что люди сами соглашались? — спросил Герман.

— В части рассказов. В других говорит, что не помнит.

— Вы видите в этом последовательность?

Климов посмотрел на него поверх очков.

— Я вижу, что ему легче обсуждать действия, которые он называет уходом за человеком, и труднее — границу, после которой тот не мог отказаться. Но это пока описание беседы, Герман Андреевич.

Ратников кивнул.

— Мне нужно передать вам ещё один документ. Письмо женщины, которая исчезла пять лет назад.

— Она написала сама?

— Прежнее исследование не исключало её авторство. Теперь проверяем, при каких условиях мог появиться текст.

Климов взял копию, прочёл начало.

— Он сам упоминал письма, — сказал врач. — В общих словах. Что иногда помогал людям объясниться с близкими.

Герман почувствовал, как напряглась шея.

— С чьими?

— Конкретных имён не называл. Сведения о соответствующей части беседы отражены в материалах. Я не буду сейчас восстанавливать по памяти отдельные слова.

Это было правильно, но Герману пришлось сделать усилие, чтобы не попросить немедленно рассказать всё. Он передал документы и ушёл готовить вопросы.
Допрос Власова начали без изложения готовой версии исчезновения Антонины. Сначала предложили вновь назвать людей, чьи изображения находились на изъятых носителях. Потом предъявили снимок в установленном порядке и спросили, знакома ли ему женщина. Власов посмотрел на него. Лицо не изменилось. Он только перестал двигать ногой под столом.

— Видел когда-то.

Черкасов попросил рассказать. Егор вспомнил работу на складской площадке, женщину из бухгалтерии, несколько разговоров. Имя сначала не назвал. Затем сказал:

— Тоня, кажется.

Герман записал ответ.

— Когда виделись в последний раз?

— Давно. Не помню.

— Вы встречались вне работы?

— Возможно.

— Где сделана фотография?

Власов наклонился ближе.

— У меня, наверное.

— В гараже?

— Похоже.

Комната на снимке уже имела признаки, позволявшие сопоставить её с частью прежней обстановки гаража, но эту работу ещё завершали. Черкасов не стал сообщать Власову, что именно установили.

— Почему она находилась там?

— Пришла.

— С какой целью?

— Мы общались.

— Куда она ушла после этого?

Егор поднял глаза.

— Я за людьми не следил.

Герман смотрел на него, вспоминая письма, сообщения, изображения, сохранённые вещи. Сейчас спорить с этой фразой было бесполезно. Требовалось дать ему возможность подробно изложить именно эту версию. Когда рассказ закончился, Черкасов спросил о письме. Содержание не зачитывал.

— Антонина сообщала близким, где находится?

Власов молчал несколько секунд.

— Дочери писала.

Ратников не шевельнулся.

— Откуда вам известно?

— Сказала.

— Вы видели письмо?

— Может быть.

— Помогали писать?

Егор повернулся к защитнику. Они коротко переговорили. После этого Власов сообщил, что не будет отвечать на вопрос. Право ему разъяснили, отказ зафиксировали. Но на этом разговор не закончили. В рамках уже данных показаний уточнили место, время, обстоятельства общения. Часть ответов он дал. Имени дочери, по его словам, не помнил.
После встречи Герман вернулся к письму.

Теперь оно лежало перед ним не как старое объяснение добровольного ухода. Власов сообщил о нём до предъявления текста и связал его с дочерью Антонины. Это требовало проверки по происхождению его знания, по обстоятельствам написания и отправки.

Оригинал запросили для новых исследований с учётом появившихся вопросов. Подняли конверт, сведения о почтовом отделении, документы прежней проверки. Светличная сопоставляла даты с рабочими записями и перемещениями Власова, насколько их ещё можно было восстановить. Черкасов позвонил, когда Герман перечитывал последнюю страницу.

— Есть ещё изображение из той же группы файлов. До этого женщина почти полностью была закрыта его плечом. Сейчас сопоставили одежду и положение предметов. Посмотри.

На экране появилась Антонина за столом. Лицо видно плохо. Перед ней лежал белый лист. Правая рука держала ручку, левая упиралась в край столешницы. Власов стоял рядом, наклонившись к ней.

По одному кадру нельзя было узнать, какие слова она выводила и что происходило за секунду до съёмки. Но на её запястье различалась широкая тёмная полоса. На другом изображении кисть лежала иначе, открывая покрасневшую кожу. Герман увеличил снимок, затем остановился, не позволяя себе искать в расплывшихся знаках готовый текст.

— Передаём на исследование вместе с оригиналом письма, — сказал он.

Черкасов подтвердил. Кире он позвонил вечером. Сообщил, что появились основания отдельно проверять условия написания письма. Не сказал, что доказали принуждение, и не стал читать ей ответ Власова так, будто тот уже подтвердил всю историю. Девушка долго молчала.

— Значит, она могла не хотеть уезжать?

— Да.

— Могла хотеть домой?

— Да.

У Киры изменилось дыхание. Герман слышал, как она отошла от людей, закрыла дверь. Потом спросила:

— Вы понимаете, что это значит?

Он не ответил сразу.

— Для меня, — уточнила она. — Я же пять лет думала, что она выбрала его. Что я осталась где-то после всех её новых планов.

— Мы ещё не закончили проверку, Кира.

— Я слышу.

Она замолчала, затем произнесла:

— Только я сегодня впервые могу представить, что она тоже меня ждала.

После разговора Герман остался за столом. На одной стороне лежала копия письма Антонины. На другой — листок её дочери, который та носила с собой пять лет. Кира разрешила сделать копию, оригинал забрала. Он перечитал просьбу позвонить и обещание не задавать лишних вопросов.

Потом открыл новый документ и сформулировал первый вопрос для следующего допроса Власова: «При каких обстоятельствах Антонина Лаврова написала дочери, что счастлива?» За окном погасла вывеска магазина. В кабинете стало тише. Герман не знал, где Антонина. Не знал, сколько ещё правды придётся извлекать из предметов и слов человека, который распоряжался чужими жизнями. Но теперь между матерью и дочерью лежало уже не только письмо, отправленное с обещанием счастья. Появился человек, который видел, как оно писалось. И ему предстояло ответить.




                Глава 2. До первой строчки.




   Оригинал письма привезли утром, когда в кабинете ещё было холодно. Светличная не стала класть его на общий стол. Освободила место, подготовила всё необходимое для работы и только потом предложила Герману подойти.

Он видел этот лист на экране, читал в копиях, слушал, как Кира произносит отдельные слова. Теперь перед ним находилась бумага, которую пять лет назад держала Антонина.

На сгибах она пожелтела сильнее. У края сохранилась небольшая вмятина, внизу — едва заметный след, происхождение которого ещё предстояло уточнить. К письму прилагались конверт и прежние заключения. Никакого тайного послания в первых буквах, никакой подсказки, которую стоило увидеть и всё становилось бы ясно. Женщина написала дочери, что счастлива и просит её не искать. Герман перечитал начало. «Кира, я хочу, чтобы ты поняла меня правильно».

Ниже было объяснение, почему она уезжает, почему не может позвонить сейчас и почему дочери следует уважать её решение. Текст звучал складно. В нём не было грубых угроз, обрывков чужой речи или слов, которые прямо указывали бы на насилие. Именно таким он должен был выглядеть для человека, который откроет конверт.

Светличная поставила рядом увеличенное изображение из гаражного архива Власова. Антонина сидела перед листом. Его большая часть была закрыта её рукой и плечом мужчины, однако видимые строки располагались сходным образом. Это требовало работы специалиста, а не уверенного сравнения на глаз.

— Передали оба исходных файла и оригинал, — сказала Светличная. — Вопросы уточнили. По изображениям будут смотреть не только текст.

Герман кивнул.

Его внимание удерживала левая рука Антонины. Пальцы упирались в стол, будто она поддерживала себя, чтобы не наклониться ещё ниже. На правой стороне лица виднелась припухлость. Власов стоял так близко, что женщина не смогла бы отодвинуть стул, не задев его.

— Дочь просила фотографию письма целиком, — напомнила Светличная.

— У неё есть копия.

— Она спрашивает про оборот. Говорит, мать всегда переворачивала лист, даже если там одна строчка. Не любит, когда бумага пропадает.

Герман посмотрел на чистую обратную сторону.

— Организуем, когда закончится работа с оригиналом.

Светличная убрала изображение.

— Она уже звонила дважды. Не торопила. Просто спрашивала, приехало ли.
На допрос Власов вошёл с медленной осторожностью человека, которому мешает спина. Сел, поправил положение стула и спросил, можно ли поставить ноги иначе. Ему дали устроиться. Защитник занял место рядом, Черкасов начал с необходимых разъяснений и уточнения готовности давать показания.

Герман не открывал письмо.

— В прошлый раз вы сказали, что Антонина Лаврова писала дочери. Расскажите, что вам об этом известно.

Власов посмотрел на папку.

— Что она писала.

— Где находились вы?

— Рядом, наверное.

— В том же помещении?

— Да.

— Вы видели, как она писала?

— Видел.

Ответы требовали усилия не от него, а от тех, кто должен был получить из них последовательность. Герман не ускорял разговор. После каждого короткого подтверждения спрашивал о месте, времени, действиях, возвращался к тому, что осталось неясным.

Власов утверждал, что Антонина приехала к нему добровольно. Сначала в гараж, потом они якобы собирались уехать из города. Письмо понадобилось, потому что она не хотела объясняться с дочерью по телефону.

— Почему?

— Кира бы начала.

Он произнёс имя без запинки. Герман поднял глаза.

На прошлой встрече Власов сообщил, что не помнит имени дочери. Теперь оно оказалось частью свободного рассказа. Ратников отметил это, но не остановил его сразу.

— Что именно начала бы Кира?

— Отговаривать. Мать её боялась расстроить.

— Антонина говорила вам об этом?

— Конечно.

— Какими словами?

Власов потёр ладонью колено.

— Не помню дословно.

— Что помните?

— Что дочь одна останется.

Герман смотрел на него, не отводя взгляда.

— Кира тогда жила отдельно.

— Ну я же не про квартиру.

Черкасов продолжал записывать. Защитник сделал пометку на своём листе.

Власов попросил воды.
До предъявления письма его попросили рассказать, кто предложил написать, откуда взялись бумага и ручка, что происходило после. Он ответил, что Антонина попросила сама. Бумага нашлась у него, ручка тоже. Писала долго, потому что волновалась. Он прочёл и посоветовал кое-что исправить.

— Что именно? — спросил Герман.

— Чтобы понятнее было.

— Какая фраза показалась непонятной?

Власов молчал.

— Вы говорите, что помогли ей. В чём состояла помощь?

— Она не знала, как начать.

— Вы предложили первую строчку?

Егор посмотрел на защитника.

— Может быть.

— Что было предложено?

— Про то, чтобы поняла правильно.

Теперь Герман открыл письмо. Не придвинул его сразу к Власову. Сначала попросил закончить рассказ.

Егор сообщил, что Антонина хотела уехать к родственнице, потом снова заговорил об отъезде вместе с ним. Черкасов попросил объяснить расхождение. Власов сказал, что речь шла о разных днях, однако назвать эти дни не смог.

— Где находилась Антонина, пока решала, куда ехать? — спросил Герман.

— У меня.

— Сколько времени?

— Несколько дней.

— До написания письма?

— Да.

— А после?

Власов потянулся к стакану, но пить не стал.

— Не помню.

— Она выходила одна?

— Могла.

— Вы видели?

— Я не следил.

Герман придвинул фотографию.

— Здесь Антонина находится рядом с вами. Вы узнаёте помещение?

Власов долго рассматривал снимок.

— Плохо видно.

— Назовите то, что узнаёте.

— Стол. Мой был.

— В гараже?

— Да.

Черкасов зафиксировал ответ.

Потом Герман положил рядом второе изображение. Власов наклонялся к сидевшей женщине; его рука находилась у её правого запястья.

— Что вы делаете?

Егор посмотрел быстро, затем отодвинулся.

— Не знаю. Фотография же. Всё что угодно можно придумать.

— Я предлагаю вам описать собственное действие.

— Помогал.

— Каким образом?

— Она руку повредила.

В кабинете стало тихо.

Герман чувствовал, как хочется сразу спросить, кто повредил ей руку. Вместо этого дал Власову договорить.

Тот сообщил, что Антонина якобы ударилась. Где и при каких обстоятельствах — сначала не уточнял. Потом сказал, что возле двери.

— Вы присутствовали?

— Да.

— Что происходило перед этим?

— Ссорились.

— О чём?

Егор посмотрел на письмо. Ответ уже находился между ними, но его требовалось произнести.

— Она хотела уехать.
На перерыв Власов согласился сразу.

Герман вышел в коридор и остановился у закрытого окна. На улице разгружали машину, мужчина в промокшей куртке принимал коробки, ругался, что их подают слишком быстро. Ратников смотрел на его руки и несколько секунд не понимал, почему не может отвести взгляд. Черкасов подошёл с двумя стаканами воды.

— Ты сейчас хотел спросить про запястье ещё до того, как он закончил.

Герман взял стакан.

— Хотел.

— Хорошо, что дождался.

Они выпили стоя.

С другого конца коридора шла Светличная. Увидела их, подошла ближе и сообщила, что сведения о помещении на снимках требуют уточнения.

— Нынешний гараж он получил позже исчезновения Лавровой. Это подтверждается документами и прежним владельцем.

Герман посмотрел на неё.

— Позже насколько?

Она назвала промежуток.

Это ещё не доказывало, что Антонина не могла оказаться там позднее. Но Власов говорил о столе и гараже так, будто имел в виду один и тот же период. Теперь предстояло развести время создания снимка, время письма и историю самих предметов.

— Стол мог перевезти, — сказал Черкасов.

— Мог. И перегородку мог сделать похожую. Я поэтому не называю место по одному фрагменту.

Светличная показала копию старой описи гостевого дома.

В перечне имущества значился письменный стол, несколько лет назад переданный обслуживающему помещение работнику. Без фотографии и подробного описания это мало что значило. Но сведения связывали уже известные места и позволяли задать конкретные вопросы.

— Собственник вспоминает, что Власов забирал мебель после закрытия, — сказала она. — Сейчас ищет старые снимки комнат.

Герман вернул лист.

— Продолжаем без подсказки про дом. Пусть сам назовёт.
После перерыва Власов изменил ответ.

Сказал, что, возможно, письмо писали не в гараже. Стол раньше стоял в другом помещении. На вопрос, где именно, назвал гостевой дом. Тот самый, в котором нашли Милу.

Герман ощутил холод в груди. После недавнего выезда он связывал этот дом прежде всего со спасением живой женщины. Теперь у него появлялась более ранняя история.

— Почему Антонина находилась там? — спросил Черкасов.

— Мы приезжали.

— Вместе?

— Да.

— Она могла уйти?

— Могла.

— Вы говорили, что она хотела уехать, но оставалась несколько дней. Что мешало?

Власов молчал.

Герман положил перед ним увеличенный фрагмент, на котором виднелось запястье. Не называл тёмную полосу ремнём и не предлагал собственного объяснения.

— Что находится на её руке?

Егор смотрел в стол.

— Вы можете ответить после разговора с защитником, — сказал Черкасов. — Либо воспользоваться правом не отвечать.

Власов резко поднял голову.

— Я не всё время держал.

Герман не двинулся.

— Уточните, что вы имеете в виду.

— Она успокоиться не могла.

— Что делала?

— К двери шла. Кричала.

— Вы препятствовали ей выйти?

Он закрыл глаза и коротко кивнул.

Ответ словами получили не сразу. Потом Власов признал, что ограничивал её движения. Пытался объяснить это страхом: она могла сообщить о нём, могла назвать его насильником, могла испортить ему жизнь.

— До первой строчки письма что произошло? — спросил Герман.

Егор открыл глаза.

— Я уже сказал.

— Вы сказали, что она хотела уехать. Что произошло между этой попыткой и написанием письма?

Власов начал рассказывать.

О нападении говорил с паузами, заменяя конкретные действия общими словами. Черкасов возвращал его к последовательности. Герман спрашивал только то, что оставалось неясным, следил, чтобы в вопросах не появлялись подробности, которых задержанный ещё не назвал.

Антонина пыталась добраться до телефона. Власов отнял его. Она ударила по двери, потом стала звать. Он причинил ей повреждения и удерживал в помещении. После этого принёс бумагу.

Письмо не было внезапным решением испуганной женщины. По его словам, оно понадобилось, чтобы дочь перестала искать мать.

— Вы предложили текст? — спросил Герман.

— Часть.

— Какие фразы принадлежали Антонине?

Власов долго молчал. Потом произнёс:

— Про то, что она позвонит.

Герман перечитал последнюю строку. «При первой возможности я сама свяжусь с тобой».

— Это её слова?

Егор кивнул.

— Вы разрешили оставить их?

— Да.

— Почему?

— Она просила.

Герман почувствовал, как заболела челюсть. Он не заметил, когда стиснул зубы.

Кира пять лет читала обещание матери и ждала звонка. Власов оставил его в письме, которое должно было прекратить поиски.

— Она просила ещё о чём-нибудь?

Егор посмотрел на дверь.

— Домой хотела.
К полудню Кира прислала сообщение.

«Я сегодня могу после пяти. Если есть новости».

Герман не ответил немедленно. Допрос ещё продолжался. Новые показания требовали проверки, а сообщать дочери признание в насилии через короткую переписку было недопустимо.

Он написал, что свяжется после завершения работы, и попросил, если возможно, не планировать разговор в дороге. Кира поняла. Позвонила через минуту.

— Он сказал, что убил её?

Герман вышел из комнаты, где Черкасов оформлял перерыв.

— Кира, он сообщил новые сведения о времени, когда ваша мать находилась у него. Они касаются насилия и обстоятельств письма. Сейчас проверяем.

— Но про смерть?

— Прямого ответа пока нет.

Она замолчала.

— Вы сейчас только это можете сказать?

— Да.

— Хорошо.

Связь прервалась.

Герман остался стоять с телефоном. Хотел перезвонить, убедиться, что она не одна, спросить, куда едет. Потом набрал сотрудницу, которая сопровождала её участие в деле, и попросил связаться, предложить помощь без давления. Когда он вернулся, Власов уже сидел на прежнем месте.

На стакане возле него остался влажный отпечаток ладони.
— Кто отправлял письмо? — спросил Черкасов.

— Я.

— Антонина в это время оставалась в доме?

— Да.

— После отправки вы возвращались к ней?

— Возвращался.

— В каком состоянии она находилась?

Власов не отвечал.

В комнате не было ни фотографий близких, выставленных ради воздействия, ни записи дочернего голоса. Только его слова, документы и вопросы, от которых он уходил.

Герман видел, что Егор готов снова перевести разговор на страх перед полицией, женой, оглаской. И дождался, пока Черкасов уточнит:

— Вы обращались за медицинской помощью для Антонины?

— Нет.

— Почему?

— Она бы рассказала.

Фраза была произнесена почти шёпотом.

Потом Власов сказал, что Антонина умерла в доме. Причину пытался описать как внезапное ухудшение состояния. Утверждал, что не ожидал, что она перестанет дышать, что «до этого разговаривала».

Его попросили последовательно рассказать, что он видел и что делал. Не разрешили заменить собственные действия готовым выводом о причине смерти.

Он отвечал, потом сбивался, просил повторять. В какой-то момент спросил, обязательно ли всё это записывать так подробно.

— Да, — ответил Черкасов.

Когда дошли до сокрытия тела, Власов надолго замолчал. Герман положил ручку, чтобы перестать поворачивать её в пальцах.

— Где Антонина сейчас?

Егор посмотрел на него.

— Вы всё равно весь участок перекопаете.

— Назовите место.

Тот снова попросил поговорить с защитником. После перерыва согласился показать.
Киру приняли вечером.

Она пришла без коробки и тетрадей. В руках держала только телефон. Села, не снимая куртки, и попросила не начинать с того, что нужно быть сильной.

Герман сообщил о показаниях Власова прямо. Рассказал, что тот признал удержание, насилие, принуждение к письму и сообщил о смерти Антонины. Объяснил, что место предстоит проверить, личность найденного — если найдут — установить. Его слова сами по себе не дают права закончить историю. Кира слушала, опустив глаза.

— Он мог соврать?

— Мог. Поэтому мы проверяем.

— В какую сторону? Что умерла или что жила?

— Мы должны проверить обе части.

Она расстегнула куртку. Руки не слушались, бегунок несколько раз выскальзывал.

— Мне всё время хочется услышать, что он врёт. А когда вы говорите, что мог соврать, я начинаю его ненавидеть ещё больше.

Герман подождал.

Кира спросила, что мать написала сама, а что продиктовал он. Ратников объяснил, какие сведения получены и что они ещё не могут считать окончательно установленным. Когда дошёл до обещания позвонить, девушка подняла голову.

— Она просила оставить?

— По его словам, да.

Кира смотрела на него, будто не расслышала.

Потом достала телефон, открыла сохранённую копию письма и долго рассматривала последнюю строчку.

— Я её за это больше всего… — начала она и замолчала.

Герман не просил закончить.

— Я думала, зачем обещать, если не собираешься.

Она согнулась, прижав телефон к груди. Плакала тихо, почти без звука, и только плечи двигались так сильно, что приходилось удерживать себя рукой за край стула. Сотрудница поставила воду. Кира не заметила. Через некоторое время она выпрямилась и спросила:

— Если найдёте, можно я поеду?

Герман объяснил, что на месте будут работать специалисты и её присутствие там может оказаться тяжёлым и не требоваться. Все вопросы прощания и участия обсудят отдельно, когда появятся подтверждённые сведения. Кира вытерла лицо ладонями.

— Я не хочу смотреть, как копают. Я хочу, чтобы потом привезли её ко мне.

Он кивнул.

— Я понял.
На участок выехали утром.

За прошедшие годы возле гостевого дома многое изменилось. Часть старой ограды заменили, хозяйственные строения разобрали, яму, которую когда-то готовили для небольшого бассейна, засыпали. Сам бассейн так и не построили. Прежние планы и сведения о работах получили у собственника, но точное состояние земли требовало исследования на месте.

Власов показывал неуверенно. Сначала ориентировался по дереву, которого больше не было, затем по углу здания. Его не подводили к нужной точке и не спрашивали, «здесь ли». Просили объяснять, что помнит. Герман стоял в стороне, наблюдая за фиксацией.

Дом находился позади. В одном из нижних окон отражалось небо. Комната, где спасли Милу, теперь была пустой, но Ратников всё равно поднял голову, будто мог увидеть её у стекла. Власов остановился возле невысокой насыпи.

— Здесь.

Черкасов уточнил границы, попросил описать обстоятельства, затем организовал дальнейшую работу. Грунт исследовали постепенно. Нельзя было разрушить то, что могло рассказать больше, чем человек, стоявший рядом.

Пошёл дождь. Подготовили укрытие, оборудование, продолжили. Герман промок до плеч, прежде чем заметил, что стоит без капюшона. Светличная молча показала ему на голову. Он натянул ткань и отошёл, освобождая проход. Через несколько часов из грунта показался фрагмент плотного материала. Работу замедлили. Власова к этому времени уже увезли. Его дальнейшее присутствие не требовалось, а внимание сотрудников теперь принадлежало месту. Светличная подошла к Герману сама.

— Есть человеческие останки. Дальше будем извлекать с фиксацией. О личности пока ничего.

Он кивнул. Внизу, под мокрой землёй, лежало то, что Власов пять лет не называл по имени. Теперь это получало положение на схеме, описание, отдельные обозначения. Позднее появятся результаты, которые позволят сделать выводы о личности и, возможно, об обстоятельствах смерти. Герман отошёл к машине и позвонил Кире. Не сказал: «Мы нашли вашу мать». Сказал, что в указанном месте обнаружены человеческие останки и начинается работа по установлению личности. Кира молчала так долго, что он проверил, продолжается ли соединение.

— Я здесь, — произнесла она наконец. — Я слышу.

— С вами кто-нибудь есть?

— Подруга приехала.

Он выдохнул. Потом девушка спросила:

— Её там одну оставили?

Герман посмотрел на работающих людей, на свет под укрытием, на Светличную, склонившуюся над очередной записью.

— Сейчас рядом специалисты. Работают бережно.

Кира тихо сказала:

— Хорошо.
Вечером Герман пересмотрел рабочие записи и остановился на последовательности двух дат.

Сначала Власов сообщил, что Антонина умерла. Привязал это к событию, которое ещё предстояло проверить по документам. Затем назвал день, когда отвёз письмо на почту. Если последовательность подтвердится, конверт был отправлен уже после её смерти. Герман открыл копию ещё раз. «При первой возможности я сама свяжусь с тобой». Он представил Власова в очереди: конверт в руке, чужой адрес, деньги на отправку. Человек мог ждать у окошка, разговаривать с сотрудницей, поправлять на письме край марки — и уже знать, что женщина никогда не позвонит дочери. Ратников записал вопросы для следующего допроса. Потом позвонил Агнии. Она ответила из кухни. За её спиной разговаривали девочки, звякнула посуда.

— Нашли? — спросила она.

— Останки. Личность ещё устанавливаем.

Агния помолчала.

— Как дочь?

— Ждёт.

Он закрыл папку. На этом слове голос перестал слушаться, и Герману пришлось несколько секунд просто дышать в трубку. Агния ничего не требовала. Не говорила, что он сделал всё возможное. Оставалась на линии, пока он снова не смог заговорить.




                Глава 3. Своей рукой.




   Пока проводились исследования, прошло несколько недель. Кира попросила сообщить ей результат сразу, как только он станет достаточно надёжным. Не ждать вечера, не выбирать удобный день. Она заранее взяла отпуск, договорилась с подругой, чтобы та пожила у неё, и теперь каждое утро начинала с проверки телефона. Когда позвонил Герман, она уже была одета.

— Мне приехать?

Он предложил встречу и спросил, сможет ли кто-нибудь быть рядом. Кира назвала подругу, затем уточнила:

— Это уже про маму?

— Да.

Она не стала требовать ответа немедленно. В прошлый раз он обещал сказать прямо, когда появятся основания, и теперь ей оставалось решать, верит ли она этому обещанию.

Через сорок минут Кира вошла в кабинет. Подруга осталась за дверью. Девушка села напротив Германа, поставила сумку возле ног и положила обе руки на стол.

Он сообщил, что совокупность результатов позволила установить личность: в указанном Власовым месте находились останки Антонины Сергеевны Лавровой.

Кира слушала, не меняя положения. Спросила, какие исследования проводились. Попросила объяснить два слова, которые не поняла. Уточнила, могли ли среди найденного находиться останки другого человека. Герман ответил на всё, что было установлено. Потом она спросила:

— Её всю нашли?

Он не стал прятать смысл вопроса за общими фразами. Объяснил, что удалось обнаружить и какие работы ещё проводятся. Подробности повреждений без её просьбы не описывал. Кира убрала руки со стола.

— Я думала, когда вы скажете точно, я пойму.

Герман подождал.

— А я всё равно думаю, что она сейчас где-то сидит. Что вы другого человека нашли, только он похож по вашим анализам.

Он предложил ещё раз разъяснить основания вывода. Кира покачала головой.

— Я вам верю. Просто внутри не получается.

В комнате было тепло, но она всё ещё сидела в куртке. Герман заметил, что один рукав подвернулся, и подкладка попала под ремешок часов. Кира тоже увидела, попыталась высвободить ткань, не справилась и вдруг резко дёрнула. Ремешок порвался. Часы ударились о край стола и упали на пол. Она смотрела на них несколько секунд.

— Это мама подарила.

Герман поднял часы и положил перед ней. Стекло осталось целым. Кира взяла их, прижала большим пальцем оборванный конец ремешка и заплакала.

До этого она пять лет готовилась к известию о смерти матери. Придумывала, кому позвонит, какие вопросы задаст, как выдержит ответ. Ничего из приготовленного не помогло, когда пришлось держать в руках сломанную вещь, которую больше некому было заменить словами: «Не переживай, найдём такие же».
Она вернулась к вопросам после того, как смогла выпить воды.

— Как она умерла?

По найденному можно было установить не всё. Длительность пребывания в земле ограничивала возможности исследования. Обнаруженные повреждения оценивали, сопоставляя с изображениями, показаниями Власова и обстоятельствами обнаружения. Некоторые выводы ещё готовились.

Герман рассказал об этом без длинного перечисления причин, по которым пока нет окончательного ответа.

— Он говорит, что не хотел? — спросила Кира.

— Он даёт объяснения, которые мы проверяем.

— Я спрашиваю, что говорит.

Ратников ответил точно, не зачитывая ей всё содержание допроса. Кира положила часы в сумку.

— Я хочу знать, что с ней сделал. Но не сегодня. Сегодня скажите только: она сама из этого дома могла выйти?

— По установленным обстоятельствам, Власов препятствовал её уходу.

Она кивнула.

— Значит, я правильно говорила.

Герман посмотрел на неё.

— Когда письмо принесли. Я сказала, что мама так не уезжает. Но потом прошло полгода, год… Я сама перестала понимать, что правильно.

Она достала копию письма и положила на колени, не раскрывая.

— Я всё время спорила с ней. С этим листом. Представляла, как найду и скажу: ну что, стоило оно того? Пять лет, представляете? У меня целый разговор был.

Подруга тихо постучала. Сотрудница открыла дверь и спросила, хочет ли Кира, чтобы та вошла.

— Да.

Женщина села рядом. Кира взяла её за руку, но продолжала смотреть на Германа.

— Это теперь не надо говорить?

Он понял, что она спрашивает не о показаниях.

— Вам не нужно отменять всё, что вы чувствовали, пока не знали правды.

Кира опустила голову.

— Только я хочу.
Заключение по личности не закончило работу на участке.

Светличная снова поехала к гостевому дому. Требовалось уточнить границы захоронения, завершить изъятия, проверить то, что осталось в грунте после первого этапа. На этот раз Герман остался в управлении, сопоставляя документы о старых работах на территории.

Котлован действительно готовили под бассейн. Проект остановился, яму некоторое время использовали для строительного мусора, затем засыпали. Власов имел доступ к участку в этот период. Часть земляных работ оплачивал собственник, сохранивший счета и переписку.

В прежнем рассказе Егора смерть Антонины, сокрытие тела и отправка письма шли в одной последовательности. Документы позволяли проверить отдельные её части. Они не называли точного дня смерти, но уже мешали ему свободно переносить события с недели на неделю. Светличная позвонила с участка.

— В извлечённом материале есть фрагменты ткани. Направляем отдельно. Посмотрим, что удастся сопоставить с одеждой на снимках и сведениями дочери.

— Что по остальному?

— Работаем. Здесь не только то, что относится к захоронению. Мусора много.

На заднем плане раздался скрежет лопаты, затем сотрудник попросил остановиться и сменить инструмент. Светличная отошла.

— Герман, у него в описи рабочего инструмента есть ровно то, чем он назвал последнее действие. Но из одного совпадения не делаем вывод. Нужны предмет, следы, проверка показаний.

— Понял.

Он записал, что ещё нужно запросить. Потом долго смотрел на слово «последнее».

В бумагах оно относилось к последовательности действий. Для Киры означало пять лет, за которыми уже ничего нельзя было исправить.
Днём Власов заявил, что хочет уточнить показания.

Черкасов пригласил защитника. Герман пришёл с документами, но до начала разговора оставил большую часть в папке.

Егор стал отрицать, что отправлял письмо после смерти Антонины. Сказал, будто перепутал порядок из-за усталости. Письмо, по новой версии, увёз раньше, а женщина в это время оставалась жива.

— Что помогло вспомнить? — спросил Черкасов.

— Думал ночью.

— О чём именно?

— Как всё было.

— Какие обстоятельства позволяют вам различить эти дни?

Власов провёл пальцами по столу.

— Я же не календарь вёл.

Ему предложили рассказать новый порядок целиком. Сначала без предъявления документов. Он назвал поездку на почту, возвращение, разговор с Антониной, затем вновь ушёл в неопределённое «через какое-то время». Герман спросил, что она сказала после его возвращения. Егор ответил не сразу:

— Дочь вспоминала.

— Какие слова помните?

— Что позвонить надо.

— Вы дали телефон?

— Нет.

— Почему?

Власов посмотрел на защитника, потом опять на Германа.

— Я уже объяснял.

— Ваша версия изменилась. Сейчас вы утверждаете, что Антонина была жива после отправки письма и просила связаться с дочерью. Почему вы не дали ей позвонить?

— Потому что она бы сказала, где находится.

Черкасов записал ответ.

— Что произошло после отказа?

— Ничего.

Герман открыл папку.

— Вы ранее описали насилие, удержание, ограничение движений. Что означает «ничего» сейчас?

Егор раздражённо качнул головой.

— Не помню.

Ратников посмотрел на него и на несколько секунд отложил следующий вопрос. Фраза прозвучала привычно, почти удобно. Она появлялась там, где начиналась ответственность, но Герман знал: одной этой закономерности недостаточно, чтобы объявить память исправной во всех обстоятельствах. Ему требовались ответы, которые выдержат проверку. Не разоблачение для собственного облегчения.

— Что вы помните следующим событием?

Власов ответил. Черкасов уточнил время, положение предметов, действия после. Новая последовательность снова расходилась с частью уже сообщённого. Под конец Егор спросил:

— Вы можете не говорить дочери, что я про неё знал?

Герман поднял голову.

— Почему вы об этом просите?

— Ей тяжелее будет.

Ратников чувствовал, как злость поднимается к горлу. Власов вспоминал о тяжести для дочери в комнате, где обсуждалось, почему её матери не позволили позвонить. Он дал Черкасову закончить фиксацию ответа, затем спросил:

— Когда Антонина просила телефон, вы думали о том, что дочь ждёт?

Егор молчал.

— Я не хочу отвечать.

На этом вопросе не настаивали.
Материалы поступали комиссии по мере готовности, и Климов возвращался к отдельным темам без следовательской спешки.

На очередной беседе он попросил Власова описать, что тот называет провалами памяти.

Егор сказал, что иногда всё становится «как в тумане». Врач попросил привести конкретный случай, затем другой. Уточнял, что сохранилось до него и после, как Власов обнаруживал пропуск, рассказывал ли кому-нибудь, обращался ли за помощью.

— Я некоторые вещи просто не могу вспомнить, — сказал Егор.

— Вы пытаетесь и не находите воспоминания? Или прекращаете попытку, потому что вам тяжело?

Власов нахмурился.

— Это не одно и то же?

— Опишите, что происходит у вас.

Он начал говорить о том, что видит лица женщин, когда закрывает глаза. Климов спросил, воспринимает ли он их как находящихся перед ним или понимает, что это воспоминания и образы. Уточнил сон, время появления, изменения после задержания.

— Я знаю, что в комнате их нет, — ответил Власов. — Вы думаете, я совсем ничего не понимаю?

Климов не отреагировал на раздражение.

Позже предложил восстановить обычный рабочий день примерно в тот период, к которому относилось исчезновение Антонины. Егор помнил ранние выезды, расположение инструментов в старой машине, привычку заезжать в один и тот же магазин. В отдельных местах останавливался, признавал, что точную дату связывает только с документами.

Врач не объявлял, что хорошая память на работу автоматически опровергает другие жалобы. Продолжал уточнять.

Когда беседа вернулась к письму, Власов вспомнил дорогу к почтовому отделению. У окна была очередь. Перед ним женщина отправляла посылку и долго заклеивала коробку. Он помнил, как сердился, потому что торопился вернуться.

— Куда? — спросил Климов.

— В дом.

— Зачем вы торопились?

Егор посмотрел на него.

— Там человек оставался.

— Что с этим человеком могло произойти за время вашего отсутствия?

Власов не ответил. Потом сказал:

— Я сейчас не хочу об этом.

Климов отметил ответ.

Различие между отсутствием воспоминания и нежеланием к нему возвращаться ещё предстояло оценивать вместе с другими сведениями. Но теперь оно хотя бы прозвучало словами самого Егора.
Герман встретил Климова после передачи очередной части документов. Врач выглядел уставшим, поправлял очки, которые сползали на переносицу.

— Он меняет рассказ, — сказал Ратников. — Я каждый раз пытаюсь понять, где ложь, а где он действительно не может восстановить.

— Ваш вопрос относится к конкретному событию. Наш — ещё и к состоянию человека в тот период. Они связаны, но не заменяют друг друга.

— Я понимаю.

Климов посмотрел на него.

— Иногда вы понимаете, но ждёте от нас слова, после которого станет проще.

Герман не стал спорить. Врач убрал документы в шкаф.

— Вам трудно допустить, что он мог хорошо понимать происходящее?

— Мне трудно слушать, как он говорит об этом спокойно.

— Это отдельная трудность.

Они вышли в коридор. За дверью одной из комнат кто-то громко просил позвать сотрудника. Климов остановился, дождался дежурного, убедился, что обращение услышано, и только потом продолжил путь. Герман проводил его взглядом.

Он не хотел, чтобы тяжесть совершённого становилась диагнозом. Не хотел и обратного — чтобы желание наказания заставляло не замечать реального расстройства, если оно есть. Обе уступки сделали бы работу удобнее для кого-нибудь, но не точнее.

В тот день он впервые до конца признал, насколько сильно ждал простого ответа.
Кира позвонила вечером и попросила объяснить, что можно будет забрать после завершения необходимых исследований.

— Личные вещи, — уточнила она. — Я понимаю, не сейчас. Мне нужно знать, что ничего не выбросят, потому что старое.

Герман объяснил, как будут решаться вопросы передачи, и предложил отдельно составить перечень того, что она знает и хочет уточнить.

— Я не всё узнаю, — сказала Кира. — Уже поняла. Кофту узнала, а сумку на старой фотографии — нет. Подумала, чужая, потом нашла снимок, где мама с ней.

— Вы можете сомневаться. Не нужно выбирать ответ ради нас.

Она коротко выдохнула.

— Я не ради вас. Мне кажется, если я что-то её не узнаю, она у меня пропадёт ещё раз.

На другом конце линии кто-то тихо спросил, налить ли чай. Кира ответила, что потом.

— Вы ели? — спросил Герман.

— Не начинайте, пожалуйста.

— Хорошо.

Она помолчала.

— Бутерброд. Утром. Подруга сейчас принесёт что-нибудь.

Он услышал, как девушка прикрыла телефон ладонью, передала просьбу. Это было маленькое действие, но оно принадлежало ей самой. Потом Кира спросила, обязательно ли ей хранить письмо.

— Оригинал пока остаётся в материалах. О копии вы решаете сами.

— Я не могу ни выбросить, ни смотреть.

Герман не стал советовать убрать в ящик или сжечь. Каждый из этих советов означал бы, что он лучше знает, как ей обращаться с пятью годами собственной жизни.

— Можно пока ничего не решать, — сказал он.

Кира впервые за разговор ответила без напряжения:

— Вот это могу.
На следующий день она принесла ещё одну тетрадь Антонины.

Не для исследования почерка — прежних образцов хватало. Внутри оказались рабочие записи с названиями организаций и фамилиями сотрудников, которых мать видела перед исчезновением. Кира не была уверена, что всё раньше передавала. Некоторые бумаги хранились у родственницы, и только теперь она смогла до них добраться.

Светличная принимала материалы, записывала происхождение и обстоятельства хранения. Кира сидела рядом, пока та перелистывала страницы. На одном развороте между расчётами Антонина составила короткий список: забрать пальто;
позвонить Кире;
купить лампочку;
не забыть справку. Герман подошёл, когда Светличная остановилась на следующей странице.

— Здесь есть фамилия, которую нужно проверить по подрядчику.

Он наклонился. Власов был указан полностью, рядом стоял рабочий номер. Ниже — стоимость какой-то детали и вопросительный знак. Запись могла помочь восстановить знакомство и служебные контакты. Её значение ещё требовалось определить. Кира смотрела на предыдущий разворот.

— Можно я его сфотографирую? Когда разрешите.

— Конечно, согласуем после оформления.

Она кивнула. Потом сказала:

— Я вчера ночью письмо в конверт убрала. Хотела убрать далеко. А потом вытащила обратно.

Герман сел напротив.

— И что сделали?

— Положила рядом с этим списком.

Она показала на слова «позвонить Кире».

— Здесь она сама написала. Никто не стоял.

Ратников посмотрел на знакомый наклон букв. Кира провела пальцем над страницей, не касаясь бумаги.

— Я понимаю, что могла и не позвонить. Забыть, устать, рассердиться. Но собиралась.

Светличная отвернулась к шкафу, давая ей несколько секунд. Потом работа продолжилась. Проверяли номера, даты, людей, которые могли помнить последний месяц жизни Антонины. Кира отвечала, где знала, просила записать сомнение, когда не была уверена. Один раз исправила собственное прежнее объяснение и уже не извинилась за это. Перед уходом она остановилась у двери.

— Герман Андреевич, скажите мне потом, когда можно будет перестать надеяться, что он ещё что-нибудь исправит.

Он понял, что речь о Власове.

— Он не сможет исправить случившееся.

Кира медленно кивнула.

— Знаю. Но всё жду, что скажет что-нибудь такое…

Она махнула рукой, не закончив. После её ухода Герман вернулся к тетради. На странице стояли обычные дела, которые Антонина не успела сделать. Ни последнего слова, ни предчувствия смерти. Впереди у неё был день, за ним другой, и дочь, которой она собиралась позвонить.

Он закрыл тетрадь только после того, как Светличная закончила описание. Вечером Черкасов принёс ещё одно уточнение по отправке письма. Сведения об отделении, почтовая отметка и документы о работах на участке позволяли проверить часть новой версии Власова. Противоречия не исчезли. Некоторые события, которые он теперь ставил до отправки, по его же другим ответам и независимым данным относились к более позднему времени.

— Придётся возвращаться, — сказал Черкасов.

— Придётся.

Герман достал лист с вопросами. Зачеркнул один, слишком общий, переписал два других. Теперь его меньше интересовала попытка добиться от Власова признания в жестокости. Нужно было установить последовательность так, чтобы ни её изменение, ни отказ от слов не могли снова оставить Антонину женщиной, которая просто уехала. Черкасов задержался возле двери.

— Как дочь?

Герман посмотрел на закрытую тетрадь.

— Сегодня нашла запись, что мать собиралась ей позвонить.

— И?

— Ей это оказалось важнее многого, что мы сказали.

Черкасов кивнул и вышел. Ратников остался за столом. Рядом лежали два текста, написанные одной рукой: письмо, которое должно было остановить поиски, и домашний список с незавершёнными делами. Пять лет Кира считала первое окончательным решением матери. Теперь следствию предстояло доказать, чьим решением оно было на самом деле. На следующее утро выяснилось, что до исчезновения Антонина уже жаловалась на Власова. Не в полицию. Руководителю организации, где работала.

В старом материале имелось объяснение её коллеги: Лаврова сердилась на одного из работников подрядчика, просила не передавать ему свой номер и не оставлять их вдвоём в помещении склада. Фамилию коллега тогда не назвала — знала мужчину только как Егора. Теперь, когда его установили, к этому эпизоду вернулись.

Женщина приехала после обеда. Звали её Лидией Петровной. Она была старше Антонины, давно вышла на пенсию, но принесла блокнот с телефонами прежних сотрудников и заранее переписала даты, которые удалось восстановить по собственным документам.

— Я тогда говорила, что он к ней цеплялся, — начала она, ещё не сев. — Не теперь придумала.

Черкасов показал соответствующую страницу прежнего объяснения. Лидия Петровна прочла и немного успокоилась.

Сначала Антонина действительно отзывалась о Власове хорошо. Он помог с коробками, устранил неисправность, о которой рабочие давно напоминали руководству, разговаривал без грубости. Потом начал приходить в бухгалтерию без необходимости. Мог долго стоять возле её стола, задавать личные вопросы, предлагать отвезти домой. Антонина отшучивалась, позднее стала отвечать резко.

— Она вообще умела человека остановить, — сказала Лидия Петровна. — Если словами можно было.

Однажды Власов принёс ей цветы. Небольшой букет в прозрачной упаковке. Антонина не взяла. Он положил на стол и ушёл, а она вынесла букет следом и вернула.

— При всех? — спросил Черкасов.

— Да. Но без крика. Сказала: я просила, не надо.

— Что он ответил?

— Не слышала. Только потом долго стоял во дворе. Курил.

Через несколько дней Власов снова появился. На этот раз Антонина закрыла дверь бухгалтерии и попросила коллегу позвать руководителя. Лидия Петровна помнила это хорошо: на столе лежали деньги для выдачи сотрудникам, и ей показалось, что дело в них.

— Что произошло до закрытия двери?

— Тоня сказала, он схватил её за руку.

— Вы видели?

— Нет. Я из соседней комнаты вышла, когда она позвала.

Герман записал различие.

Руководитель поговорил с Власовым, сообщил подрядчику, что больше не хочет видеть его возле бухгалтерии. Отдельного письменного заявления, насколько знала Лидия Петровна, Антонина не подавала.

— Потом стало тихо, — сказала она. — Я решила, дошло до человека.

— Антонина продолжала общаться с ним вне работы?

Лидия Петровна посмотрела на следователя.

— Я не могу знать, с кем она общалась. Она мне не всё рассказывала.

— После того случая упоминала его?

— Один раз. Сказала, что надоел.

Женщина замолчала, затем медленно сняла очки.

— Когда письмо пришло, я подумала, значит, помирились. Как ещё объяснить? Мы ведь тоже её обсуждали. Что зря скандал поднимала, если потом сама с ним…

Она не закончила. Черкасов уточнил, откуда ей стало известно содержание письма.

— Кира приезжала. Показывала. Я ей ещё сказала: мать имеет право на личную жизнь.

Лидия Петровна смотрела на лежавшие перед ней бумаги.

— Она так на меня посмотрела. Я потом всё думала, что девчонка избалованная. Не хочет мать отпускать.

Герман видел, как у неё затряслись губы.

— Вы Кире скажите, что я не со зла.

Он не стал обещать передать просьбу немедленно.

— Мы сначала закончим ваш рассказ. Потом решим, хочет ли она разговаривать об этом.

Женщина кивнула и снова надела очки. Стекло запотело с внутренней стороны, она сняла их, вытерла и уже не стала надевать.
Бывшего руководителя нашли в другом городе. Он подтвердил, что разговаривал с Власовым и требовал прекратить посещения бухгалтерии, не связанные с работой. Помнил раздражение Егора и его уверенность, что Антонина «сама всё начала». Точную фразу воспроизвести отказался: прошло слишком много времени.

Герман слушал запись разговора после того, как сведения были оформлены надлежащим образом. Новая информация не позволяла объявить, что между Антониной и Власовым вообще никогда не было добровольного общения. Но она подтверждала другое: Антонина отказывала, пыталась установить границу и обращалась за помощью, когда он её нарушал. Власов рассказывал о женщине, которая решила уехать с ним.

Коллеги помнили женщину, которая просила не оставлять её рядом с этим человеком.

Обе части предстояло сопоставить по времени, не выбрасывая неудобную и не назначая удобную окончательной.

Герман выписал вопросы, затем вернулся к старому объяснению Лидии Петровны. Оно было коротким. Всего несколько строк среди сведений о работе, отношениях с дочерью, возможных знакомствах. Он перечитал их ещё раз.

— Не увидели значения, — сказал Черкасов, стоявший рядом.

— Не установили человека. Без фамилии осталось одним из эпизодов.

— Теперь установили.

Герман кивнул.

Ругаться с прошлым было легко. Значительно труднее — не повторить его, торопясь закончить настоящее.
Власову сначала предложили рассказать о знакомстве с Антониной от начала, включая её отношение к нему на работе.

Он говорил о симпатии. О том, что она улыбалась, угощала чаем, спрашивала, как идут дела. Вспомнил принесённые цветы, но утверждал, что букет она приняла.

— Куда поставила? — спросил Герман.

— Не помню.

— При вас?

— Вроде да.

— Кто находился рядом?

— Люди ходили. Я не считал.

Герман не спорил. Дал ему закончить, затем спросил о разговоре с руководителем. Власов опустил глаза.

— Он в чужое полез.

— Что именно обсуждал с вами?

— Чтобы я туда не ходил.

— Почему?

— Тоня пожаловалась.

— На что?

— Что я ей мешаю.

— Вы поняли, что она не хочет вашего внимания?

Власов поднял голову.

— Она могла со мной сама поговорить.

Герман посмотрел на протокол прежней встречи. Антонина говорила. Возвращала цветы, просила не приходить, закрывала дверь. Теперь каждый отказ Егор объяснял недостаточно правильным способом его предъявления.

— Что изменилось после разговора с руководителем?

— Ничего.

— Вы продолжали искать встречи?

— Я работал там.

— Я спрашиваю о встречах вне рабочих задач.

Егор молчал, потом сказал:

— Она выставила меня перед людьми.

Защитник сделал пометку. Черкасов попросил пояснить.

— Будто я не понимаю, когда со мной нормально общаются.

— Вы хотели обсудить это с Антониной?

— Да.

— Она соглашалась?

— Не сразу.

Герман почувствовал, как это маленькое уточнение меняет весь рассказ. Раньше Власов не упоминал отказа. Теперь между первоначальной симпатией и поездкой возникало препятствие, которое он собирался преодолеть.

— Каким образом она в итоге оказалась с вами в машине?

Егор отвернулся.

На этот вопрос он тогда не ответил.
Кира узнала о новых показаниях во время очередной встречи. Герман сообщил их содержание настолько, насколько это было необходимо, отдельно обозначив, что коллеги видели сами, а что слышали от Антонины.

Девушка сидела в расстёгнутой куртке, держа в руках часы. Ремешок ей уже заменили. Старый она забрала из мастерской и положила в маленький пакет.

— Мне Лидия Петровна звонила, — сказала она.

Герман поднял голову.

— О чём говорили?

— Я не взяла. Потом она написала, что хочет извиниться.

Он спросил, не пыталась ли женщина обсуждать содержание показаний. Кира покачала головой.

— Только про то, что мне тогда сказала.

— Вы хотите с ней встретиться?

— Пока нет.

Она застегнула часы на запястье.

— Все теперь что-нибудь вспоминают. Все были неправы. А я должна понять, что люди не знали.

Герман не стал отвечать за этих людей. Кира посмотрела на него и немного смягчила голос:

— Я понимаю, что они не знали. Просто у меня сейчас нет на них сил.

— Вы не обязаны отвечать немедленно.

Она кивнула. Потом спросила:

— Мама могла сначала с ним встречаться?

— Могла. Мы ещё устанавливаем обстоятельства знакомства.

— Вы так говорите, будто я расстроюсь.

— Я стараюсь не утверждать того, чего пока не знаю.

Кира некоторое время смотрела на свои руки.

— Я бы хотела, чтобы она встречалась с кем-нибудь. Чтобы ей хорошо было. Не всё время работа и я.

Она замолчала, затем добавила:

— Только если человек тебе нравился, это же не значит, что потом нельзя передумать.

— Не значит.

Девушка выдохнула.

— Вот это и докажите. Даже если она сама села. Даже если сначала хотела с ним разговаривать.

Герман записал её новые пояснения и вопросы. Она дождалась, пока он закончит, затем попросила дать чистый лист.

— Я для себя.

Он подвинул бумагу.

Кира написала несколько строк, перечеркнула одну, переписала. Не показывала. Сложила лист и убрала в сумку.
Вечером Герману передали уточнение от специалистов, работавших с изображениями. Сопоставление обстановки и истории перемещения мебели подтверждало, что снимки Антонины нельзя относить к нынешнему гаражу только потому, что на них виден знакомый стол. Сведения Власова о гостевом доме получали независимую поддержку.

Ратников перечитал заключительную часть, затем позвонил Черкасову. Они обсудили, что ещё требуется проверить по помещениям, предметам и датам. Разговор был коротким.

После него Герман достал фотографию, которую Кира разрешила использовать для установления обстоятельств жизни матери. Антонина стояла возле электрички, придерживая ладонью волосы. Улыбалась не тому, кто снимал, а кому-то за его спиной. В кадр попала часть чужой сумки, перила платформы и мокрый след на рукаве. На ней не было ничего, что помогало бы расследованию.

Он всё равно оставил снимок перед собой, пока составлял вопросы.
Кира в это время приехала в квартиру матери.

Подруга предложила пойти вместе, но девушка попросила подождать внизу. Ей нужно было ненадолго остаться одной, и они договорились, что через двадцать минут она позвонит.

В квартире давно не жили. За ней следили родственники, исправно оплачивали счета, иногда проветривали. После исчезновения Кира несколько раз пыталась решить, что делать дальше, но каждый вариант казался предательством. Продать — значит признать, что мать не вернётся. Сдать — поселить незнакомых людей среди её вещей. Перевезти всё к себе — освободить для чужих ту комнату, куда Антонина могла однажды прийти. Теперь вопрос изменился, но решения от этого не появились.

Кира включила свет в прихожей. Сняла куртку, повесила на крючок. Пошла на кухню и остановилась возле стола. Здесь она перечитывала письмо. Здесь злилась на мать, представляла её рядом с каким-то мужчиной, пыталась понять, как можно ни разу не набрать знакомый номер. Здесь же писала ответ, для которого не было адреса. Она достала сложенный лист, написанный в управлении. Села. «Мам, я не знала, что ты не можешь уйти». Кира смотрела на эту строку, пока буквы не начали расплываться.

Ниже было ещё несколько фраз. Про письмо, про звонок, которого ждала, про то, что ей жаль. Она прочла всё и вдруг рассердилась: опять объясняла, опять просила прощения, будто от её слов зависело, сможет ли мать вернуться. Кира отложила лист.

На кухонной полке стояла банка с солью. Антонина пересыпала её туда из неудобной пачки и приклеила бумажку, хотя соль невозможно было перепутать ни с чем другим. Возле окна сохранился крючок для полотенца. Он висел криво — Кира сама прикручивала и уверяла, что так даже удобнее.

Она поднялась, попыталась выровнять его рукой, не смогла. И заплакала. Не над письмом. Не над показаниями Власова. По матери, которая сердилась на плохо закрученный шуруп, могла позвонить в неудобный момент, забывала купить хлеб и всегда считала, что дочь слишком легко одета. Телефон зазвонил, когда Кира сидела на полу возле кухонного шкафа. Подруга.

— Я поднимусь?

Кира вытерла лицо рукавом.

— Да. Только возьми в машине воду.

— Хорошо.

Она хотела добавить, чтобы подруга не пугалась её вида, но не стала. Когда в дверь позвонили, Кира не сразу смогла подняться. Позвала из кухни, потом вспомнила, что дверь заперта. Дошла до неё, повернула ключ и впустила человека, который приехал за ней. Подруга ничего не спросила. Поставила воду, сняла куртку и прошла следом. Они посидели на кухне. Через некоторое время Кира достала конверт с копией письма, вложила туда свой лист и закрыла клапан. Не заклеила. Положила в ящик стола.

— На сегодня всё, — сказала она.

Подруга кивнула. Перед выходом Кира оглядела прихожую. Здесь всё ещё оставались мамины вещи, и завтра пришлось бы решать, как с ними жить дальше. Но свет она выключила сама. Внизу ждал автомобиль. Было холодно, подруга торопилась открыть дверцу. Кира остановилась возле подъезда, достала телефон и нашла последнее сообщение, отправленное ею матери пять лет назад. «Ты когда позвонишь?» Она прочитала, закрыла переписку и села в машину. Впервые этот вопрос был обращён не к Антонине.




                Глава 4. Пока она говорила.




   На пятой встрече с Климовым Власов впервые спросил, могут ли его признать больным, если он понимал, что делает. Врач не ответил сразу. Поправил лежавший перед ним лист, уточнил, что именно Егор называет пониманием.

— Что потом посадят, — сказал Власов.

— Вы говорите об ожидаемых последствиях. Я спрашиваю, как вы воспринимали происходящее в тот момент.

Егор потёр пальцем край стола.

— Нормально воспринимал.

— Что значит «нормально»?

— Видел, где нахожусь. Кто рядом. Вы же об этом всё время.

Климов сидел напротив, оставив между ними достаточно места. В комнате было душно. Приоткрытое окно пропускало шум с территории учреждения, иногда доносились команды и металлический стук. Власов несколько раз поворачивал голову, но после возвращался к разговору без напоминания.

— Что вы хотели изменить своими действиями? — спросил врач.

— Каждый раз разное.

— Выберите случай, о котором сейчас можете говорить.

Власов назвал Оксану.

Сказал, что она пыталась его унизить. Климов попросил описать, что именно произошло, не используя пока слово «унизить». Егор начал с переписки, потом перешёл к разговору в гараже. Оксана не отдала телефон, отказалась объяснять, с кем общается, потребовала отпустить.

— Вы считали, что она обязана показать вам переписку?

— Если скрывать нечего, почему нет?

— Это было условие, о котором вы договаривались раньше?

Власов усмехнулся.

— Такие вещи не договаривают.

Климов сделал короткую запись.

— Когда она отказалась, какие варианты вы видели для себя?

— Никаких.

— Вы могли уйти?

Егор посмотрел на него с раздражением.

— Это мой гараж.

— Могли прекратить разговор и позволить ей уйти?

— Мог.

Ответ прозвучал тихо, без прежней усмешки.

Климов не стал немедленно превращать его в вывод. Попросил продолжить: что удерживало от такого решения, что Власов хотел получить вместо отказа, как менялось его состояние во время нападения.

Егор говорил с паузами. Иногда отвечал, что не помнит, иногда просил сформулировать вопрос иначе. Своё раздражение описывал охотнее, чем страх Оксаны. О ней чаще говорил через действия: сопротивлялась, спорила, пыталась уйти. Врач возвращал разговор к тому, что Власов видел и слышал.

— Она просила прекратить?

— Просила.

— Вы понимали, чего она просит?

— Конечно.

— Что вы думали о её просьбе?

Егор долго смотрел на свои руки.

— Что надо было раньше нормально разговаривать.
Климов не искал объяснения в одном событии детства.

Он изучал документы, беседовал с Власовым, сопоставлял рассказы с тем, что удавалось подтвердить. Другие члены комиссии работали со своими частями материала. Отдельно выясняли развитие, учёбу, заболевания, отношения, изменения поведения, обращения за помощью.

Власов несколько раз пытался свести всё к отцу. Тот был строгим, мог ударить, требовал подчинения. Эти сведения имели значение, но не давали права автоматически вывести из них то, что происходило много лет спустя в гараже и гостевом доме.

Когда Климов попросил назвать человека, которому Егор рассказывал об этом раньше, тот назвал сестру. Она подтвердила часть семейных обстоятельств, но некоторые эпизоды помнила иначе. Власову предоставили возможность объяснить расхождения. Он рассердился.

— Она всегда его защищала.

— Возможно, у вас различаются воспоминания, — ответил Климов. — Поэтому мы и собираем сведения из нескольких источников.

— Вы ей поверите, а мне нет.

— Я не выбираю одного человека вместо другого.

Егор отвернулся к окну.

Позднее он рассказал о случаях, когда прекращал конфликт. Одна женщина стала кричать ещё в машине; он остановил и выпустил её возле оживлённого места. Другой раз отказался от встречи, заметив поблизости знакомого. Описывал, как оценивал риск, менял планы, возвращался домой.

Климов уточнял обстоятельства. Эти рассказы тоже нуждались в проверке. Они могли оказаться точными, частично верными или приспособленными к нынешней ситуации. Однако их нельзя было исключать из исследования потому, что они мешали удобному образу человека, который всегда и повсюду утрачивал контроль.

Когда беседа коснулась связи насилия с сексуальным возбуждением, Власов надолго замолчал. Врач объяснил назначение вопросов и предложил отделять мысли и фантазии от совершённых действий.

— Жене это покажут? — спросил Егор.

Климов снова разъяснил, как используются материалы, не обещая тайны, которую в рамках экспертизы гарантировать не мог.

Власов заговорил, выбирая слова с необычной осторожностью. Не рассказывал о внезапном превращении, после которого ничего не помнил. Напротив, описывал ожидание, подготовку, возвращение к сохранённым изображениям. Иногда утверждал, что не способен объяснить смысл собственных действий, но хорошо помнил, когда старался скрыть их от других.

Климов не спорил и не подсказывал названия. Уточнял последовательность, длительность, обстоятельства, возможность отказаться от задуманного, случаи, когда Егор отказывался. В конце Власов сказал:

— Вы всё записываете так, будто я сам хотел.

Врач поднял глаза.

— Сейчас я записываю то, что вы рассказываете. Если вы хотите исправить или уточнить — скажите.

Егор долго молчал. Исправления не последовало.
Евгения в тот день принесла письмо мужа.

Оно пришло через предусмотренный порядок переписки. Она прочла его дома, потом сложила, положила в сумку и несколько часов носила с собой, прежде чем позвонить Черкасову. Герман присутствовал при встрече.

В письме Власов просил приехать, помочь собрать сведения о его здоровье и рассказать, что дома он всегда был другим. Упоминал обычные семейные события, благодарность людей, которым помогал, годы совместной жизни. Последний абзац Евгения прочла вслух:

— «Неужели всё, что между нами было, теперь ничего для тебя не значит?»

Она положила лист на стол.

— Значит. В этом и проблема.

Черкасов уточнил, для чего она хочет передать письмо.

— Он просит сказать, что я никогда его не боялась. А я боялась. Только не так, как теперь понимаю.

Евгения описала ссоры, после которых муж мог долго стоять у двери и не выпускать её закончить разговор. Не бил в тех эпизодах, о которых она сейчас сообщала. Просто занимал проход, говорил спокойно, возвращал к одному вопросу, пока она не уступала.

— Я считала, что он упрямый. Что ему обязательно нужно последнее слово.

Она провела ладонью по лбу.

— Иногда я соглашалась, лишь бы лечь спать. Он потом приходил и говорил: вот видишь, можно же нормально.

Герман записывал, не приравнивая эти события к преступлениям против других женщин. Но сведения помогали понять поведение, которое требовалось исследовать, и могли быть проверены в доступной части.

— Почему раньше не рассказывали? — спросил Черкасов.

— Вы спрашивали про женщин, гараж, поездки. А это у нас дома было. Я не думала, что относится.

Она отодвинула письмо.

— Он хочет, чтобы я выбрала какую-нибудь хорошую часть и принесла вам. Вот, смотрите: это мой муж, остального не было.

— Вы можете сообщать и хорошее, и плохое, если помните, — сказал Герман.

Евгения кивнула.

— Я уже сообщала хорошее. Оно настоящее. Он действительно отвозил меня к врачам. Умел сидеть в очереди и не злиться, если мне больно. И ужин мог приготовить. Я не хочу теперь врать, будто всё придумала.

Она посмотрела на письмо.

— Но почему я должна за это закрывать глаза на других?

Никто не потребовал от неё ответа.

Перед уходом Евгения попросила оставить ей копию. Оригинал согласилась передать после оформления.

— Вы ему ответите? — спросил Черкасов, уточняя дальнейшие контакты.

— Да. Только сама.
Герман вышел проводить её до лестницы.

Евгения остановилась на площадке, где из окна дуло холодом. Попыталась застегнуть пальто, но пуговица не попадала в петлю.

— Можно вопрос, на который вы, наверное, не ответите?

— Спрашивайте.

Она некоторое время смотрела в пол.

— Он мог приносить домой то, что нашли в гараже?

Герман понял не сразу. Потом почувствовал, как внутри всё сжалось. Евгения подняла глаза.

— Я теперь не могу есть то, что сама не открыла. Покупаю запечатанное. Даже суп у подруги не смогла. Она обиделась, а я не объяснила.

Он не стал давать ей утешение, которого не мог подтвердить.

— Сведений, позволяющих утверждать, что он делал это, у нас сейчас нет. Если появятся основания для проверки, мы будем проверять.

Она слушала очень внимательно.

— Но сказать точно, что нет, не можете.

— Не могу.

Евгения кивнула и наконец застегнула пальто.

— Я так и думала.

Герман предложил помочь связаться со специалистом, с которым она уже разговаривала. Женщина согласилась без прежней насторожённости.

— Мне нужно научиться хотя бы в магазин ходить, — сказала она. — Я вчера полчаса читала этикетку. Потом оставила всё и ушла.

Он проводил её до выхода и вернулся наверх.

Письмо Власова лежало на столе. Герман убрал его в папку, чувствуя отвращение к последней фразе — той, которая превращала годы близости в счёт, предъявленный жене.
Во второй половине дня Светличная попросила его прийти к специалистам, исследовавшим записи с изъятых носителей.

Работа занимала много времени: материалов было много, часть повторялась, файлы переносились между устройствами, сведения о времени не всегда можно было принимать буквально. Описывали происхождение, проверяли целостность, сопоставляли изображённые помещения и предметы. Теперь закончили исследование ещё одной группы записей. Один фрагмент относился к Яне. Герман сел перед экраном. Черкасов находился рядом, Светличная открыла подготовленные документы.

На изображении была видна часть гаража Власова. Камеру поставили низко, напротив старого кресла. Яна сидела, наклонившись вперёд. У лица держала светлую ткань. Волосы закрывали одну щёку, на другой темнели следы крови. Никакой музыки, никаких подписей. Слышалось, как Власов передвигает что-то вне кадра.

— Телефон можно? — спросила Яна.

Герман неподвижно смотрел на экран. Егор ответил не сразу.

— Твой же разбит.

— С вашего. Папе сказать.

Она говорила отчётливо, хотя некоторые звуки давались с трудом. Подняла голову, посмотрела в сторону мужчины.

— Он ждёт. Я ненадолго.

Власов вошёл в кадр, заслонил часть изображения. Поставил возле неё кружку. Яна не взяла.

— Потом, — сказал он.

— Мне нужно сейчас.

В её голосе ещё оставалась настойчивость человека, который считает просьбу обычной и выполнимой. Она не знала того, что знали сидевшие перед экраном. Яна попробовала подняться. Власов положил ладонь ей на плечо.

— Сиди.

Она замерла. Посмотрела на его руку, затем на лицо, не попавшее в кадр. Герман почувствовал, как перестал дышать полной грудью. Яна села обратно.

— Тогда вы позвоните, — произнесла она. — Я номер скажу.

Несколько секунд Власов стоял рядом. Потом отошёл к камере, изображение качнулось, запись оборвалась. Светличная остановила воспроизведение. В кабинете было слышно, как за стеной работает принтер.

Герман смотрел на чёрный экран. В памяти удерживалась не кровь. Движение Яны: она попыталась встать, почувствовала руку и села. За несколько секунд поняла что-то новое о человеке, которому позволила отвезти себя с улицы.

— Дальше есть? — спросил Черкасов.

Специалист объяснил, какие ещё материалы относятся к этой группе и что по ним установлено. Не всё отвечало на вопросы о смерти. Но этот фрагмент давал важные сведения о её состоянии после приезда в гараж, действиях Власова и возможности обратиться за помощью. Герман взял ручку.

Он снова мог работать.
Сначала зафиксировали содержание записи и её значение для проверки прежних ответов. Потом подготовили дополнительные вопросы специалистам. Отдельно обсудили обращение с изображением, чтобы лицо Яны и унизительные для неё обстоятельства не стали ещё одним материалом для чужого любопытства.

Уже случившаяся в другом деле утечка фотографии Степана не была для них отвлечённым примером. Герман помнил голос Инны: как сделать, чтобы сын не увидел?

Здесь требовалось обеспечить доступ тем, кому он необходим для работы и защиты, и сохранность материала. Не обещать семье полного контроля над каждым будущим действием, но выполнить всё, что зависело от следствия.

— Отцу сейчас показывать не будем, — сказал Черкасов.

— Сначала объясним, что появилось. И выясним, что он хочет знать. Без неожиданного экрана перед лицом.

Светличная кивнула. Герман ещё раз прочёл расшифровку.

Яна сообщала об отце. Власов слышал. У него был работающий телефон. Вместо звонка он продолжал снимать. В прежних показаниях всё это помещалось в два слова: не успел.

Теперь время имело содержание.
На следующем допросе Власову предложили подробно рассказать, что происходило после приезда в гараж.

Он повторил прежнее: помог войти, дал воды, женщина отказалась от больницы, затем ей стало хуже. Герман уточнил, разговаривали ли они о связи с близкими.

— Вроде да.

— Кто начал разговор?

— Она.

— Что просила?

— Позвонить.

— Кому?

— Отцу.

— Вы дали телефон?

Власов провёл ладонью по подбородку.

— Не сразу.

— Когда дали?

Он не ответил. Черкасов попросил уточнить, предоставлял ли вообще возможность звонка.

— Нет.

После этого предъявили исследованный фрагмент.

Егор смотрел, не поднимая головы полностью. Когда Яна попыталась встать, он отвёл глаза. На записи прозвучало: «Тогда вы позвоните. Я номер скажу». Воспроизведение закончили.

— Что вы сделали после этих слов? — спросил Герман.

— Написал ему.

— Сообщение, отправленное от имени Яны?

— Да.

— Почему не позвонили?

— Не хотел его пугать.

Черкасов записал ответ. Герман подождал, пока Власов договорит, и спросил:

— Что именно могло его испугать?

— Она в крови. Плакала бы.

— Разговор был бы по телефону.

Егор поднял голову.

— Она могла сказать что угодно.

Ратников смотрел на него.

— Что вы не хотели позволить ей сказать?

Власов сжал губы.

Защитник наклонился к нему, они коротко переговорили. После этого Егор сообщил, что на данный вопрос отвечать не будет.

Черкасов отметил отказ и продолжил по обстоятельствам, на которые Власов согласился отвечать.

Герман больше не задавал вопроса, почему тот «не успел». Просьба Яны прозвучала на записи. Власов услышал её, понял, кому она хочет позвонить, и распорядился иначе.
Борис Леонидович принял Германа вечером.

На столе стояла распечатанная фотография дочери возле разобранной кровати. Он выбрал простую рамку, чуть большую, чем требовалось, и подложил под снимок белый лист, чтобы не болтался.

Ратников рассказал, что обнаружена запись, подтверждающая: после приезда в гараж Яна была жива, разговаривала и просила связаться с отцом. Борис Леонидович слушал, держась за край стола.

— Она мой номер помнила?

— Предлагала назвать.

Отец несколько раз кивнул.

— Помнила.

Герман объяснил, что запись содержит тяжёлые для просмотра обстоятельства, и не стал предлагать включить её сейчас. Вопрос можно обсудить отдельно, без спешки. Борис Леонидович посмотрел на фотографию.

— Голос там её?

— Да.

— Не потом кем-то сделанный?

— Материал исследован. Мы проверили его происхождение и содержание в необходимом объёме.

Мужчина помолчал.

— Я не хочу смотреть, — сказал он. — Только одну фразу. Если можно. Где она про меня.

Герман не стал решать это на месте. Договорились, как подготовить встречу, кто сможет быть рядом, что именно будет воспроизведено. Уже перед уходом отец спросил:

— А он что сказал?

— Власов?

Борис Леонидович кивнул.

— Что потом позвонит.

Мужчина закрыл глаза. Герман остался стоять возле стола. Не торопил, не заговорил о следующем визите. Через некоторое время Борис Леонидович поднял голову.

— Я тогда тоже думал: потом наберу. Пусть доедет.

Он посмотрел на телефон, лежавший возле тетради.

— У нас ведь один и тот же номер уже много лет. Ещё с тех пор, как жена жива была.

Ратников молчал.

— Я его не поменяю, — сказал отец. — Пока не надо.

— Не нужно, если вы не хотите.

Борис Леонидович проводил его до двери. На пороге вдруг взял за рукав.

— Она просила меня. Не просто позвонить. Меня.

— Да.

Он отпустил ткань и остался в прихожей.
В гостинице Герман долго не мог снять ботинки. Сел возле кровати, упёрся локтями в колени и смотрел на пол, пока телефон не напомнил о непрочитанном сообщении.

Агния прислала фотографию: Вера уснула над книгой, оставив между страницами палец. Подпись была короткой: «Не выдержала. Просила сказать, что задачу решила сама». Он позвонил. Агния ответила негромко, вышла из комнаты.

Герман рассказал о записи. Не о подробностях изображения — о просьбе Яны, о разговоре с отцом, о том, как долго Власов объяснял невозможность сделать то, для чего требовалось несколько движений рукой.

— Я весь день слышу её голос, — сказал он.

Агния сидела на кухне. Он слышал знакомое поскрипывание стула.

— Ты сейчас один?

— Да.

— Сними куртку. Ты, наверное, опять сидишь одетый.

Он посмотрел на себя и медленно расстегнул молнию. Агния подождала, не продолжая разговор вместо него.

Герман стянул ботинки, поставил телефон на стол и налил воды. Вернулся к креслу.

— Я здесь, — сказал он.

— Слышу.

Он начал говорить снова. О том, что завтра потребуется сделать, какие вопросы ещё остались, почему запись не разрешает всё сразу. Постепенно перестал перечислять работу и замолчал.

Из квартиры донёсся сонный голос Веры. Агния ответила ей, что скоро придёт.

— Иди, — сказал Герман.

— Ты побудешь на линии?

— Побуду.

Он услышал, как она прошла по коридору, открыла дверь, поправила что-то возле кровати. Вера спросила, с кем она разговаривает.

— С Германом.

— Дай.

Через несколько секунд в трубке послышалось дыхание девочки.

— Я решила, — сообщила она. — Только ты завтра всё равно проверь.

— Проверю.

— И не забудь.

— Не забуду.

Она вернула телефон Агнии и снова легла. Герман ещё долго сидел с аппаратом у уха. Впервые за день знакомые голоса не требовали от него ответа на вопрос, к которому нельзя было подготовиться. Перед тем как закончить разговор, он попросил:

— Обними её за меня.

Агния тихо сказала, что уже обняла.




                Глава 5. По другую сторону двери.




   Герман ещё не успел закончить вопрос, когда за стеной что-то тяжело ударилось о пол. Он принял этот звук за упавший стул и продолжил смотреть в документы, но Климов уже поднял голову. Через несколько секунд послышался мужской вскрик, затем второй удар — глухой, с треском, будто человека толкнули в мебель. Врач встал первым. Герман отодвинул стул и вышел следом, чувствуя, как прежде всякого понимания напряглись плечи и спина.

В коридоре сработала тревога. Навстречу им двигался сотрудник, прижимая правую руку к боку. Между пальцами темнела ткань. Он пытался идти прямо, но его повело к стене; ладонь скользнула по краске, оставляя красный след. Герман успел подхватить его под плечо прежде, чем ноги окончательно перестали держать.

— Кто?

Сотрудник втянул воздух сквозь зубы.

— Власов… Там женщина.

Из комнаты в конце коридора донёсся крик. Раненый дёрнулся, словно хотел вернуться, но тяжело осел на руки Германа. Климов опустился рядом, позвал помощь и коротко указал, что требуется принести. Подбежали сотрудники; они приняли мужчину, помогли уложить, освободили врачу место. Только тогда Герман разогнулся и увидел кровь на полу: крупные капли, размазанный след подошвы, брызги на нижней части белой двери.

— Не ходи один, — сказал Климов, не поднимая головы.

Герман остановился за выступом стены. Дверь комнаты осмотра оставалась приоткрытой. Возле неё лежал второй сотрудник, приподнявшись на локте. Кровь стекала со лба, попадала в глаз; он вытирал её рукавом и пытался подняться, всё время глядя внутрь. Герман присел возле него, придержал за плечо.

— Он вооружён?

Мужчина кивнул и показал рукой в сторону комнаты.

— Металл. Острый. Не подходи.

Внутри что-то передвинули, ножка мебели с неприятным скрипом прошла по полу.

— Назад! — крикнул Власов. — Я сказал, назад!

Почти сразу раздался женский голос:

— Егор Валерьевич, уберите руку. Вы мне больно делаете.

Власов ударил ногой в дверь. Та распахнулась, и Герман увидел Нину Сергеевну. Медсестра стояла перед Егором, прижатая спиной к его груди. Одну её руку он удерживал, другая висела вдоль тела; по предплечью текла кровь, пропитывая край халата. В свободной руке Власова была узкая металлическая полоса. Он держал её возле женской шеи, слишком близко, чтобы любое движение можно было считать безопасным.

Герман знал Нину Сергеевну лишь по нескольким встречам. Она приходила за документами, говорила с Климовым, однажды остановилась в коридоре объяснить пациенту, почему сейчас нельзя выйти на улицу. Не повышала голоса, даже когда тот начал ругаться. Теперь её рот был приоткрыт, взгляд метался между дверью и рукой, находившейся возле горла.

— Егор, это Ратников.

Власов резко повернул голову, увлекая женщину за собой. Она пошатнулась, задела ногой стул и удержалась.

— Не двигайтесь так, — сказал Герман. — Я вас вижу.

— Уйди.

— Я остаюсь здесь. В комнату не захожу.

Егор тяжело дышал. На щеке виднелась царапина, нижняя губа была разбита. Он пытался вытереть подбородок о плечо, не освобождая рук, и от этого ещё сильнее прижимал медсестру к себе. Герман слышал за спиной шаги, короткие команды, переговоры по связи. Раненого возле двери начали оттаскивать в сторону. Нужно было дать людям работать и одновременно не позволить Власову решить, что каждое движение направлено против него.

— Пусть жена приедет, — потребовал Егор.

— Евгения?

— Кто ещё? Дай телефон.

Нина Сергеевна попыталась поднять свободную руку и отвести его кисть от шеи. Власов дёрнул её назад. Женщина вскрикнула, и Герман почувствовал, как по телу прошла горячая волна — захотелось шагнуть вперёд, схватить, оторвать его от неё. Он остался на месте.

— Ваша жена сейчас не здесь. Просьбу передадут.

— Позвони ей.

— Сначала отпустите Нину Сергеевну.

— Потом.

Герман слишком хорошо знал это слово в чужих показаниях. Потом позвонит отцу Яны, потом выпустит Антонину, потом позволит человеку уйти. Но сейчас перед ним стояла живая женщина, и кровь уже пропитала рукав её халата. Он заставил себя смотреть на Власова, слушать ответ, не подставляя вместо происходящего всё, что знал из дела.

— Она оказывала вам помощь, Егор.

— Она ни при чём.

— Тогда отпустите.

Власов посмотрел на медсестру, словно её присутствие стало для него отдельной новостью. Пальцы чуть разжались, но через секунду он снова потянул её к себе.

— Пока не приедет, никто отсюда не выйдет.

Старший из прибывших сотрудников подошёл сбоку к Герману, быстро уточнил, узнаёт ли его задержанный, и выслушал короткий ответ. Дальнейший разговор Ратников вёл уже в согласовании с ним. Он не видел всего коридора, не знал положения остальных людей и не собирался принимать решения за тех, кто отвечал за прекращение нападения. Власов заметил движение возле двери.

— Я вижу! Не лезьте!

Его рука качнулась. На шее Нины Сергеевны появилась тонкая красная линия. Она застыла, глядя прямо перед собой; кровь медленно сползла к вороту халата. Власов тоже увидел её и на мгновение растерялся.

— Я не хотел. Стой спокойно.

Герман смотрел на лицо женщины. Она боялась даже сглотнуть. Никакой возможности договориться с Егором у неё не осталось: любое движение он мог назвать сопротивлением, неподвижность — готовностью стоять дальше. За её спиной находился человек, который продолжал считать себя стороной, предъявляющей условия.

В коридоре застучали колёса носилок. Власов вытянул шею, пытаясь разглядеть, кого вывозят, и вместе с ним сместилась медсестра. Нина Сергеевна инстинктивно отвела голову от металла. Егор выругался, перехватил её и прижал сильнее.

— Егор! Смотрите на меня.

Герман произнёс это громче, чем собирался. Власов поднял глаза. Ратников выдохнул, возвращая голосу ровность.

— Вы просили передать требование. Его услышали. Нина Сергеевна не мешает связаться с Евгенией.

— Она уйдёт, вы меня скрутите.

— Сейчас нужно, чтобы никто больше не пострадал.

— Уже пострадали.

Власов говорил всё медленнее. Похоже, до него доходило, что совершённое не исчезнет после звонка. В коридоре была кровь, двоих сотрудников увезли, женщина перед ним слабела. Герман не мог знать, о чём именно он думает, но видел, как меняется хватка: движения стали резче, металл то отходил от шеи, то снова приближался к ней.

— Пусть врач напишет, что я не отвечаю за себя.

Климов находился дальше по коридору, возле раненого. Власов успел увидеть его, когда тот вышел из кабинета, и теперь несколько раз посмотрел в ту сторону.

— Врач помогает человеку, — сказал Герман.

— Пусть идёт сюда.

— Сейчас он не может оставить раненого.

— Может! Все могут, если захотят!

Егор толкнул медсестру вперёд, не выпуская. Она ударилась бедром о стол и согнулась, тихо застонала. Металлическая полоса прошла возле её лица. Герман ещё сильнее вдавил пальцы в собственную ладонь, удерживая себя на месте.

— Посмотрите на меня, Егор. Вы хотите говорить — говорите мне.

— Ты всё записываешь.

— Происходящее фиксируется.

— А потом скажете, что я специально.

Ратников не ответил на это. Перед ним сейчас не было вопроса, который можно разрешить спором о болезни или намерении. Нина Сергеевна теряла кровь. Она стояла всё ниже, будто старалась незаметно перенести вес на стол, а Власов продолжал требовать ответа за своё будущее.

— Ей нужна помощь, — сказал Герман. — Посмотрите на её руку.

Егор опустил глаза.

— Пусть зажмёт.

— Она не может, пока вы держите вторую.

Он задумался. Герман видел, как Власов оценивает уступку: что изменится, если позволить женщине двигаться, сможет ли она отойти, потеряет ли он контроль. Потом потребовал салфетки. Просьбу передали, подготовили перевязочный материал. Никто не пошёл в комнату без согласования, и эти несколько секунд ожидания растянулись так, что Герман успел заметить всё: перекошенный край халата, кровь на запястье, след от пуговицы, вдавившейся Нине Сергеевне под подбородок. Она вдруг назвала его по имени.

— Герман Андреевич.

— Я здесь.

— Если я упаду, он меня не удержит.

Власов выругался и подтянул её выше.

— Не упадёшь.

Женщина не смотрела на него. Лицо её стало серым, губы побледнели.

— У меня ноги уже не держат.

Дальше всё произошло слишком быстро, чтобы потом Герман мог уверенно разделить каждое движение. Колени Нины Сергеевны согнулись, тело ушло вниз. Егор попытался поднять её за одежду, металл оказался в стороне от горла. Сотрудники двинулись. Раздался удар, стол резко сдвинулся, что-то разбилось. Женщина падала лицом к краю мебели, и Герман шагнул, успев подхватить её за плечо.

Власов ударил рукой вслепую. Ратников сначала почувствовал только толчок в предплечье, будто рукав зацепился за что-то острое и не давал отодвинуть руку. Потом ткань стала мокрой. Он развернул Нину Сергеевну от стола, прижал к себе, вытаскивая из тесноты. Она повисла тяжело, не помогая. За спиной грохотали стулья, Власов кричал, требовал отпустить его. Кто-то приказал убрать руки; Герман не понял, к кому обращаются, и продолжал двигаться к двери.

В коридоре он опустился вместе с женщиной на пол. Нина Сергеевна открыла глаза, попыталась что-то сказать, но вместо слов выдохнула. Герман прижал ткань к её раненой руке. Кровь проходила между пальцами, тёплая и скользкая; его собственный рукав прилип к коже, но он ещё не отделял одну боль от другой. Климов подбежал вместе с сотрудницей, опустился рядом.

— Дай место.

Герман не сразу убрал руки.

— Я вижу. Отойди, Ратников.

Только тогда он подвинулся. Женщину уложили удобнее, начали оказывать помощь. Она смотрела в потолок и часто моргала, словно пыталась удержать изображение перед глазами. В комнате ещё слышались удары и команды, затем шум стих. Власова вывели под контролем сотрудников. Первые шаги он прошёл согнувшись, потом выпрямился, увидел кровь возле стены и остановился. Герман поднял голову. На мгновение они встретились глазами.

— Я не… — начал Егор.

Ему потребовали двигаться дальше. Незаконченная фраза осталась в коридоре вместе с опрокинутой мебелью и следами крови.

Климов заметил рану Ратникова уже после того, как Нину Сергеевну подготовили к транспортировке.

— У тебя рука.

Герман посмотрел вниз. Через прорезь в рубашке виднелась мокрая кожа, кровь стекала к пальцам и капала на пол. Он попробовал пошевелить кистью и только тогда почувствовал резкую боль, уходящую выше локтя.

— Садись.

— Нина Сергеевна…

— Ею занимаются. Садись.

Он опустился на стул. Климов прижал к ране материал и позвал коллегу. Герман смотрел через открытый проём на пол комнаты: там лежали стакан, стул и узкая металлическая полоса. Предмет был меньше, чем казался в руке Власова. Теперь его фиксировали и изымали; от того, что металл оказался неподвижным, Ратникову не стало спокойнее.

Носилки с медсестрой провезли мимо. Она повернула голову, узнала его и попыталась приподнять здоровую руку.

— Сумка там осталась.

— Найдут, — ответил Герман.

— Телефон…

— Передадим.

Нина Сергеевна закрыла глаза, потом снова открыла. Климов наклонился, чтобы расслышать.

— Мужу не говорите пока. Я сама позвоню. Он испугается.

Герман кивнул, хотя она уже не смотрела. Ещё несколько минут назад Власов держал её у горла и требовал звонка своей жене. Теперь медсестра думала, какими словами сообщить собственному мужу о случившемся. Ратников проводил носилки взглядом и отвернулся к стене, позволив людям заняться его рукой.

В больнице ему обработали и ушили рану, проверили движения и чувствительность. Врач объяснял дальнейшие назначения, уточнял сведения о прививках, а Герман несколько раз просил повторить. Он понимал каждое слово отдельно, но внимание уходило обратно в коридор, к скрипу мебели и женскому голосу.

— Головой не ударялись?

— Нет.

— Тогда постарайтесь сейчас меня выслушать. Вам тоже нужно лечение.

Герман заставил себя сосредоточиться. Повреждение требовало наблюдения и дальнейшей помощи, но непосредственной угрозы жизни не было. Руку перевязали, выдали документы. До выхода из кабинета он успел несколько раз спросить о сотрудниках и медсестре, хотя принимавший его врач не располагал всеми сведениями. Черкасов позвонил, когда Ратников уже сидел в коридоре.

— Первого оперируют. Второй под наблюдением. Ниной Сергеевной занимаются, пока ждём.

— Власов?

— Изолирован. Осмотрен. Повреждения зафиксированы. По нападению началась отдельная работа.

Черкасов говорил быстро, затем замолчал, будто сам проверял, всё ли главное сообщил.

— Ты как?

— Зашили.

— Я не это спрашиваю.

Герман посмотрел на здоровую руку. Между пальцами засохла чужая кровь, возле ногтя осталась тёмная полоска.

— Пока не понял.

— Не приезжай сюда сейчас. Сам буду звонить.

Ратников приготовился возразить и увидел своё отражение в стекле двери: бледное лицо, грязная рубашка, плечо поднято, словно он всё ещё удерживал падавшую женщину. Он опустил руку, осторожно устроил её на коленях.

— Хорошо.

Агнии он позвонил сразу после этого. Она ответила не с первого раза; на заднем плане шумела вода, затем всё стихло.

— Герман?

— Я ранен. Руку ушили. Сейчас в больнице, могу разговаривать.

Он сказал это первым, чтобы она не услышала чужую версию раньше его голоса. Агния молчала несколько секунд, потом начала спрашивать: где именно рана, что повреждено, что сказал врач, находится ли рядом кто-нибудь. Герман отвечал, и от точности этих вопросов становилось легче. Не требовалось ни успокаивать её обещаниями, ни изображать, что ничего не произошло.

— Я приеду, — сказала она.

— Ты с девочками.

— Решу, с кем они останутся.

Он закрыл глаза. Уже собирался ответить, что поездка лишняя, что всё закончилось и сейчас достаточно звонка. Потом вспомнил её сообщение из гостиницы, на которое когда-то не ответил вовремя: «Не могу сегодня одна».

— Приедешь — хорошо.

У Агнии изменилось дыхание.

— Расскажи.

Герман сообщил о нападении, о раненых, о Нине Сергеевне, о том, что Власов никуда не ушёл. Не описывал того, чего сам ещё не понимал. Когда закончил, Агния попросила не запираться одному в гостинице и найти человека, с которым можно побыть, пока она в дороге.

— Хорошо, — повторил он и впервые за день заметил, что хочет, чтобы кто-нибудь просто сидел рядом.

Климов приехал ближе к вечеру. Герман всё ещё находился в больнице, дожидаясь уточнения документов. Врач был в другой рубашке; старую держал свёрнутой в пакете, на манжете виднелось большое тёмное пятно.

— Нину Сергеевну стабилизировали.

Ратников выдохнул и почувствовал, как боль отозвалась в перевязанной руке.

— Точно?

— Сейчас можно сказать это. Дальше лечение и наблюдение.

— Сотрудник?

— Операция закончена. Врачи пока осторожны в прогнозе.

Климов сел рядом. Они некоторое время молчали, слушая, как по коридору передвигают каталку. Потом Герман рассказал, что Власов требовал от врача признать его неспособным отвечать за себя.

— Мне сообщили, — сказал Климов.

— Он держал её и говорил про заключение.

— Это будет отражено, как и всё остальное.

Герман повернул голову.

— Он и это попытается использовать?

— Возможно. Сегодняшний эпизод всё равно придётся исследовать отдельно. Я не буду делать вывод только потому, что сам испугался или рассердился.

— Вы рассердились?

Климов потёр переносицу и долго не отвечал.

— Я знаю Нину Сергеевну семнадцать лет. Перед сменой заходила ко мне, спрашивала, можно ли на следующей неделе поменять дежурства. Внука из роддома должны выписывать.

Герман опустил глаза. Впервые за время знакомства в голосе врача было то, чему он не пытался сразу дать профессиональную форму. Климов поднялся, забрал пакет.

— Я поеду к ней. Завтра понадобятся ваши показания. Не старайтесь ночью выстроить всё в красивую последовательность. Что помните — запишите. Где сомневаетесь — оставьте сомнение.

Он ушёл, а Герман ещё некоторое время смотрел на освободившееся место. Ему уже казалось, что он видит некоторые движения яснее, чем в действительности успел заметить. Память пыталась доделать случившееся, убрать из него слепые секунды, найти момент, в котором можно было поступить иначе.

Кира позвонила вечером. Ратников долго не брал трубку, затем ответил, понимая, что молчание только усилит её страх.

— Вы живы?

— Да.

— Мне сказали, он вас порезал.

— Руку. Помощь оказали.

Она помолчала, спросила о медсестре. Герман передал только подтверждённое. На другом конце послышался шумный вдох.

— Я сейчас гадость скажу, — произнесла Кира. — Сначала испугалась, что он убежал. Даже не про вас подумала. Что опять всё исчезнет, не докажут, маму…

Она остановилась.

— Он под контролем. Собранные материалы никуда не делись.

— Хорошо. И что вы живы — тоже хорошо. Я не это имела в виду.

— Я понял.

После разговора пришло сообщение Бориса Леонидовича: «Вы как?» Герман ответил, что будет жить, и почти сразу получил звонок.

— Не надо так писать, — сказал отец Яны.

Ратников закрыл глаза.

— Простите.

Борис Леонидович помолчал, затем спросил, нужна ли кровь. Когда-то он сдавал, помнил, что группа подходит многим, но сейчас не был уверен и готов был выяснить. Герман благодарил и объяснял, что такой необходимости нет.

— Если понадобится, скажите. Я доеду.

Он не стал напоминать о трости, больной ноге, о том, как трудно мужчине даётся даже спуск по лестнице.

— Скажу.

Агния приехала ночью. Вошла в гостиничный номер с небольшой сумкой, остановилась возле порога и несколько секунд смотрела на него, будто проверяла, совпадает ли человек перед ней с голосом, который слышала по телефону. Герман поднялся, но она попросила сесть. Сначала осмотрела повязку, перечитала выданные рекомендации, спросила, что уже выполнено. Он отвечал послушно, почти с облегчением. Потом она положила бумаги на стол.

— Где рубашка?

Он показал на пакет возле ванной. Агния развернула ткань, увидела прорезь и кровь, задержала её в руках. Герман заметил, как напряглись пальцы.

— Я здесь.

Она подняла глаза.

— Вижу.

Рубашку Агния сложила аккуратно, слишком аккуратно для вещи, которую уже незачем было беречь. Убрала в пакет, подошла и обняла его, стараясь не задеть руку. Герман уткнулся лицом ей в плечо и почувствовал, что она дрожит.

— Всю дорогу думала, ты чего-то недоговариваешь. Что приеду, а тебя здесь нет.

Он держал её здоровой рукой. Не убеждал, что бояться больше нечего. За стеной работал телевизор, в коридоре звякнули ключи, кто-то рассмеялся. От каждого резкого звука Герман невольно напрягался, и Агния чувствовала это.

— Он резанул её, — сказал он. — Я видел. А потом она попросила сумку.

Агния прижалась щекой к его волосам.

— Можешь сейчас не продолжать.

Герман кивнул, но через некоторое время всё-таки рассказал. О сотруднике у дверного косяка, о том, как медсестра начала падать, о собственной руке, которую заметил слишком поздно. Агния слушала, не спрашивая, зачем он шагнул вперёд. Этим вопросом он и без неё успеет измучить себя: шагнул поздно, шагнул не туда, мог помешать, мог не успеть поймать. Когда он замолчал, она отстранилась и посмотрела ему в лицо.

— Ты сегодня собирался ещё кому-нибудь позвонить до нападения?

Он не сразу понял.

— Домой. Вере задачу проверить.

Агния вытерла щёку ладонью.

— Утром проверишь.

Перед сном Черкасов прислал новые сведения. Нина Сергеевна оставалась под наблюдением. Сотрудник после операции пришёл в сознание. Второму не потребовалась операция. Обстоятельства появления оружия и действия участников выяснялись отдельно. Герман прочёл сообщение вслух. Агния взяла телефон, перечитала, вернула и попросила его лечь.

Он устроил перевязанную руку так, как объяснил врач. В номере погас верхний свет, осталась лампа возле окна. Герман закрыл глаза и сразу увидел Нину Сергеевну в дверном проёме — подбородок над металлической полосой, кровь у воротника, напряжённые пальцы. Открыл глаза. Агния лежала рядом и смотрела на него.

— Я не сплю.

Он нашёл её ладонь и удержал. Утром предстояло давать показания, отделять увиденное от того, что успела достроить память, снова возвращаться к материалам дела. Нельзя было позволить собственной ране заменить доказательства или сделать ответы Власова ненужными. Но теперь, слушая его объяснения о чужих просьбах и собственных намерениях, Герман будет помнить и этот коридор: Нина Сергеевна просила убрать руку, Егор слышал каждое слово и продолжал держать её перед собой.




                Глава 6. Теперь отвечайте вы.




   Следователь попросил Германа назвать фамилию, имя, отчество и дату рождения, хотя всё это уже находилось перед ним. Ратников ответил, не поднимая глаз. Перевязанная рука лежала на краю стола; пальцы понемногу отекали, и он старался не двигать ими без необходимости. Напротив сидел Брагин, сотрудник, которому поручили расследование нападения. Он не участвовал в деле Власова, не знал погибших женщин по фотографиям на рабочих схемах и не присутствовал в больничном коридоре. Для него произошедшее начиналось с вызова, осмотра места, медицинских документов и показаний людей, которых ещё предстояло сопоставить. В строке о положении Германа в этом деле стояло: потерпевший. Ратников прочитал её дважды.

Брагин разъяснил необходимое, уточнил самочувствие и предложил рассказать события с момента первого услышанного звука. Герман начал привычно — последовательно, выделяя главное, стараясь не тратить время на то, что казалось очевидным. Уже через несколько минут следователь остановил его.

— Вы сказали, Власов ударил сотрудника. Вы это видели?

— Нет. Я увидел его уже раненым.

— Тогда опишите то, что увидели.

Герман кивнул.

Он знал, как нужно отвечать. Сам объяснял это людям сотни раз. Но сейчас память стремилась собрать одно непрерывное событие из увиденного, услышанного и того, что стало известно позже. Раненый мужчина в коридоре, крик, металл возле шеи Нины Сергеевны — всё сцепилось настолько плотно, что между отдельными частями почти не оставалось зазоров.

Брагин вернул его к первому сотруднику. С какой стороны тот шёл, какой рукой держался за бок, что произнёс до падения. Герман ответил. Потом они дошли до комнаты осмотра.

— Вы видели, как предмет оказался в руке Власова?

— Нет.

— Можете описать сам предмет?

Ратников описал то, что успел различить, не добавляя размеров, измеренных уже после. Брагин записал, уточнил положение руки. Герман показал здоровой кистью и почувствовал, как непроизвольно напряглось плечо. Следователь заметил.

— Перерыв?

— Пока нет.

Продолжили. На вопрос о моменте собственного ранения Герман сначала ответил уверенно, затем остановился.

— Я видел движение. Самого соприкосновения не видел. В тот момент держал Нину Сергеевну.

Брагин исправил запись, прочёл вслух. Ратников согласился.

Ему было неприятно обнаруживать, насколько много в собственной истории приходилось уточнять. От этого не менялось то, что произошло, но исчезала простота, с которой хотелось сказать: я был там и знаю. Он сидел на чужом месте, слушал вопросы, которые прежде задавал сам, и понимал, почему люди порой сердились на него за необходимость повторить то, что для них уже однажды стало невыносимым.
На следующий день Брагин принял у Ратникова рубашку: описал прорезь, расположение пятен, оформил изъятие и упаковку. Герман передал одежду вместе с пояснением, где она находилась после оказания помощи. Сведения о происхождении металлической полосы появились в течение следующих дней. Осмотр, сопоставление изъятого и проверка обстановки позволили установить, что фрагмент отделили от повреждённого металлического крепления мебели в помещении учреждения. Когда именно он оказался у Власова, как его не обнаружили и какие действия этому предшествовали, выясняли отдельно. Неисправности и возможные нарушения не собирались прятать за словами о внезапности нападения.

Герман получил вызов на дополнительное уточнение показаний. Брагин предложил ещё раз прочитать соответствующую часть протокола, затем спросил, слышал ли Ратников требования Власова до того, как назвал себя.

— Только приказ отойти. Остальное — позже.

— Он добивался выхода из здания?

— В моём присутствии требовал привезти жену и дать телефон. Ещё хотел, чтобы Климов написал, что он не отвечает за себя.

— Какими словами?

Герман повторил, насколько помнил. Там, где не был уверен в точном порядке, так и сказал.

Брагин не стал превращать услышанное в вывод о состоянии Власова. Зафиксировал слова, обстоятельства, последовательность действий. На столе рядом лежал перечень других людей, которых предстояло опросить, — сотрудников, врачей, тех, кто участвовал в прекращении нападения. Когда закончили, Герман спросил о раненом после операции.

— Пришёл в сознание. Врачи разрешают короткие разговоры. Подробный допрос пока не проводим.

— Передайте, что я спрашивал.

Брагин кивнул и собрал документы. У двери Герман задержался.

— Если будут расхождения с записью, вызывайте.

Следователь поднял глаза.

— Будут вопросы — вызову.

Ни особого уважения к коллеге, ни осторожного снисхождения к раненому в ответе не прозвучало. Герману стало легче именно от этого.
Нина Сергеевна согласилась увидеть его через несколько дней.

Она лежала у окна. На шее находилась небольшая повязка, раненая рука была уложена так, чтобы меньше беспокоить. Возле кровати стояли цветы в пластиковой бутылке, рядом — телефон с крупно выставленным временем. Герман остановился у двери, и она первой позвала:

— Заходите. Только стул подвиньте сами, я сейчас хозяйка плохая.

Он сел. Некоторое время оба смотрели в окно. Двор был обычным больничным двором: машины, мокрые деревья, человек в куртке поверх пижамы, медленно идущий возле ограды.

— Муж приезжал? — спросил Герман.

— Каждый день. Сидит и молчит. Потом уходит, а вечером звонит ещё раз, спросить, не забыла ли я что-нибудь сказать.

Она осторожно поправила край одеяла.

— Я раньше на него злилась за это. Всё надо повторять. Сейчас пусть звонит.

Герман хотел спросить о самочувствии, но она уже посмотрела на его повязку.

— Из-за меня досталось.

— Он ударил меня.

Нина Сергеевна кивнула, однако видно было, что этой точности недостаточно, чтобы перестать винить себя.

— Я могла раньше заметить. Он по-другому встал, руку держал… Теперь лежу и вспоминаю.

— Вы уже рассказали об этом следователю?

— Рассказала. А в голове всё равно одно и то же. Будто если найти тот момент, можно ещё успеть.

Герман видел, что одной успокаивающей фразы недостаточно. Действия персонала ещё проверяли, но необходимость этой проверки не делала Нину Сергеевну ответственной за насилие Власова. Но и оставлять её один на один с бесконечным повторением он не хотел.

— Я тоже возвращаюсь к этим секундам. В первый день был уверен, что помню больше, чем оказалось.

Она посмотрела на него внимательнее.

— И вас поправляли?

— Просили отделить увиденное от того, что я понял потом.

— Неприятно?

— Очень.

Нина Сергеевна впервые чуть улыбнулась. Потом улыбка исчезла, и она опустила глаза на руку.

— Я не знаю, смогу ли вернуться туда.

Герман молчал.

— Двадцать семь лет работаю. И раньше тяжёлое было, всякое. А теперь дверь откроют — я вся поднимаюсь. Даже если знаю, что муж пришёл.

Она произнесла это сердито, с отвращением к собственной реакции.

— Пока не решайте за себя на всю оставшуюся жизнь, — сказал Герман.

Нина Сергеевна долго смотрела в окно, потом кивнула.

Перед его уходом она попросила подать телефон. На экране была фотография младенца в полосатой шапочке. Внук уже был дома.

— Не смогла поехать, — сказала она. — Они сами потом приедут. Только я боюсь, как держать. Рука-то…

Герман приблизил экран, чтобы она видела лучше.

— Подождут, — произнесла Нина Сергеевна уже сама. — Ничего. Пусть немного подрастёт.
Из больницы Ратников поехал к Черкасову.

Вопрос о его дальнейшем участии в работе по Власову они обсудили ещё по телефону. Теперь требовалось передать материалы, уточнить незавершённые задачи и оформить изменения в составе группы. Нападение расследовалось отдельно, но личная вовлечённость Германа стала обстоятельством, которое нельзя было просто не замечать. Он сам сообщил об этом руководителю.

Ему не хотелось уходить. Часть сопротивления была разумной: он знал материалы, помнил связи между эпизодами, понимал, какие ответы ещё требовались. Другая часть не имела отношения к пользе дела. После больничного коридора ему хотелось сесть напротив Власова и заставить того выслушать вопросы до конца. Именно с этой частью он больше не мог распоряжаться свободно.

Черкасов встретил его в кабинете. На столе лежали прежние рабочие таблицы, распечатки, список неотвеченных запросов. Всё продолжало существовать без Германа — обстоятельство одновременно обидное и необходимое.

— Я не вычёркиваю тебя из того, что уже сделано, — сказал Черкасов.

— Знаю.

— Документы, показания, твоя работа останутся. Но новые разговоры с ним…

— Я понял, Глеб.

Черкасов замолчал.

Герман сел, положил перед собой блокнот и начал по пунктам передавать то, что не всегда помещалось в короткую запись. Где исходный документ, а где копия. Какой свидетель просит звонить после смены. Что ещё нужно уточнить по письму Антонины. Какие вопросы Кира задавала о передаче вещей.

Он не давал указаний, каким должен быть следующий ответ Власова. Только передавал основания вопросов и границы того, что уже известно. Черкасов слушал, иногда останавливал, делал пометки. Под конец Герман открыл страницу по Яне.

— Борису Леонидовичу обещали подготовить возможность услышать фрагмент записи. Только её слова про звонок. Он не хочет видеть изображение.

— Помню. Согласуем всё, что необходимо.

Ратников задержал палец на строке, затем убрал руку. Черкасов закрыл блокнот.

— Поезжай домой. Вызовут — приедешь. Сейчас тебе нужно лечиться.

Герман посмотрел на стол. Не осталось ни одной бумаги, ради которой требовалось бы сидеть здесь ещё час.

Он поднялся медленно, помогая себе здоровой рукой.
Климов тем временем сообщил обстоятельства собственного участия в событиях нападения. Вопросы его дальнейшей роли решались открыто. О новом эпизоде он давал сведения как очевидец, а заключение о состоянии Власова при нападении должны были готовить специалисты, не оказавшиеся внутри этой истории.

Работа по прежним эпизодам тоже не могла продолжаться так, будто ничего не произошло. Собранные документы, результаты обследований и наблюдения не исчезали, но состав экспертов и пределы участия каждого требовалось определить заново. Климов не спорил с этим.

Герман встретил его у выхода из учреждения, когда приехал забрать оставленные вещи. Врач стоял под навесом, держа папку в пакете от дождя.

— Тоже передаёте? — спросил Ратников.

— Часть материалов.

Они пошли к воротам.

— У меня всё время одна мысль, — сказал Герман. — Он добился. Теперь ни вы, ни я не можем делать то, что делали.

Климов остановился, пропуская машину, затем ответил:

— Он добился того, что несколько человек ранены. Остальное решаем мы.

Герман посмотрел на него.

— Новые специалисты изучат документы. Вы дадите показания. Коллеги продолжат расследование. Не отдавайте ему ещё и право считать себя единственным, от кого всё зависит.

Врач говорил без нажима, но Герман почувствовал, насколько точно тот назвал его собственную злость. Ратников не только боялся потерять контроль над делом. Он переживал уход как уступку Власову. Климов поправил пакет.

— Я тоже хотел бы остаться и закончить сам. Мне тоже придётся с этим справляться.

У ворот они разошлись. Врач поехал к Нине Сергеевне, Герман — в гостиницу, где его ждала Агния.
Перед отъездом пришли уточнённые сведения о состоянии первого раненого сотрудника. Опасный этап удалось пройти, хотя впереди оставались лечение и восстановление. Герман узнал его фамилию полностью, записал контакт, через коллег передал, что готов помочь, если потребуется. Он не стал приезжать без разрешения семьи.

В гостинице Агния собирала сумку. Его вещи уже лежали отдельно, чтобы можно было достать нужное, не перекладывая всё одной рукой. На столе стояла вода, рядом — документы из больницы и записанное время назначений. Герман сел возле окна.

— Я больше не веду эту часть работы.

Агния продолжала складывать рубашку.

— Глеб сказал?

— Мы обсудили.

Она отложила вещь и посмотрела на него.

— Ты хочешь, чтобы я сказала, что так лучше?

— Не знаю.

— Я рада, что ты поедешь домой. И понимаю, почему тебе сейчас от этого плохо.

Он кивнул.

Агния подошла, села рядом. Некоторое время они слушали шум дождя за окном.

— Я вчера представлял следующий допрос, — сказал Герман. — Как зайду. Что спрошу. И понял, что хочу не ответ получить.

— А чего?

Он посмотрел на перевязанную руку.

— Чтобы ему стало так же страшно.

Агния не отодвинулась и не попыталась сразу исправить сказанное.

— Ты кому-нибудь ещё это говорил?

— Нет.

— Хорошо, что сказал сейчас.

Герман долго молчал, потом поднял голову.

— Я всё равно должен буду свидетельствовать.

— Да.

— И слушать его.

— Да.

— Значит, надо научиться.

Агния взяла его здоровую руку. Он позволил удержать, не продолжая разговор о том, каким обязан быть.
Дома Вера сначала не подошла.

Стояла возле двери комнаты и смотрела на повязку. Вероника забрала у Агнии сумку, задала несколько практических вопросов и ушла освобождать место. Вера оставалась на пороге, будто ждала, когда взрослые закончат объяснять друг другу самое важное. Герман снял обувь и сел на низкую тумбу в прихожей.

— Иди сюда.

— Больно?

— Сейчас терпимо.

Она подошла, но не обняла. Рассматривала пальцы, выступавшие из повязки.

— Это тот человек?

— Да.

— Которого вы нашли?

— Его задержали раньше. Сейчас он напал на людей в больнице.

Вера подняла глаза.

— Значит, если нашли, ещё не всё?

Герман помолчал.

— Не всё.

Она кивнула, словно это подтверждало то, о чём давно подозревала.

— А ты опять поедешь?

— Сейчас останусь лечиться. Потом меня могут вызвать по делу.

— Я не спрашивала про дело.

Он посмотрел на неё.

Вера стояла, сжав руки в кулаки, и уже сердилась на то, что не может сказать правильно.

— Я спрашивала, опять тебя здесь не будет?

Агния остановилась у кухни, но не вмешалась.

Герман здоровой рукой подтянул к себе стул, чтобы девочка могла сесть рядом.

— Я буду дома столько, сколько смогу. И когда узнаю о поездке, скажу тебе заранее.

Вера отвернулась.

— Это ты всегда говоришь.

Он не стал требовать, чтобы она поняла работу, не рассказал о спасённой Миле и других людях, которые тоже ждали помощи. Девочка знала достаточно. Ей требовался не довод, объясняющий его отсутствие.

— Да, — сказал Герман. — И тебе от этого не легче.

Она опустила голову. Потом осторожно прижалась к нему со здоровой стороны, всё ещё стараясь не задеть руку.

— Я не хочу быть хорошей, когда ты уезжаешь.

Он обнял её.

— Не надо ради меня.

Вера постояла так недолго, затем отстранилась, посмотрела на повязку и спросила, можно ли принести подушку, чтобы удобнее положить руку.
Через несколько дней Герман вернулся к своей записи о нападении.

Брагин прислал вызов для уточнения отдельных обстоятельств. Предстояло приехать позже, когда позволят лечение и согласованные действия. Ратников заранее перечитал только собственные заметки, не пытаясь подгонять их под чужие показания.

На одном листе стояло: «Нина начала падать — движение руки — мокрый рукав». Всё остальное он дописал уже после, отмечая время и источник сведений.

Герман смотрел на три коротких записи и понимал, сколько места между ними занимает то, чего он не видел. Раньше подобные промежутки в рассказах потерпевших требовали от него терпения. Теперь требовали ещё и скромности. В дверь заглянула Вероника.

— Ты занят?

— Нет. Заходи.

Она принесла ящик, который закончила перед его возвращением. Петли наконец подошли, дверца закрывалась ровно. Девочка поставила его на стол, открыла и закрыла несколько раз, стараясь выглядеть равнодушной.

— Нормально?

Герман осмотрел крепления.

— Нормально. Хорошо сделала.

Она провела пальцем по одному краю.

— Здесь криво.

— Здесь немного. Но закрывается ровно.

Вероника кивнула, затем спросила, зачем он снова читает про больницу. Герман объяснил, что ему тоже нужно отвечать на вопросы и помнить точно.

— А если не помнишь?

— Так и говорить.

Она задумалась.

— Даже если из-за этого тебе не поверят?

Ратников посмотрел на лежавшие перед ним листы.

— Особенно тогда.

Вероника забрала ящик. У двери остановилась, хотела ещё что-то спросить, но передумала. Герман не удерживал её. Через несколько минут из соседней комнаты донёсся спор с Верой о том, кто имеет право класть внутрь свои вещи.

Он убрал записи в папку и вышел к ним.
В Перми Черкасов проводил очередной допрос без Ратникова.

Власов заметил отсутствие почти сразу. Повернул голову к двери, спросил, будет ли ещё кто-нибудь. Получив ответ, некоторое время молчал.

— Ратников отказался? — спросил он.

Черкасов уточнил, что имеется в виду.

— Со мной разговаривать.

— Состав участников определён. Готовы продолжить показания?

Егор посмотрел на защитника. В его лице промелькнуло что-то похожее на удовлетворение, но Черкасов не стал угадывать смысл. Открыл документы и вернулся к тому, ради чего был назначен разговор. Антонина. Письмо. Поездка на почту. События после возвращения.

Власов повторил изменённую последовательность. Ему предложили объяснить конкретные расхождения с документами и собственными прежними ответами. Он начал раздражаться, затем спросил, сколько раз собираются обсуждать одно и то же.

— Пока обстоятельства требуют уточнения, — ответил Черкасов.

На этот раз никто не уступил ему паузу только потому, что он привык видеть напротив другое лицо. Вопросы оставались точными. Документы лежали на своих местах. За стеной продолжалась работа людей, которых он не знал по именам.

После допроса Черкасов получил очередную часть материалов по Антонине и назначил проверку сведений, которые Власов снова попытался перенести на другой день.

Дело двигалось дальше.
Герман узнал об этом вечером из короткого разговора с Глебом. Тот не стал пересказывать допрос целиком и не просил руководить им по телефону. Сообщил, что работа продолжается, нужные проверки организованы, новых вопросов к Ратникову пока нет. После звонка Герман долго сидел в кресле.

В квартире пахло ужином. Агния разговаривала с кем-то на кухне, Вера искала зарядное устройство, Вероника требовала вернуть его, если найдётся. Всё это звучало слишком близко, чтобы спрятаться за привычное «мне надо закончить».

Он поднялся и пошёл помочь накрыть на стол. Одной рукой получалось медленно. Тарелка выскользнула, он поймал её у самого края, выругался. Вера засмеялась и тут же посмотрела на Агнию, проверяя, можно ли. Герман тоже улыбнулся.

— Неси ты. А я хлеб.

За ужином он несколько раз ловил себя на том, что прислушивается к телефону. Аппарат оставался тихим. Мир не разрушался оттого, что следующий вопрос Власову задавал другой следователь.

Позже, когда девочки разошлись по комнатам, Герман открыл письмо, которое начал писать раненому сотруднику. Несколько раз стирал первую фразу: благодарность звучала торжественно, пожелания выздоровления — пусто, рассказ о себе был не нужен. В конце написал просто, что находится дома, лечит руку, спрашивает о нём и готов приехать, когда тот захочет встречи. Прочитал и оставил как есть. Потом выключил настольную лампу. В дверях стояла Агния.

— Закончил?

— На сегодня.

Она подождала, пока он уберёт бумаги, и вместе с ним прошла в спальню. Герман лёг осторожно, устроил руку, услышал, как Агния закрывает окно. Несколько минут он ещё видел перед собой больничную дверь, но теперь рядом были шаги, которые он знал, и человек, которому мог сказать, что снова страшно. Он сказал. Агния легла рядом, не выключая маленький свет у кровати.




                Глава 7. Подписи.




   Первой из проекта заключения убрали фразу, которая выглядела самой простой. «В период совершения противоправных действий был психически здоров». Психиатр, проверявшая итоговый текст, положила перед коллегами лист с правкой и сказала, что такого вывода они не делали. У Власова выявили нарушения, требовавшие клинического описания. Их нельзя было вычеркнуть ради удобного противопоставления больного человека здоровому. Комиссии предстояло ответить на поставленные вопросы, обосновать ответы и оставить в документе всё, что действительно установлено, включая то, что не укладывалось в привычное представление о преступнике.

Обсуждение продолжалось несколько часов. Перед экспертами лежали медицинские документы, результаты обследований, сведения о жизни Егора, записи бесед, материалы по отдельным эпизодам. После нападения состав и задачи экспертизы уточнили. Климов передал необходимые сведения, но не участвовал в формировании выводов о событии, очевидцем которого сам стал. Его прежняя работа оставалась частью материала, который теперь оценивали другие специалисты.

— Он жалуется на страх, бессонницу, повторяющиеся образы, — сказала психолог. — По части этих жалоб имеются наблюдения сотрудников. Нельзя объявить всё выдумкой только потому, что он заинтересован в определённом результате.

— И нельзя перенести нынешнее состояние на пять лет назад, — ответил председатель комиссии.

Они возвращались к каждому периоду отдельно. К знакомству с Антониной, к событиям с Оксаной и Дарьей, к гибели Яны, к удержанию Милы. Рассматривали поведение до, во время и после; сопоставляли то, что Власов сообщал о себе, с независимыми сведениями. Некоторые его объяснения противоречили друг другу, некоторые подтверждались частично. В нескольких местах оставались пределы, за которые специалисты не имели права выходить.

На столе лежала расшифровка разговора, где Егор объяснял, почему не дал Антонине позвонить дочери: она могла сообщить, где находится.

В другой беседе он подробно описывал, как оценивал появление посторонних и менял действия. В третьей утверждал, что ничего не понимал и действовал будто под чужим управлением.

— Одного сокрытия недостаточно для вывода, — заметил один из психиатров.

— Одного и не будет, — ответил председатель. — Смотрите весь период. Что он воспринимал, как объяснял происходящее, какие решения принимал, от чего отказывался. И что из этого подтверждено.

Отдельно обсуждали выявленные личностные нарушения, сексуальные влечения и их связь с насилием. Приходилось различать фантазии, заявленные желания, сохранённые изображения и действия, которые удалось установить. Само название пугающего поступка не могло заменить исследование состояния человека.

К вечеру на столе осталось несколько страниц, требовавших окончательного согласования. Никто не ставил подпись потому, что устал или хотел скорее закончить. Заключение предстояло читать другим людям, задавать по нему вопросы, проверять обоснованность каждого существенного вывода. Когда последнюю правку внесли, председатель ещё раз вернулся к началу.

— Теперь ответы по эпизодам. Полностью.

И они прочли всё заново.
Власов получил возможность ознакомиться с заключением в присутствии защитника.

Черкасов наблюдал, как Егор перелистывает страницы. Обычно тот сначала искал конец документа, но на этот раз начал читать с описательной части. Несколько раз останавливался, подолгу смотрел в одну строку, возвращался назад. На полях защитник делал собственные пометки.

В заключении были подробно описаны выявленные нарушения и основания, по которым комиссия пришла к своим выводам. Они не позволяли назвать Власова человеком без психических проблем. Но по исследованным обстоятельствам не установили состояния, которое лишало бы его способности осознавать фактический характер и общественную опасность действий либо руководить ими. Отдельно были даны ответы о его нынешнем состоянии и возможности участия в производстве по делу. Егор дошёл до этой части и перестал переворачивать листы.

— Значит, ничего не нашли.

Черкасов не ответил вместо защитника и экспертов. Предложил указать, какие положения он хочет уточнить, какие замечания заявить и о чём просит ходатайствовать. Власов поднял глаза.

— Я говорил, что не мог остановиться.

Защитник попросил его прочесть соответствующий раздел целиком. Егор прочёл. Потом ткнул пальцем в страницу.

— Здесь написано, что мог.

В комнате было тихо. За окном с мокрого карниза падала вода, постукивая по металлическому отливу.

— Вы вправе поставить дополнительные вопросы, заявить ходатайство, — сказал защитник. — Давайте разберём, с чем именно не согласны и на каких основаниях.

Власов отвернулся от него.

— Они видели, что там было? Фотографии видели?

— В перечне исследованных материалов указано, с чем работала комиссия, — ответил Черкасов.

Егор снова раскрыл начало документа. Нашёл перечень, пробежал глазами, потом перевёл взгляд на свои руки. На одной костяшке после больничного нападения оставался свежий след.

— Нормальный человек такого не сделает, — произнёс он.

Черкасов видел, что Власов ждёт спора, в котором можно будет либо назвать себя больным, либо обвинить собеседника в жестокости. Он не стал вступать.

— Ваши возражения будут зафиксированы. Если необходим перерыв для разговора с защитником, скажите.

Егор долго молчал. Потом придвинул заключение к себе и попросил ещё времени для чтения.
Ни один из собранных томов не стал легче от появления этого документа.

Оставалось доказывать сами преступления, проверять причинную связь, последовательность действий, принадлежность предметов и изображений. По Яне защита оспаривала роль Власова в наступлении смерти, указывала на нападение Агеева и состояние, в котором женщина пришла к магазину. Это требовало ответа по существу, а не возмущения тем, что вопрос вообще поставлен.

Судебно-медицинские материалы изучали вместе с записью из гаража, показаниями Людмилы, сведениями о маршруте и объяснениями самого Егора. На записи Яна была жива, разговаривала, пыталась встать, просила связаться с отцом. Дальнейшие действия восстанавливали по другим данным. Обнаруженные повреждения, их характер и значение для смерти получили отдельную оценку. То, что произошло после смерти, описывали отдельно, не позволяя тяжести этих действий заслонить вопрос, как именно Яна погибла.

На отдельной встрече судебный медик разложил перед Черкасовым схему повреждений. Травмы лица, о которых рассказывала продавщица и которые были видны на первой записи, рассматривали отдельно от тяжёлого повреждения затылочной области. Последнее сопровождалось переломом костей черепа и повреждением головного мозга; именно его эксперт связывал с наступлением смерти. Назвать по одним останкам человека, нанёсшего удар, было невозможно, и врач повторил это прежде, чем следователь успел задать вопрос.

— Тогда что позволяет различить два нападения? — спросил Черкасов.

— Не моя фамилия под заключением. Вся последовательность. Я описываю повреждение и его значение. Где, когда и чьим действием оно причинено, устанавливается вместе с другими доказательствами.

В этой части значение имел второй, короткий фрагмент записи из гаража: на нём сохранялись начало нового нападения, падение Яны и удар тяжёлым инструментом по голове. Лицо мужчины было видно не всё время, но его появление, одежда, голос и непрерывность эпизода исследовали вместе с другими файлами. Запись не заменяла заключения о причине смерти; заключение не заменяло установления личности нападавшего. Теперь эти сведения можно было сопоставить. Следы в гараже и показания Власова о перемещении тела проверяли независимо. Черкасов внёс в таблицу отдельные ссылки, чтобы в обвинении нельзя было незаметно перескочить от крови на лице после Агеева к ответственности Власова за всё последующее.

По Антонине возможности исследования были уже. Сохранившиеся повреждения костей подтверждали тяжёлое насилие, однако эксперт не определял точный день смерти и не обещал восстановить всё по останкам. Власов описал удар инструментом по голове после попытки женщины добраться до выхода; расположение повреждения сопоставили с этим рассказом, изображениями и обстановкой места. Совпадение учитывали вместе с тем, что он сам указал ранее неизвестное захоронение и детали сокрытия. В заключении отдельно оставили пределы вывода. Их не собирались убирать ради более уверенной формулировки: суду предстояло оценить совокупность, а не получить от врача готовый ответ о виновности. Светличная принесла Черкасову сверку материалов поздно вечером.

— По этому фрагменту изображения не используем время из имени файла как время съёмки, — напомнила она. — В таблице это уже исправлено. Связь с местом и другими событиями обоснована иначе.

Черкасов проверил страницу.

— В окончательном тексте тоже поправлено?

— Да. Посмотри.

Они прошли по строкам. Где-то уточнили ссылку, где-то убрали повтор, один вывод вернули на дополнительную проверку. В кабинете пахло бумагой и остывшей едой. Светличная сняла очки, несколько секунд держала ладони на глазах, потом снова наклонилась к столу.

— Хочется уже отправить, — сказал Черкасов.

— Хочется.

Они не стали утешать друг друга тем, сколько сделано. Работы было достаточно, чтобы подтвердить это без слов, и достаточно, чтобы одна поспешная фраза ещё могла навредить.
Борису Леонидовичу предложили приехать в согласованный день.

Он знал, что будет происходить. Несколько раз уточнил, не включат ли изображение случайно, и каждый раз получал прямой ответ. С ним приехала родственница. В комнате присутствовала специалист, помогавшая организовать встречу с учётом его состояния. На столе стояли вода и коробка салфеток. Экран был выключен.

— Я могу в любой момент остановить? — спросил отец.

— Да.

Он кивнул и положил трость рядом со стулом. Долго устраивался, хотя положение было удобным с самого начала. Потом попросил включить.

Сначала послышался негромкий шорох. Борис Леонидович поднял голову, будто звук раздался у двери.

— Телефон можно?

Он сразу узнал дочь. Не по какому-нибудь особенному слову — по тому, как она выдохнула перед вопросом. Лицо мужчины изменилось, рука поднялась к груди и остановилась на пуговице. На записи прозвучал ответ Власова, затем Яна сказала:

— С вашего. Папе сказать.

Борис Леонидович закрыл глаза.

— Он ждёт. Я ненадолго.

Черкасов остановил воспроизведение в согласованном месте. Несколько секунд отец сидел неподвижно, потом медленно выпрямился.

— Это она.

Никто не потребовал от него подтверждать ещё что-либо. Он смотрел на выключенный экран.

— Я всё думал, может, не поняла, что я волнуюсь. Мы ведь разговаривали, а я опять начал про покупки. Она устала, могла рассердиться.

Голос у него стал глухим. Родственница положила ладонь на спинку стула, но не тронула его самого.

— Ещё раз, — попросил он.

Специалист уточнила, хочет ли он продолжить сейчас или сделать перерыв. Борис Леонидович посмотрел на неё с неожиданной твёрдостью.

— Сейчас. Только до того же места.

Второй раз он слушал, не закрывая глаз. На слове «папе» губы дрогнули, но он удержался. Когда запись закончилась, долго тёр ладонью колено.

— Спасибо, — сказал он наконец.

Черкасов хотел что-то ответить, но отец поднял руку.

— Не вам за это. Что дали услышать — за это спасибо.

Он сам потянулся к воде. Несколько капель пролилось на стол, и Борис Леонидович начал вытирать их салфеткой.

— Не нужно сейчас, — тихо сказала родственница.

— Я вижу.

Он всё-таки вытер. Аккуратно сложил мокрую салфетку, положил рядом и только после этого заплакал.

Не отводил лица, не пытался закончить быстрее, чтобы не задерживать людей. Сидел, прижав ладонь к глазам, а плечи тяжело вздрагивали. Черкасов остался на месте. Никакой следующей задачи, ради которой требовалось прервать этот плач, в комнате не было.
После встречи Борис Леонидович попросил уточнить, когда и как можно будет получить доступ к записи в дальнейшем. Ему разъяснили порядок и то, какие вопросы решаются отдельно. Он выслушал, записал, не стал требовать немедленной копии. У выхода остановился.

— Она до последнего думала, что человек поможет.

Черкасов кивнул.

— И я бы подумал, — сказал отец. — Кровь увидел, остановился, в больницу предлагает. Я бы тоже сел.

Он посмотрел на следователя так, будто впервые требовал не сведения, а обещание.

— Только не пишите, что она доверчивая была. Она помощь просила.

— Её действия отражены по установленным обстоятельствам, — ответил Черкасов, затем остановился и добавил проще: — Я понял, что вы имеете в виду.

Борис Леонидович забрал трость у родственницы и пошёл сам. Возле ступеней позволил взять себя под руку.

В машине он долго не пристёгивался, хотя уже держал ремень. Смотрел на стекло, в котором отражалось серое здание.

— Домой? — спросила родственница.

Он кивнул.

По дороге они остановились возле продуктового магазина. Борис Леонидович попросил купить хлеба. Обычного, какого брали раньше. Когда женщина вернулась, он принял пакет, поставил себе на колени и всю дорогу придерживал его ладонью.
Герман узнал о завершении основной части экспертизы от Черкасова, без пересказа клинических подробностей по телефону. Глеб сообщил только то, что имело отношение к предстоящим действиям и участию Ратникова: работа движется к следующему этапу, сроки уточняются, о вызовах известят.

Рука заживала медленнее, чем хотелось Герману. Он ходил на назначенные осмотры, выполнял рекомендации, раздражался на собственную неловкость. Письмо раненому сотруднику передали, ответ пришёл через коллег: тот благодарил, пока быстро уставал и просил встретиться позже. Герман перечитал короткое сообщение и убрал телефон.

Агния вернулась домой с продуктами. Он вышел в прихожую, взял лёгкий пакет, тяжёлый она не отдала. Не спорили: оба устали от того, сколько бытовых движений теперь требовало обсуждения. На кухне Агния спросила:

— Что Глеб говорит?

— Скоро завершат основные действия. Потом ознакомление, дальнейшие решения.

Она поставила покупки на стол.

— Ты ждёшь?

Герман сел.

— Очень.

— Чего именно?

Он ответил не сразу. В последние дни слишком часто ловил себя на том, что хочет перескочить через всё оставшееся и сразу услышать окончательное решение. Не читать очередное изменение показаний, не возвращаться к больнице, не ждать, когда близким погибших снова придётся произносить имена вслух.

— Чтобы больше не пришлось доказывать очевидное, — сказал он.

Агния закрыла холодильник и повернулась.

— Для тебя очевидное?

Герман посмотрел на неё, затем кивнул.

— Да. Знаю.

Она не стала развивать ответ, которого он и так ждал от себя. Достала доску, нож, начала готовить. Через несколько минут Герман встал мыть овощи. Вода шла тёплая, пальцы здоровой руки постепенно перестали быть холодными.

— Я каждый раз думаю, что уже научился ждать, — сказал он.

— А потом появляется что-нибудь, чего ты не можешь ускорить.

Он усмехнулся.

— И я становлюсь невыносимым?

Агния посмотрела на него.

— Иногда.

Он принял это без обиды. Даже стало легче: с ним разговаривали как с человеком, который может раздражать близких и исправлять это, а не как с раненым, которому временно разрешено всё.
Мила начала выходить из квартиры одна.

Сначала до лестничной площадки, потом во двор, позже — к небольшому магазину. Мать старалась не считать шаги вслух и не встречать её у окна, но Мила всё равно замечала движение занавески. В один из дней она вернулась сердитой.

— Я дошла, — сказала с порога. — Можно не проверять каждую минуту.

Мать замерла с чашкой в руке.

— Я не проверяла.

Мила посмотрела на окно. Женщина опустила глаза.

Они поссорились. Недолго, но по-настоящему: мать говорила, что боится, дочь требовала не превращать квартиру в ещё одно место, из которого нельзя выйти без объяснения. Потом обе замолчали, потому что каждая услышала в словах другой то, чего не хотела.

Мила ушла в свою комнату. Через некоторое время вернулась и села на кухне.

— Я понимаю, что ты боишься.

Мать кивнула.

— Но если я задержусь на десять минут, не надо сразу думать, что меня опять нет.

— Попробую.

Мила посмотрела на неё и впервые не стала требовать, чтобы та пообещала больше.

Вечером она написала Агнии. Сообщила, что сходила в магазин, ничего не купила и не знает, считается ли это выходом. Агния ответила, что они могут обсудить, что оказалось трудным, на следующей встрече. Не стала выставлять оценку.

Мила прочла и отложила телефон. Потом достала деньги из кармана, положила на стол и записала на листке то, что собиралась купить завтра.
Кира тем временем готовилась похоронить мать.

Не так, как представляла в первые дни. Ей казалось, что после подтверждения личности появится ясный порядок, который можно выполнить и закончить. Но каждое решение имело собственную тяжесть: фотография, место, надпись, кого позвать, кому придётся объяснять, почему нельзя проститься так, как люди привыкли.

Подруга помогала с организацией, не решая за неё. Иногда Кира соглашалась на первый предложенный вариант только потому, что больше не могла выбирать. Потом ночью писала: «Нет, я передумала». Утром они начинали заново.

Однажды она позвонила родственнице, которая несколько лет убеждала её смириться с добровольным отъездом Антонины. Сообщила дату и время. Женщина заплакала, начала просить прощения. Кира дослушала.

— Я позвонила пригласить тебя, — сказала она. — Сейчас не могу ещё и это.

Родственница замолчала.

После разговора Кира долго ходила по комнате. Ей казалось, что она стала жестокой, что мать не одобрила бы такого ответа. Потом подумала: откуда она знает, что одобрила бы Антонина? Пять лет она разговаривала с придуманной матерью, объяснявшей чужое письмо. Теперь хотелось вернуть живой женщине хотя бы право не быть удобной для всех. На надпись для памятника Кира согласилась быстро. Имя, даты.

Никаких слов о том, что Антонина наконец обрела покой. Дочь не могла знать, что бывает после смерти, и не хотела делать вид, будто знает. Ей было достаточно, что на этом месте больше не придётся писать «пропала без вести».
Когда Черкасов ещё раз встретился с Власовым, тот уже подготовил замечания к заключению экспертов.

Защитник помог оформить их так, чтобы каждый вопрос можно было рассмотреть. Егор настаивал, что часть его жалоб оценена неверно, просил дополнительной проверки, ссылался на состояние после задержания. Ходатайства приняли для разрешения. Затем разговор вернулся к действиям, совершённым задолго до больничного коридора.

— Вы сообщали, что после смерти Антонины не могли ясно мыслить, — сказал Черкасов. — Какие действия вы в таком состоянии совершили?

Власов начал перечислять. Уборка, перемещение предметов, сокрытие тела, поездки. Часть последовательности опять изменилась, и следователь уточнил основания. Егор раздражённо потребовал не возвращаться к датам.

— Почему они для вас сейчас не имеют значения?

— Прошло столько лет.

— Для восстановления событий имеют. Расскажите, чем объясняется расхождение.

Власов посмотрел на защитника.

— Я уже сказал всё, что мог.

Черкасов переложил лист.

— Тогда перейдём к письму.

Егор откинулся на спинку стула.

— Опять?

— Да.

Следователь прочёл его прежний ответ: письмо понадобилось, чтобы дочь перестала искать мать.

— Вы добились того, чего хотели?

Власов молчал.

— По вашим сведениям, Кира перестала искать?

— Не знаю.

— Что вы делали, чтобы выяснить?

— Ничего.

Черкасов посмотрел на запись изъятых материалов. Среди них находилась сохранённая публикация о поисках Антонины, сделанная значительно позже отправки письма. Власову её уже предъявляли, он признал, что видел объявление.

— Объясните тогда, зачем сохранили это.

Егор долго смотрел на лист.

— Хотел знать, что пишут.

— И знали, что дочь продолжает поиск?

Ответа пришлось ждать.

— Да.

Черкасов зафиксировал его и продолжил. Вопросы не исчезали оттого, что Власов устал слышать имя женщины. Защитник мог возражать, подзащитный — отказываться от ответа, следователь обязан был учитывать и то и другое. Но письмо больше не возвращалось в дело как единственное объяснение её исчезновения.
В конце недели Герман получил уведомление о предстоящем ознакомлении с материалами в пределах предоставленных ему прав. Дату ещё согласовывали с учётом лечения и объёма работы.

Он прочёл документ за кухонным столом. На этот раз перед ним лежала не папка, которой он распоряжался, и не список задач для группы. Ему предстояло знакомиться с тем, что собрали другие, заявлять замечания, отвечать за точность собственных слов.

Из комнаты пришла Вера с учебником. Положила перед ним раскрытый разворот и села рядом, не спрашивая, занят ли он. Герман убрал уведомление.

Они разобрали задачу, потом ещё одну. Девочка торопилась, пропустила действие, рассердилась на замечание и закрыла учебник.

— Я же правильно в конце получила.

— Давай посмотрим, как.

Она вздохнула, снова открыла страницу и стала объяснять. В середине остановилась сама.

— Вот здесь.

Герман кивнул.

Вера исправила запись, подвинула тетрадь, дождалась, пока он проверит. Затем посмотрела на убранный лист.

— Тебя опять вызывают?

— Да. Нужно будет поехать.

Она молча провела пальцем по краю учебника.

— Ненадолго?

— Срок ещё не знаю. Как только договоримся, скажу.

Вера не обрадовалась, но осталась сидеть. Потом придвинулась ближе, положила голову ему на плечо со здоровой стороны и несколько минут ничего не говорила.

Герман смотрел на раскрытую тетрадь. В ней были исправления, зачёркнутые цифры, маленький рисунок на полях. Всё можно было разобрать, переписать, начать ещё раз.

В другой папке его ждали события, для которых такой возможности уже не существовало.

Он не стал брать телефон, когда тот завибрировал на подоконнике. Сначала дождался, пока Вера сама поднимет голову, соберёт книги и уйдёт к себе. Только потом открыл сообщение от Черкасова.

Работа по делу продолжалась. Предстояли решения по ходатайствам, завершение необходимых действий, ознакомление участников, проверка того, что ещё требовало ответа. До суда оставался путь, который нельзя было пройти одним сильным признанием или одним заключением. Герман написал, что уведомление получил и приедет в согласованный день.

Затем позвал Агнию, которая была в соседней комнате. Она вышла, села рядом. Он положил перед ней документ и рассказал, что предстоит.

На этот раз они начали с того, как будут жить в эти дни: кто останется с девочками, сколько времени займёт дорога, когда он должен вернуться к врачу. Дело больше не заполняло собой весь разговор. Письма, записи и подписи оставались необходимыми. Но теперь Герман лучше понимал, ради чего им требовалось дойти до конца.




                Глава 8. Лицом к нему.




   Оксана попросила убрать фотографию прежде, чем сотрудница успела положить её на стол.

— Я знаю, что там. Можно сначала текст?

Сотрудница закрыла изображение чистым листом, уточнила, с какой частью материалов Оксана хочет ознакомиться, и придвинула документы. Рядом лежали её медицинские бумаги, показания брата, описание футболки, которую он сохранил почти два года. Всё, что раньше существовало в разных местах и не складывалось для неё в одну историю, теперь находилось в нескольких томах.

Оксана читала медленно. Иногда возвращалась на страницу назад, иногда спрашивала значение слова. Сотрудница отвечала или отмечала вопрос для следователя, если требовалось его участие. Никто не торопил её закончить.

Брат ждал за дверью. Войти вместе с ним она не захотела: знала, на каком месте он перестанет слушать и начнёт ходить по комнате, сжимая кулаки. Сегодня ей нужно было самой добраться до конца, не удерживая ещё и его.

В описании повреждений Оксана задержалась над одной строкой. Прочла её несколько раз, затем положила ладонь на плечо поверх одежды.

— Здесь всё правильно, — сказала она. — Только я тогда врачу про падение говорила. Не хочу, чтобы это потерялось.

— Ваше объяснение изменения показаний тоже находится в материалах.

Оксана кивнула и стала искать нужную страницу. Нашла, прочла собственные слова о страхе, об угрозах брату, о стыде после возвращений к Власову. На бумаге они выглядели спокойнее, чем произносились. Это было даже неприятно: получалось, будто она уже тогда понимала всё так же ясно, как сейчас.

— Я не сразу могла это объяснить, — произнесла она.

Сотрудница подняла глаза.

— Если хотите что-то дополнить, отметим.

Оксана покачала головой.

— Там есть. Просто я читаю и сама себе кажусь другой.

К концу встречи она всё-таки согласилась посмотреть часть изображений, необходимых для уточнения. Договорились, какие именно предъявят. Когда чистый лист убрали, Оксана отвела взгляд, потом заставила себя вернуться к снимку. На нём была её футболка.

Она узнала растянувшийся ворот, маленькое пятно возле нижнего шва, неровную строчку возле бокового шва. Брат принёс её следствию в пакете, куда убрал после той ночи. Вещь была вывернута, ткань слиплась на повреждённом участке. Оксана смотрела долго.

— Он сказал, новую купит, — произнесла она.

Сотрудница не перебивала.

— Когда вёз домой. Я сидела, руку к себе прижимала, а он сказал, что футболку испортил. Купит такую же.

Она закрыла глаза, переждала и попросила продолжить чтение.
Герман знакомился с материалами о нападении отдельно.

Часть произошедшего сохранилась на записях. Часть восстанавливали по показаниям, следам, медицинским документам. Камеры не давали возможности увидеть всё: люди закрывали друг друга, события происходили на границе обзора, отдельные движения занимали доли секунды.

В одном из объяснений Власов утверждал, что Ратников сам бросился на него и тем вызвал ранение.

Герман прочёл, откинулся на спинку стула и несколько секунд смотрел перед собой. Рана уже закрылась, но рука быстро уставала, пальцы порой становились неловкими. В больничных документах были даты, описание повреждения, проведённое лечение. В его памяти — падающая женщина и необходимость не дать ей удариться лицом о стол. Теперь всё это требовалось читать рядом с объяснением человека, державшего оружие.

Он не стал спорить вслух с отсутствующим Власовым. Выписал, какие обстоятельства считает нужным уточнить, указал на собственные прежние показания, отдельно отметил то, чего не видел. Когда дошёл до слов Нины Сергеевны, остановился.

В её рассказе было больше, чем он мог услышать из коридора. До появления Ратникова Власов уже требовал открыть дверь, отойти, позвать другого сотрудника. Женщина пыталась разговаривать с ним, пока он не схватил её. Она описывала давление руки, боль, страх пошевелиться. В одном месте было записано, что она не поняла, кто именно подхватил её при падении. Герман провёл пальцем по краю страницы.

Она не должна была помнить его. В ту секунду ей нужно было выжить.

Брагин принял замечания и ходатайства, уточнил несколько пунктов. Разговор занял меньше времени, чем ожидал Герман. Он заранее готовился защищать каждый свой шаг, но следователю требовалась точность, а не уверенная речь коллеги.

— По этому движению вы по-прежнему не можете сказать, куда был направлен предмет? — спросил Брагин.

— Не могу. Я видел руку, потом почувствовал удар.

Ответ записали без попытки сделать его удобнее.

Перед уходом Герман ещё раз просмотрел последнюю страницу. Подписал не сразу: заметил неточность в обозначении места, попросил исправить. Дождался, перечитал и поставил подпись.

На улице он несколько минут стоял возле машины. Раньше после таких встреч всегда оставалось ещё одно действие, которое можно выполнить самому: позвонить, проверить, задать вопрос. Сейчас всё, что от него требовалось, было сделано. Он набрал Агнию.

— Закончил.

— Как рука?

— Нормально.

— А ты?

Герман посмотрел на стеклянные двери здания.

— Злюсь.

— Понимаю.

Этого оказалось достаточно, чтобы не искать немедленно нового дела, в котором можно было спрятать злость.
Подготовка к суду заняла время. До направления материалов в суд дела о прежних преступлениях Власова и больничном нападении соединили в одно производство; материалы, собранные Брагиным, вошли в общее дело.

Разрешали заявленные ходатайства, проверяли дополнительные сведения, уточняли обвинение. Некоторые выводы получали более точную формулировку, от части предположений отказались: их не удалось подтвердить в необходимой степени. В деле оставалось достаточно установленного, чтобы не удерживать сомнительное ради числа эпизодов или тяжести общего впечатления.

Черкасов возвращал материалы на доработку без удовольствия, но и без попытки закрыть слабое место чужой подписью. Светличная сверяла приложения, источники, обозначения. За месяцы работы они выучили отдельные страницы почти наизусть, и именно поэтому заставляли себя проверять их заново: знакомство с текстом легко создавало ощущение, что в нём уже нечего пропустить.

Власов менял позицию. Одни действия признавал, другие отрицал, по некоторым отказывался отвечать. Защитник оспаривал выводы, ставил вопросы экспертам, указывал на противоречия. Следствие отвечало документами и результатами проверок там, где они имелись. Не всё, что хотел узнать Герман, получило окончательный ответ. Но право Власова защищаться не могло зависеть от того, насколько страшными были фотографии в деле.

К началу судебного рассмотрения Ратников уже не носил повязку. На предплечье остался неровный рубец, иногда тянуло при движении. Нина Сергеевна продолжала восстанавливаться. Первый раненый сотрудник после долгого лечения смог вернуться домой, хотя о прежней службе врачи пока говорили осторожно.

Туманов находился в местах лишения свободы. Его дело больше не определяло порядок работы по Власову. Сходство отдельных поступков, попытки воспользоваться известностью чужого преступления, знакомства между людьми — всё получило свою проверку. Не требовалось соединять их в одну организацию, чтобы объяснить, как Яна оказалась между несколькими людьми, каждый из которых сделал с ней то, за что отвечал сам.
Дарья узнала дату заседания утром перед занятиями.

Дочитала сообщение, убрала телефон и пошла в класс. Ученица уже сидела за инструментом, пыталась сыграть трудный переход и сердилась, когда пальцы снова сбивались. Дарья попросила начать медленнее, послушала, показала движение. Сорок минут говорила о музыке, исправляла положение руки, хвалила за то, что получилось. После урока закрыла дверь и села на стул возле стены.

Она могла работать. Могла обсуждать с родителями расписание, покупать продукты, ехать в переполненном автобусе. Но мысль, что снова увидит Власова, сразу возвращала тело к старой готовности: не поворачивайся спиной, следи за руками, не зли. Дома она рассказала Соне. Дочь выслушала, спросила, когда нужно ехать.

— Я с тобой.

— Там может быть долго.

— Возьму книгу.

Дарья хотела сказать, что речь не об ожидании. Соня поняла раньше, чем мать нашла слова.

— Я не буду просить рассказывать, если ты не захочешь. Просто подожду рядом.

Дарья смотрела на неё и вспоминала девочку, которую пыталась уберечь от записей Власова. Теперь перед ней стоял взрослый человек, имевший собственное решение. Принять помощь оказалось трудно именно потому, что прежде она столько сил потратила, скрывая причину, по которой эта помощь была нужна.

— Хорошо, — сказала Дарья. — Только мы заранее договоримся, что тебе можно узнать от меня, а что я пока не хочу обсуждать.

Соня кивнула.

Вечером они вместе выбрали одежду. Дочь не предложила надеть что-нибудь «для уверенности». Просто достала жакет, проверила, нет ли пятна, и повесила возле шкафа, чтобы утром не искать.
В первое заседание Герман приехал заранее.

Он не был здесь руководителем группы и не собирался занимать это место по привычке. Документы предъявил вместе с остальными, прошёл проверку, дождался, пока уточнят порядок участия. В коридоре было душно. Люди снимали верхнюю одежду, держали папки на коленях, выходили к окну и возвращались, боясь пропустить вызов.

Кира сидела рядом с подругой. Увидела Германа, встала, потом словно передумала подходить. Он сам поздоровался, спросил, всё ли необходимое ей объяснили.

— Да. Только я всё равно не понимаю, как это будет, пока не начнётся.

— Так бывает.

Она посмотрела на его руку.

— Уже лучше?

— Лучше.

Кира кивнула и снова села. В руках у неё была тонкая папка. Копии письма сверху не было.

Чуть дальше Борис Леонидович разговаривал с родственницей. Трость прислонил к скамье, ладонями придерживал колени. Когда Герман подошёл, он поднял голову.

— Я не думал, что он такой будет.

Ратников понял, что отца уже успели провести мимо места, где находился Власов.

— Каким представляли?

Борис Леонидович пожал плечами.

— Не знаю. Другим.

Егор выглядел постаревшим. Волосы отросли, лицо стало бледнее, движения — сдержаннее. В нём не появилось внешней приметы, по которой отец Яны мог бы задним числом предупредить дочь: вот от этого человека нужно держаться подальше. Герман сел рядом ненадолго.

— Если станет тяжело, скажите сопровождающему сотруднику. Не нужно терпеть до конца заседания любой ценой.

Борис Леонидович посмотрел на него.

— Я не из упрямства пришёл.

— Я знаю.

— Хочу услышать, что ему скажут.

Ратников кивнул и больше не убеждал.
До начала исследования материалов решили вопросы, связанные с защитой частной жизни потерпевших и порядком рассмотрения отдельных частей дела. Некоторые сведения не должны были становиться достоянием случайных слушателей лишь потому, что суду предстояло их изучить.

Оксана слушала разъяснения внимательно. Уточнила, кто будет присутствовать при исследовании изображений, как можно заявить просьбу о перерыве, что делать, если не сможет продолжать ответ.

Брат сидел рядом, пока это допускал порядок. Он почти не смотрел на Власова. Сосредоточился на руках сестры: когда она начинала мять край платка, тихо придвигал воду. Не спрашивал, зачем она снова смотрит в сторону подсудимого. Не требовал держаться. Перед входом Оксана сказала ему:

— Если я остановлюсь, не начинай за меня.

Он нахмурился.

— Я и не…

— Я знаю, что ты хочешь помочь. Просто дай самой.

Брат долго смотрел на неё, потом кивнул.

Власов увидел Оксану, когда она вошла. Несколько секунд не отводил глаз, затем повернулся к защитнику и что-то сказал. Тот ответил негромко и положил перед собой документы.

Никакой узнаваемой для неё улыбки не было. Егор не пытался показать, что всё ещё понимает её лучше остальных. Но Оксана всё равно почувствовала, как привычно напряглись плечи. Тело не успело принять, что теперь расстоянием между ними распоряжается не он.

Она выбрала взглядом точку возле судейского стола и старалась возвращаться к ней.
Когда Власову предложили выразить отношение к предъявленному обвинению, он говорил долго.

Признал часть действий, не согласился с другими, вновь заявил, что в некоторых эпизодах хотел помочь. Объяснял сокрытие страхом, ссылался на состояние, просил учитывать то, чего, по его мнению, не поняли эксперты. О гибели Яны говорил иначе, чем об Антонине; о сохранившихся материалах — иначе, чем о насилии над живыми женщинами. Прокурор делал записи. Защитник следил за текстом, иногда уточнял позицию подзащитного.

Евгения находилась в здании, ожидая своего участия. Герман встретил её в коридоре позже. Она была без привычной сумки с одеждой для мужа, с небольшой папкой и паспортом в руках.

— Он знает, что я здесь? — спросила она.

— Думаю, порядок участия ему известен.

Евгения кивнула.

— Я всё время готовлюсь, что он посмотрит. И я опять начну объяснять ему лицом, что со мной происходит.

Она сказала это почти сердито, потом усмехнулась.

— Двадцать слов могу не произнести, а он всё равно решит, что понял.

Герман не предложил ей способ не бояться. Уточнил, знает ли она, к кому обратиться, если потребуется помощь, и получил ответ. Перед тем как разойтись, Евгения спросила:

— Мне можно сказать и то хорошее, что было?

— Нужно говорить правду о том, о чём спрашивают.

Она посмотрела на него с облегчением.

Ей по-прежнему казалось, что признать заботу мужа — значит предать других женщин. И что, отказавшись от прожитых лет, она предаст собственную память. Теперь ей предстояло рассказать о человеке, который мог помогать ей и причинять страдания другим, не упрощая его ради чужого удобства.
Оксану начали слушать не в первый день.

За время ожидания она несколько раз хотела попросить перенести её участие. Накануне почти не спала, утром не смогла позавтракать. Брат купил чай и булочку, поставил рядом, не уговаривая есть. В машине они ехали молча. Перед началом она попросила дать ей несколько минут. Разрешили.

Оксана сидела, держа ноги вместе, и смотрела на край стола. Вопрос о знакомстве с Власовым был простым. Она отвечала на него уже много раз. Но теперь человек, о котором требовалось рассказывать, находился в том же зале.

— Он приехал по работе, — начала она.

Голос прозвучал слишком тихо. Её попросили говорить немного громче. Оксана подняла голову и повторила.

Рассказала о знакомстве, сообщениях, встречах. Не скрыла, что доверяла ему, принимала помощь, возвращалась после ссор. На одном из вопросов посмотрела на защитника и сказала:

— Я понимаю, зачем вы спрашиваете. Отвечу.

Тот уточнял обстоятельства, важные для позиции защиты: кто предложил встречу, знала ли Оксана адрес, могла ли заранее сообщить близким, где находится. Она отвечала. Иногда не помнила точного времени, просила обратиться к документам, отделяла собственное воспоминание от того, что восстановила позже. Потом дошли до нападения. Оксана замолчала посреди фразы. Пальцы поднялись к плечу, задержались у ворота. Власов смотрел на неё. Она заметила это и несколько секунд не могла продолжить.

— Мне нужно немного помолчать, — произнесла она.

В зале подождали.

Герман в это время находился в коридоре, ожидая предусмотренного порядка своего участия. Он не слышал её рассказа. Видел только брата Оксаны, который встал со скамьи, прошёл к окну и остановился, упершись ладонями в подоконник. Мужчина долго стоял так, потом вернулся и сел, не задавая Ратникову вопросов. Внутри Оксана выпила воды.

— Можно дальше.

Она рассказала, как просила прекратить, как соглашалась показать телефон, лишь бы он перестал причинять боль. Не пыталась сделать себя смелее, чем была. Произнесла, что боялась и старалась угадать, какие слова помогут. На вопрос, почему не сразу сообщила правду врачу, ответила:

— Потому что он знал, где живёт мой брат.

Её попросили пояснить, чем был вызван страх. Оксана назвала сообщения, угрозы, обстоятельства после нападения. Сведения проверялись, документы находились в деле, но сейчас она впервые произносила всё это при Власове, не ожидая его разрешения закончить фразу. Егор опустил голову.

Она не заметила. Смотрела на человека, задававшего следующий вопрос.
После заседания Оксана долго не выходила.

Брат ждал возле двери, успел снять и снова надеть куртку. Когда она появилась, сразу взял сумку, но обнимать не стал. Оксана постояла рядом, потом сама придвинулась и положила лоб ему на плечо.

— Я всё сказала, — произнесла она.

— Я рядом.

— Не всё вообще. На сегодня.

— Я понял.

Герман отошёл, давая им место. В конце коридора Кира разговаривала с подругой. Борис Леонидович медленно складывал документы в пакет. Сотрудник напоминал кому-то время следующего вызова.

Ничего окончательного в этот день не произошло. Приговора ещё не было, впереди оставались другие показания, исследования, вопросы, на которые защита имела право получить ответ. Оксана могла ночью снова услышать в памяти голос Власова и пожалеть, что не сказала чего-нибудь иначе. Но сегодня она произнесла свой рассказ до конца.

В машине брат спросил, отвезти ли её сразу в гостиницу. Оксана некоторое время смотрела перед собой, затем попросила заехать поесть. Он кивнул, завёл двигатель и только после этого вытер ладонью лицо.

— Ты чего? — спросила она.

Он попытался улыбнуться.

— Всё думал, что если увижу его, не выдержу.

Оксана посмотрела на брата.

— А я думала, если заговорю, он меня остановит.

Они помолчали. Потом брат спросил, куда ехать. Она назвала кафе возле гостиницы, где они уже бывали. Обычное место, в котором знала меню и могла выбрать стол спиной к стене, не объясняя почему.

На повороте телефон в её сумке завибрировал. Оксана вздрогнула, достала, посмотрела на экран. Коллега спрашивала, когда она вернётся и нужно ли придержать для неё несколько рабочих дней. Оксана начала отвечать, стёрла написанное и набрала заново: «Пока не знаю точно. Но вернусь». Она перечитала сообщение, отправила и убрала телефон. Брат не спросил, кто писал. Остановил машину возле кафе, вышел и подождал, пока сестра сама откроет дверь.




                Глава 9. До последнего слова.




   Дарья попросила закрыть дверь прежде, чем начался разговор о записи. Не потому, что в зале находился Власов. Он уже сидел на своём месте, просматривал какие-то листы, временами наклонялся к защитнику. Дарья боялась коридора. Ей казалось, что достаточно одному человеку остановиться возле входа, услышать несколько слов, и всё, от чего она годами оберегала дочь, разойдётся дальше без её участия.

Вопросы о порядке исследования чувствительных материалов были решены заранее. Ей ещё раз объяснили, кто присутствует и почему. Дарья выслушала, поправила рукав и сказала, что готова.

Соня ждала снаружи. Мать сама попросила об этом и утром испугалась, что дочь обидится. Та только уточнила, в каком месте коридора лучше остаться, чтобы её можно было быстро найти.

Первые вопросы касались знакомства с Власовым. Дарья отвечала ровно. Называла время, обстоятельства, поясняла, что узнала позднее, а что знала тогда. Когда дошли до нападения, голос стал тише, но она не остановилась. Защитник спросил об изменении прежних объяснений. Дарья посмотрела на него.

— Я тогда сказала неправду.

В зале было слышно, как секретарь печатает.

— По какой причине?

— Он угрожал показать запись моей дочери. И людям, с которыми я работала.

Её попросили рассказать, в чём именно состояли угрозы, как поступали сообщения, сохранилось ли что-нибудь. Документы находились в деле, но ответы требовалось услышать от неё. Дарья называла то, что помнила, просила обратиться к материалам, когда не могла уверенно восстановить дату. Не соглашалась с предположением только потому, что оно звучало убедительно.

— Вы опасались за свою репутацию? — уточнил защитник.

Она несколько секунд молчала.

Вопрос был связан с её прежними решениями, и Дарья понимала это. Но само слово прозвучало так, будто речь шла о неприятной сплетне, которую она предпочла скрыть.

— Я опасалась, что дочь увидит, как со мной обращались, — ответила она. — Что ей это принесут другие люди. И она останется с ними одна, без меня, когда начнут показывать.

Власов поднял голову.

— Я ей не…

Председательствующий остановил его, разъяснил порядок. Егор отвернулся к защитнику.

Дарья продолжала смотреть перед собой. Сердце колотилось так сильно, что она слышала удары в ушах. Прежде его голос всегда требовал немедленного ответа. Нужно было объяснить, успокоить, согласиться или хотя бы показать, что слушаешь. Сейчас он заговорил, и другой человек потребовал от него замолчать. Она смогла сделать следующий вдох.

— Я не хотела, чтобы она знала, — сказала Дарья. — Поэтому и молчала. Но это не значит, что ничего не было.

После перерыва исследовали необходимые материалы. Не всё воспроизводили целиком, не каждое изображение требовало предъявления ей снова. Дарья отвечала на вопросы, подтверждала своё узнавание там, где могла, и один раз попросила не включать следующий фрагмент, пока она не выйдет. Просьбу обсудили и решили в установленном порядке.

Она вышла в коридор, увидела Соню и остановилась. Дочь поднялась со скамьи, но не подошла сразу.

— Можно? — спросила она, протягивая руки.

Дарья кивнула.

Они обнялись возле стены, мешая людям проходить. Потом дочь взяла мать за локоть и отвела к окну, где было свободнее. Ничего не спрашивала. Держала рядом открытую бутылку воды, пока Дарья не смогла пить, не стуча зубами о край.
Герман давал показания в другой день.

В зале он заметил Киру, Бориса Леонидовича, родственников раненых сотрудников. Нина Сергеевна присутствовала лишь на той части, которая относилась к её участию; долго сидеть ей ещё было трудно. Ратников не пытался искать глазами каждого. Назвал необходимые сведения, выслушал разъяснения и начал отвечать.

О работе по прежним эпизодам говорил по документам и собственной памяти, не присваивая действий коллег. Где он участвовал, что получил от других, как фиксировались сведения. Затем перешли к нападению. Защитник спрашивал подробно.

В какой момент Герман увидел оружие. Где находился сам. Какие слова слышал до того, как вступил в разговор. Почему оказался в комнате, если первоначально оставался за её пределами.

— Женщина начала падать, — ответил Ратников. — Я увидел, что она может удариться о край стола.

— Вы заранее приняли решение войти?

— Нет. До этого оставался снаружи.

— Можете точно описать движение руки подсудимого, которым вам причинено повреждение?

Герман выдержал паузу.

— Я видел движение в мою сторону, затем почувствовал удар. Сам момент соприкосновения не видел.

— Следовательно, вы не можете утверждать, что удар был направлен именно в ваше предплечье?

— Не могу определить, в какую точку он целился. Могу сообщить, где находился я, что делал и какое повреждение получил.

Власов смотрел на него.

Герман чувствовал этот взгляд и всё равно отвечал на заданный вопрос. Ему не требовалось добавлять уверенности там, где её не было. Достаточно было вспомнить, сколько раз он сам слушал людей, которые старались говорить без сомнений, потому что боялись: иначе им не поверят.

Потом исследовали записи, уточняли расположение участников, обращались к медицинским документам. На экране Герман увидел себя со стороны: согнувшегося, с напряжённым лицом, без всякой возможности выглядеть спокойным и собранным. Он почти не узнавал собственных движений. В памяти всё происходило быстрее; на записи несколько секунд длились мучительно долго.

Когда прозвучал вопрос о личном отношении к Власову после ранения, Герман ответил не сразу.

— Я злюсь на него, — сказал он. — Это не даёт мне права менять то, что видел.

Он заметил, как Борис Леонидович медленно кивнул, но не стал смотреть в его сторону. Дождался следующего вопроса.

После завершения показаний Герман сел на отведённое место. Здоровая рука затекла: всё это время он незаметно сжимал пальцы. Разжал их, положил ладонь на колено и только тогда понял, насколько устал.
Мила участвовала в рассмотрении с учётом состояния и согласованного порядка. Её лицо на экране было видно хорошо. Позади находилась светлая стена, рядом — человек, помогавший обеспечить связь и необходимые условия. Она несколько раз уточнила, слышит ли её Власов. Ей ответили. Мила опустила глаза, затем снова посмотрела в камеру.

Рассказывала не так, как Дарья. Часто останавливалась, возвращалась к уже названному, просила повторить вопрос. На отдельные подробности отвечала неожиданно точно: положение задвижки, звук шагов, место, куда он ставил еду. Время восстанавливала хуже. Она пыталась считать дни, потом сбилась, после чего отмечала уже не даты, а события — принесённые вещи, разговоры, периоды, когда он не появлялся.

— Вы могли самостоятельно покинуть помещение? — спросил прокурор.

— Нет.

— Предпринимали попытки?

Она кивнула и начала описывать повреждения двери, снятую с мебели пластину, стук, после которого ждала ответа.

Ратников слушал, глядя на край стола. Он помнил эти предметы в комнате, видел содранную краску, маленькие порции еды. Теперь Мила возвращала каждому его назначение. Это были вещи, которыми она пыталась прожить следующий день и выбраться, а не просто объекты, аккуратно внесённые в протокол.

— Почему вы не кричали, когда слышали людей снаружи? — спросили её об одном из прежних периодов.

— Кричала.

Она подняла голову.

— Не каждый раз могла. Но кричала.

Уточнили, что именно слышала и почему считала, что за стеной находятся люди. Мила объяснила. Не смогла уверенно назвать число голосов, не узнала никого по записи, которую ей предъявляли в ходе расследования. На этом не настаивала. Защитник спросил, чем она питалась после последнего ухода Власова.

Мила ответила, перечислила сохранившееся. Сказала о воде. Потом замолчала так надолго, что связь проверили.

— Я здесь, — произнесла она.

— Нужен перерыв?

— Нет. Только я не хочу опять объяснять, почему не умерла. Я сама не знаю.

В зале стало тихо.

Вопрос имел значение для проверки обстоятельств и продолжительности удержания. Ей это разъяснили без требования переживать его спокойнее. Мила выслушала и дополнила то, что могла.

Власов всё это время сидел, наклонив голову. Когда на экране возникла короткая заминка, поднял глаза, словно ждал, что связь оборвётся. Она восстановилась. Мила попросила добавить несколько слов.

— Когда дверь открыли, я не сразу поверила. Думала, он вернулся и привёл кого-нибудь.

Герман посмотрел на экран.

— Я поэтому спрашивала. Не потому, что не слышала, как мне говорят, что полиция.

Её пояснение зафиксировали.

После завершения участия экран погас. В зале остались люди, которым предстояло дальше говорить о том, что для неё не закончилось ни спасением, ни больничной выпиской.
Экспертов слушали долго.

Председатель комиссии отвечал спокойно, иногда просил обратиться к определённой странице, чтобы не пересказывать вывод приблизительно. Рядом находились другие специалисты, участвовавшие в исследовании. Климов в этой части не выступал от имени комиссии: его роль после нападения была иной, и суду это разъяснили. Прокурор предложил изложить основные результаты.

Врач назвал выявленное расстройство личности с выраженными диссоциальными чертами и расстройство сексуального предпочтения, при котором возбуждение было связано с причинением страдания и подчинением другого человека. Он объяснил, какие устойчивые проявления позволили комиссии прийти к этим выводам: история отношений и поведения, повторяемость переживаний, сведения обследования и независимые материалы. Уточнил, что жестокость отдельного поступка сама по себе такого диагноза не устанавливает. Отдельно остановился на том, что исследовалось ретроспективно по материалам, а что специалисты наблюдали непосредственно. Не говорил, будто человек с такими особенностями обязательно совершает преступления, и не выводил каждое действие из одного диагноза.

Вопрос о способности осознавать происходящее и руководить собой повторили применительно к отдельным эпизодам. Ответ был определённым. Защитник раскрыл заключение на странице с описанием нарушений сексуального предпочтения.

— Вы указываете на стойкий характер влечения. Могло ли оно переживаться как трудно преодолимое?

— Могло.

— В таком случае на каком основании комиссия пришла к выводу о сохранности способности руководить действиями?

Эксперт не стал ограничиваться фразой из заключения.

— Сила побуждения и утрата способности управлять поведением не устанавливаются как одно и то же. Мы оценивали клиническое состояние, развитие нарушений, рассказы подэкспертного, сведения из других источников и поведение в конкретных обстоятельствах.

Он привёл примеры, содержащиеся в материалах. Власов мог отложить встречу, прекратить начатое, изменить маршрут, отказаться от действия при появлении посторонних. Выбирал, что сообщить близким женщины, что скрыть, какую версию предложить после. Но врач сразу уточнил, что ни один из этих признаков сам по себе не заменяет всей оценки.

— Люди с тяжёлыми психическими расстройствами тоже могут планировать и скрывать действия? — спросил защитник.

— Могут. Поэтому одного планирования для нашего вывода было бы недостаточно.

Они вернулись к наблюдениям, документам, состоянию Власова в разные периоды. Разбирали его жалобы на голоса, провалы памяти, ощущение чужого управления. Часть переживаний относилась ко времени после задержания и не могла автоматически объяснить более ранние события. По другим комиссия не получила достаточных данных, подтверждающих то состояние, которое он описывал.

Герман слушал внимательно. Впервые выводы, которых он ждал так долго, звучали не для него и не в рабочем кабинете. Их проверяли вопросами человека, имевшего основания искать слабые места.

— Может ли расстройство требовать помощи и при этом не исключать ответственности? — спросил прокурор после завершения этой части.

— Да. Необходимость помощи оценивается отдельно. Наш вывод не означает, что у подэкспертного отсутствуют нарушения или что ему нельзя оказывать лечение.

Власов поднял голову.

— А то, что я говорил про…

Председательствующий остановил его и предложил воспользоваться установленным порядком постановки вопросов.

Егор несколько секунд сидел неподвижно, затем наклонился к защитнику. Тот выслушал, сделал запись и задал вопрос о значении действий с тканями погибших и потерпевших.

Эксперт отвечал без описаний, которые не требовались для смысла. Эти действия исследовали в контексте клинической картины, истории влечений, поведения и доступных сведений о мотивации. Само наименование поступка не давало готового ответа о состоянии сознания и способности руководить собой.

— Подэкспертный утверждает, что после некоторых действий испытывал отвращение, — продолжил защитник. — Как это учитывалось?

— Учитывалось, как и другие сообщённые им переживания. Наличие отвращения после действия не доказывает ни утраты контроля до него, ни отсутствия контроля во время. Нужно устанавливать, что происходило в соответствующий период.

Ответы продолжались. Суд уточнял пределы выводов, источники, влияние новых материалов о больничном нападении. Врач не обещал знать внутренний мир человека целиком. Там, где данных не хватало для более узкого ответа, говорил об этом прямо.

К концу заседания Герман понял, чего прежде ждал от заключения напрасно. В нём не должно было находиться объяснение, после которого всё совершённое станет соразмерным человеческому разуму. Специалисты отвечали на определённые вопросы. Отсутствие утешительного объяснения не делало их работу неполной.
Евгения выступала позже.

Она рассказала о совместной жизни, поездках мужа, гараже, вещах, которые находила дома. Сообщила о добрых поступках, свидетелем которых была, и о страхе, который долго называла обычной семейной усталостью. Защитник спросил, считала ли она мужа опасным до задержания.

— Нет.

— У вас были основания предполагать подобные действия?

— Не такие.

Она пояснила, что замечала ложь, думала об изменах, злилась на исчезновения и закрытость. Не знала о запертых помещениях, нападениях и содержимом холодильника. Власов смотрел на неё всё время.

Евгения старалась отвечать тому, кто спрашивал, но однажды всё-таки встретилась с ним глазами. На лице Егора появилось знакомое выражение — терпеливое недовольство человека, который считает, что его близкий сейчас говорит лишнее и позже это можно будет обсудить дома. Она остановилась посреди фразы. Суд уточнил, может ли продолжать. Евгения отпила воды.

— Могу.

На следующий вопрос ответила, уже не глядя в его сторону.

После выступления она вышла в коридор. Подруга ждала у окна, взяла у неё сумку. Евгения некоторое время стояла, не двигаясь, потом сказала:

— Я всё время думала, как он это воспримет. Даже здесь.

Подруга ничего не ответила. Помогла надеть пальто и пошла рядом, пока они не вышли из здания.
К показаниям Киры обращались вместе с письмом, материалами прежнего розыска и новыми результатами.

Она не утверждала, что всегда была уверена в насильственном исчезновении матери. Рассказала, как сомневалась, как злилась, как пыталась проверить возможный отъезд и всё равно продолжала обращаться за помощью.

— На чём первоначально основывалось ваше убеждение, что содержание письма не соответствует добровольному решению матери? — спросили её.

Кира назвала непривычные выражения, отсутствие звонков, оставленные дела, обстоятельства последних контактов. Не превращала знание матери в доказательство, которому остальные обязаны поверить без проверки. Когда зашла речь о последней строке, она посмотрела на копию.

— Я думала, она обещала и не сделала.

Голос дрогнул, но Кира продолжила:

— Теперь я знаю, что не могла сделать.

Принадлежность письма и обстоятельства его создания исследовали по совокупности материалов. Сам факт, что текст написан Антониной, больше не закрывал вопрос о свободе её решения. Снимки, показания, положение женщины в доме, поведение Власова, отправка конверта и сокрытие последующего не существовали отдельно друг от друга.

Кира слушала вопросы об этих обстоятельствах, держа ладони на столе. На запястье были часы с новым ремешком.

Она не спрашивала у Власова, почему он сделал это. Пока шло расследование, ей казалось, что именно этот вопрос нужно будет произнести при встрече. В зале она поняла, что ответ не вернёт ни одного года и может оказаться ещё одной историей, в которой мать сама виновата, а он только неправильно помог. Кира отвечала о том, что знала. Этого потребовало гораздо больше сил, чем она ожидала.
Разбирательство продолжалось неделями.

Исследовали документы, результаты осмотров, записи, заключения. Возвращались к спорным обстоятельствам, заслушивали дополнения. По отдельным частям заседания переносили. Люди уставали ждать, заболевали, меняли билеты, отпрашивались с работы. В промежутках между вызовами пытались жить, а потом снова приезжали и слышали те же имена в обстоятельствах, которые нельзя было оставить в прошлом.

Герман соблюдал назначения врача, разрабатывал руку, звонил девочкам. Агния приезжала, когда могла, и однажды привезла ему рубашку, потому что он опять собрался в дорогу, думая о бумагах больше, чем о вещах.

После одного из заседаний они прошли пешком несколько кварталов. Было холодно, тротуар у края покрывался тонкой коркой льда. Агния держала его под руку со здоровой стороны.

— Ты сегодня всё время сжимал пальцы, — сказала она.

— Заметила?

— Конечно.

Герман посмотрел на кисть.

— Когда он начинает говорить, я заранее жду, что опять придётся доказывать то же самое.

— И тебе хочется ответить раньше вопроса.

Он кивнул.

Они остановились у перехода. Агния поправила ему воротник, затем убрала руку. Герман посмотрел на неё и неожиданно улыбнулся: движение было обычным, немного раздражённым — он всегда плохо застёгивал куртку. Ему не пришлось заслуживать его спокойствием или выдержкой.

Загорелся зелёный. Они перешли дорогу вместе с другими людьми.
В прениях прокурор говорил долго.

Не называл Власова чудовищем вместо перечисления доказательств. Разбирал события, ответственность, основания выводов, обстоятельства, которые обвинение считало установленными. Отдельно объяснял позицию по смерти Яны и действиям Агеева, по Антонине, по нападениям на живых женщин, по больничному эпизоду. Отсутствие точного ответа на некоторые частные вопросы не скрывал, но показывал, почему оно, по мнению обвинения, не разрушает доказанное.

Защитник отвечал по существу. Указывал на изменения показаний, пределы экспертных выводов, вопросы намерения и причинной связи, просил иной оценки отдельных действий и учёта состояния подсудимого.

Герман слушал без прежнего желания немедленно возражать. За время разбирательства он научился выдерживать чужой вопрос до конца, даже когда заранее знал, какая боль прозвучит в ответе. Это не делало его спокойным. Просто позволяло оставаться в зале и слышать происходящее точнее. Власов почти не поднимал головы. Перед ним лежали исписанные листы.

Когда подошло время последнего слова, он долго поправлял их, выравнивая края. Потом начал читать.

Говорил о сожалении, о здоровье, о жене, о людях, которым помогал. Просил не считать все годы его жизни подготовкой к преступлениям. Упоминал отца, работу, неудачи, собственное одиночество. Некоторые фразы, видимо, готовил заранее и несколько раз возвращался к ним, теряя место. Потом отложил бумаги.

— Я понимаю, что словами уже ничего не изменю.

В зале никто не ответил.

Егор посмотрел на потерпевших. Задержался взглядом на Евгении, перевёл глаза на Оксану, затем вниз.

— Я согласен лечиться. Мне говорили, что я должен был остановиться. Я и сам теперь думаю, где…

Он замолчал.

Герман ждал, что Власов назовёт хотя бы одно место. Дверь, возле которой Антонина просила уйти. Гараж, где Яна просила дать ей телефон. Комнату, где Мила оставалась после его задержания. Больничный проём с Ниной Сергеевной. Но Егор сказал другое:

— Я не хочу провести там всю оставшуюся жизнь.

Борис Леонидович опустил голову. Кира смотрела на подсудимого неподвижно. Дарья сжала руку дочери, сидевшей рядом в той части заседания, где её присутствие было допустимо.

Власов продолжал просить учесть его состояние и возможность лечения. Никто из потерпевших не обязан был отвечать ему, прощать или объяснять, почему это слушать тяжело. Когда он закончил, в зале некоторое время стояла тишина.

Председательствующий объявил дальнейший порядок и время оглашения решения.
На улице Борис Леонидович долго искал перчатку. Она лежала в кармане, но он перебирал пакет, заглядывал под папку, сердился на себя. Родственница нашла и молча подала. Герман стоял рядом, ожидая машину.

— Всё, теперь только ждать? — спросил отец Яны.

— Теперь ждать решения.

Борис Леонидович кивнул.

— Я его слушал и думал: он ещё надеется. Всё это знает про себя, всё слышал — и всё равно надеется.

Ратников не ответил.

— А ей не дал позвонить.

Он произнёс это без повышения голоса. Натянул перчатку, взял трость и пошёл к подъехавшему автомобилю.

Герман помог открыть дверцу. Борис Леонидович сел, осторожно переставил ногу, поправил пакет на коленях. Перед тем как закрыть, Ратников услышал:

— Я на оглашение приеду.

— Хорошо.

Машина уехала. Агния подошла сзади, коснулась его плеча. Герман обернулся, взял её за руку. До решения оставалось несколько дней. Их нужно было прожить: поесть, поспать, ответить детям, прийти на осмотр, не перечитать ночью всё дело сначала. Он знал, что будет пытаться угадать формулировки, мысленно возвращаться к спорным местам и просыпаться раньше будильника. Агния спросила, пойдут ли они. Герман согласился. Суд должен был вынести решение без его бессонной помощи. Сегодня оставалось дойти до гостиницы рядом с человеком, который ждал, пока он сможет отпустить дверцу чужой машины и повернуться к собственной жизни.



                Глава 10. Приговор.




   Утром председательствующий огласил вводную и резолютивную части приговора. Присутствующие поднялись; Борису Леонидовичу, которому было тяжело стоять, разрешили остаться на месте. Позднее, получив копию полного текста, Герман вернулся к основаниям решения.

Через час после начала чтения полученной копии приговора Герман перестал чувствовать спинку скамьи. Он сидел прямо, держа руки на коленях, и следил за текстом так напряжённо, что заболели мышцы шеи. Герман перечитывал обстоятельства дела, оценку доказательств и доводы сторон. Отдельные страницы возвращали его к утреннему оглашению и лицам людей в зале. Фамилии, адреса, даты, действия людей возвращались в зал в последовательности, которую уже нельзя было изменить одним новым объяснением Власова.

Егор стоял, слегка опустив голову. Иногда переносил вес с ноги на ногу, несколько раз поворачивался к защитнику. На словах о знакомстве с Антониной поднял глаза, но тут же снова посмотрел перед собой.

Кира сидела через проход от Германа. Копию письма она с собой не принесла. В руках держала маленькую бутылку воды и никак не могла перестать откручивать крышку: снимала, делала вид, что собирается пить, затем заворачивала обратно. Рядом находилась подруга. Один раз осторожно коснулась её локтя, и Кира отдала бутылку, словно только тогда заметила, что делает. Когда прозвучало полное имя Антонины Сергеевны Лавровой, девушка выпрямилась.

Суд изложил выводы об удержании, насилии, обстоятельствах письма и смерти. Оценил объяснения Власова о добровольном отъезде, его последующие изменения показаний, результаты исследований, сведения об обнаружении останков. В тексте не было того ответа, которого Кира когда-то ждала от матери: почему не позвонила. Теперь это был вопрос к человеку, который лишил её такой возможности.

Герман смотрел на Киру боковым зрением. Она не плакала. Губы были плотно сжаты, подбородок немного поднят, словно ей приходилось физически удерживать голову, чтобы дослушать. Потом заговорили о Яне.

Борис Леонидович наклонился вперёд. Родственница сидела рядом, держа его трость. Он слушал, не глядя ни на кого, и каждый раз, когда произносили имя дочери, слегка поворачивал голову к судье.

Обстоятельства нападения Агеева, последующее обращение Яны за помощью, поездка с Власовым и события в гараже оценивались по отдельности и во взаимной связи. За каждой частью находились показания, записи, документы. Суд разъяснял, какие доводы защиты приняты во внимание, с какими выводами не согласился и почему.

Герман заставлял себя слышать именно это. Ему было мало узнать, что Власов виновен. Важно было, чтобы вывод выдерживал всё, что уже прозвучало в зале: сомнения, вопросы, попытки перенести ответственность на прежние повреждения, на саму Яну, на её отказ от помощи в той форме, в какой Егор теперь описывал её задним числом. На записи она просила позвонить отцу.

Сейчас отец слушал, как суд устанавливает то, что произошло после этой просьбы.
В зале постепенно становилось душно. Кто-то кашлянул, за дверью прошёл сотрудник, негромко скрипнула скамья. Они продолжали читать полученные копии. После перерыва люди вернулись на те же места и ещё некоторое время устраивались, не понимая, почему тело требует воды, воздуха, возможности вытянуть ноги в день, к которому они столько готовились.

Оксана держала платок в здоровой ладони. Брат сидел рядом, не касаясь её, чтобы она могла двигаться сама. Дарья несколько раз смотрела на дочь; Соня отвечала коротким кивком. Мила на оглашение не приехала. Её участие и получение сведений были организованы заранее, и сегодня ей не требовалось ещё раз входить в одно помещение с Власовым.

Евгения находилась ближе к выходу. Герман заметил её только во время перерыва. Она сидела, сцепив пальцы поверх закрытой сумки, и смотрела в одну точку. Подруга что-то спросила, Евгения покачала головой. Власов оглянулся на неё, когда его снова ввели. Она увидела.

Герман ждал, что Евгения отвернётся, но та продолжала смотреть. Без вызова, без попытки что-нибудь сообщить выражением лица. Егор первым повернул голову к защитнику.

На этот раз ему не удалось удержать её взгляд как продолжение домашнего разговора.
Суд оценил заключения экспертов вместе с остальными доказательствами.

В тексте были названы установленные у Власова нарушения и основания, по которым их не признали лишавшими его способности осознавать характер и общественную опасность действий либо руководить ими. Доводы о полной утрате контроля, о провалах памяти и чужом управлении получили отдельный разбор. Необходимость медицинской помощи сама по себе не отменяла вопроса об ответственности. Герман услышал, как рядом кто-то тяжело выдохнул.

Нина Сергеевна не присутствовала в зале. Ей передадут сведения позднее. Раненый сотрудник тоже не приехал: дорога и долгое ожидание оставались для него слишком тяжёлыми. В больнице каждый из них переживал нападение как несколько минут, за которыми последовали операция, лечение, невозможность нормально спать, страх перед неожиданным движением. В приговоре это занимало страницы.

Ратников слушал описание больничного коридора, узнавая собственные действия в формулировках, из которых убрали всё приблизительное. Местами ему хотелось мысленно поправить: там было теснее, женщина уже падала, он не видел, как шла рука. Но эти пределы тоже были отражены. Суд не требовал от его памяти того, чего она не сохранила. Власов стоял почти неподвижно.

На одном из выводов о его действиях он резко поднял голову, повернулся к защитнику, тот сделал короткий успокаивающий жест. Перед Германом оставался полный текст судебного решения. Ни спорить, ни объяснять по ходу оглашения, ни потребовать вернуться к удобной части своей истории Егор сейчас не мог.

Герман почувствовал, что сжимает пальцы, и разжал их.
В памяти снова прозвучало объявленное утром наказание.

Пожизненное лишение свободы. Герман помнил, как эти слова прозвучали в зале: все ещё стояли, прежде чем председательствующий закончил оглашение и разъяснил порядок обжалования. Воспоминание возвращалось целиком, вместе с движением Киры и растерянным поворотом отца Яны. Борис Леонидович повернул голову к родственнице.

— Что?

Она наклонилась и повторила ему тихо, почти на ухо. Он кивнул, но ещё несколько секунд смотрел на неё, будто проверял, правильно ли понял смысл.

Кира закрыла лицо ладонями. Плечи не двигались. Подруга обняла её одной рукой и осталась рядом, не пытаясь заставить посмотреть.

Оксана опустила платок на колени. Брат наклонился к ней, что-то спросил. Она не ответила сразу, затем кивнула. В её лице не было облегчения, которое можно было бы узнать с первого взгляда. Скорее растерянность человека, который много месяцев шёл к определённой двери и теперь не знает, куда поставить ногу за порогом.

Евгения поднялась со своего места раньше остальных, но не двинулась к выходу. Стояла, держась за спинку скамьи, пока оглашение продолжалось. Власов посмотрел на защитника.

Тот слушал, делал записи. Впереди оставались разъяснения о порядке обжалования, сроках, дальнейших действиях. Егор наклонился ближе, что-то спросил. Защитник ответил негромко. Власов снова повернулся к судье, и Герман впервые за этот день увидел в его лице страх без немедленного объяснения, почему окружающие должны его устранить.

Приговор ещё можно было обжаловать. Участникам разъяснили права и порядок дальнейшего движения дела. Это не было неожиданностью, но Кира всё равно подняла голову, когда услышала о сроках. Подруга что-то сказала ей. Девушка кивнула и достала из сумки ручку. Она записывала.

Пять лет ожидания научили её не рассчитывать, что важное удастся удержать в памяти только потому, что сейчас кажется незабываемым.
После завершения оглашения люди вставали медленно.

Дарья первой попросила Соню вывести её в коридор. Оксана осталась сидеть, пока брат собирал документы. Борис Леонидович искал трость, хотя родственница уже держала её перед ним.

Власова готовили к выводу. Он посмотрел в сторону Евгении и назвал её по имени. Она остановилась.

Сотрудник потребовал соблюдать порядок. Егор попытался что-то добавить, но жена уже взяла сумку и пошла к двери. Подруга двинулась рядом, не спрашивая, хочет ли она обернуться.

Герман остался у скамьи, позволяя людям выйти. Видел, как Власов следит за уходящими, будто всё ещё ищет того, кто задержится и даст возможность продолжить разговор. Когда рядом прошла Кира, он поднял глаза. Она не посмотрела на него.

Девушка держала перед собой папку обеими руками и шла, стараясь не задеть подругу. Ей нужно было добраться до коридора. На этот момент сил хватало только на это.

Ратников вышел последним из своей части зала.
Возле лестницы Кира остановилась и повернулась к нему.

— Это уже решение?

— Да. Приговор вынесен.

— Но ещё будут…

Она не закончила.

Герман объяснил, что при обжаловании будет следующая проверка, что её известят о предусмотренных действиях и порядке участия. Не обещал результата заранее. Кира слушала, затем посмотрела на закрытую дверь зала.

— Я понимаю. Просто хотела услышать, что сегодняшнее не исчезнет, как будто его не было.

— Не исчезнет.

Она кивнула.

Потом вдруг рассмеялась — коротко, испуганно, сама не ожидая звука. Сразу прижала ладонь ко рту.

— Извините.

— Не за что.

— Я не радуюсь. Не так.

Герман подождал. Кира провела руками по лицу.

— Я всё время думала, когда его осудят, мама уже точно будет дома. Не головой думала. Где-то вот…

Она прижала ладонь к груди и покачала головой. Подруга подошла ближе, взяла её сумку. Кира позволила.

У выхода их остановила журналистка. Представилась, спросила, готовы ли они сказать несколько слов о решении суда. Кира уже прошла мимо, но затем обернулась.

— Вы про него будете писать?

Журналистка ответила, что о деле и потерпевших тоже.

Кира достала из папки фотографию Антонины возле электрички. Не документальный снимок, не изображение из гаража. Мать стояла с сумкой, придерживая волосы.

— Если будете писать про мою маму, вот эту можно. Её звали Антонина Сергеевна Лаврова. Она бухгалтером работала.

Журналистка спросила разрешения скопировать изображение и уточнить написание имени. Кира продиктовала.

О самом Власове больше ничего не сказала.
Оксана вышла на улицу с братом. Остановилась под навесом, посмотрела на людей возле ограждения и попросила увести её туда, где нет камер.

Они обошли здание. У служебного проезда было тихо, только водитель курил возле машины. Брат раскрыл зонт, но Оксана вышла из-под него и подставила лицо мелкому дождю.

— Заболеешь, — сказал он по привычке.

Она посмотрела на него.

Он замолчал, затем подвинул зонт так, чтобы она могла сама решить, встать ли рядом. Оксана подошла через несколько секунд.

— Я не знаю, что чувствую.

— Не надо сейчас знать.

Она прислонилась к его плечу.

Два года он хранил её футболку. Прятал собственное желание найти Власова, молчал, когда сестра запрещала задавать вопросы, потом ехал с ней на встречи, ждал за дверью, носил сумку. Сегодня ему тоже хотелось получить ясный конец: слово, после которого можно было бы сказать, что всё позади.

Оксана стояла рядом живая, но происходившее с ней не подчинялось сроку, назначенному другому человеку. Брат взял её свободную руку.

— Поедем?

— Поедем.

— В гостиницу?

Она подумала.

— Сначала билет домой поменяем. Я хочу завтра.

Он кивнул и открыл для неё дверь машины.
Дарья в коридоре долго не могла попасть рукой в рукав.

Соня помогла, расправила ткань возле плеча и только тогда увидела, что мать плачет. Лицо было почти спокойным, слёзы просто текли, собирались у подбородка и падали на ворот.

— Мам.

Дарья кивнула, будто отвечала на вопрос.

— Сейчас.

Соня взяла платок, протянула, но мать не сразу заметила.

— Я вчера весь вечер думала, как он посмотрит. Даже не про приговор.

Дочь стояла перед ней.

— Я знаю.

— Всё боялась, что он опять что-нибудь скажет, а я ему поверю. Не словам даже. Что виновата, что сама…

Дарья остановилась. Соня обняла её, осторожно, как уже научилась за эти месяцы.

— Поехали домой.

Мать положила голову ей на плечо.

Потом они спустились по лестнице. На улице Дарья остановилась возле афиши концерта, прикреплённой к стенду через дорогу. Несколько секунд рассматривала знакомую фамилию исполнителя.

— Билеты ещё могут быть, — сказала Соня.

Дарья посмотрела на неё с недоумением, затем поняла.

— Не сегодня.

— Я не про сегодня.

Она снова взглянула на афишу.

— Узнай потом.

Соня достала телефон и сфотографировала дату, ничего больше не добавляя.
Миле о решении сообщили, когда она находилась дома.

Мать была рядом, но дочь попросила дать поговорить самой. Выслушала, уточнила, что означает порядок обжалования, записала номер для дальнейших вопросов. Потом положила телефон на стол и несколько минут сидела, не двигаясь.

— Что сказали? — спросила мать.

Мила ответила.

Женщина закрыла глаза. Открыла, посмотрела на дочь и осторожно коснулась её плеча.

— Ты как?

Мила пожала плечами.

— Он теперь долго не придёт.

Мать хотела ответить увереннее, окончательнее, но сдержалась. Дочь знала, где находится Власов, знала о содержании под стражей ещё до суда. Страх всё равно приходил, когда за дверью останавливались шаги или на лестнице кто-нибудь долго искал ключ.

— Сегодня можно просто побыть дома, — сказала она.

Мила подняла голову.

— А я хочу выйти.

Они не стали спорить. Мать спросила, пойти ли вместе. Дочь подумала.

— До магазина. А дальше я сама решу.

На улице Мила долго выбирала, куда свернуть. В кармане лежали деньги, телефон, собственные ключи. Она могла вернуться через десять минут или пройти дальше. Мать стояла рядом и ждала, пока решение появится у неё самой. Потом Мила пошла к остановке.

— Хочу к воде.

Женщина двинулась следом.
Борис Леонидович попросил Германа задержаться возле машины.

Родственница отошла на несколько шагов, отвечая на звонок. Отец Яны стоял, опираясь на трость, смотрел на мокрый асфальт.

— Я думал, буду что-нибудь чувствовать к нему, когда скажут. Сильнее, чем раньше.

Герман молчал.

— А я про неё всё время. Как домой ехать, если её там опять нет.

Он поднял глаза.

Ратникову нечем было заполнить этот вопрос. Никакая тяжесть наказания не могла сделать в квартире шаги Яны, её голос из прихожей, раздражённое: «Пап, ну я же просила не вставать». Борис Леонидович продолжил сам:

— Мне сестра предлагает пожить у неё. Я отказывался. Цветы, лекарства, тут всё своё. А сегодня думаю, может, на пару дней.

— Если вам так легче, можно попробовать.

— Я ей скажу.

Он кивнул, будто решение уже принято, затем повернулся к родственнице и позвал её. Спросил, не передумала ли она насчёт комнаты. Женщина сразу ответила, что нет.

— Тогда вечером вещи соберём. Немного только.

Герман помог ему сесть. Борис Леонидович поставил трость рядом, пристегнулся и попросил подождать, пока найдёт телефон.

— Хочу Яниной подруге сообщить. Она всё спрашивала, как прошло.

Он нашёл номер, начал звонить. Герман закрыл дверцу, когда отец поднял трубку к уху.
Евгения не стала ждать у здания.

Они с подругой дошли до небольшого кафе и сели в самом дальнем углу. Женщина заказала чай, потом смотрела на принесённую чашку, не притрагиваясь.

— Хочешь, домой отвезу? — спросила подруга.

— Пока нет.

Она достала телефон. В переписке с мужем оставались старые сообщения: купить молоко, забрать посылку, уточнить время приезда. Всё это было написано тем же человеком, чьё имя сегодня звучало в приговоре.

Евгения не стала удалять переписку в порыве. Часть сообщений ещё имела значение для дела, и вообще ей надоело принимать решения, после которых приходилось объяснять, что она хотела доказать. Она выключила звук и убрала телефон в сумку.

— Я есть хочу, — сказала неожиданно.

Подруга позвала официанта.

Евгения долго изучала меню, спросила, можно ли принести блюдо без соуса. Уточнила состав, затем ещё раз перечитала. Подруга ждала, не торопя.

Когда еду поставили на стол, Евгения взяла вилку. Первая попытка оказалась неудачной: от одного запаха затошнило. Она положила прибор, отпила чаю.

— Ничего, — сказала подруга. — Посидим.

Через некоторое время Евгения попробовала снова.
Нина Сергеевна узнала о приговоре по телефону.

Выслушала, попросила повторить несколько слов и записала их на листке. Рядом сидел муж, следил за её лицом. Когда разговор закончился, она передала ему бумагу. Он прочёл.

— Всё?

— Ещё обжаловать могут.

Муж кивнул, положил лист на тумбочку.

Нина Сергеевна посмотрела на свою руку. Движения постепенно возвращались, но некоторые давались с усилием, другие пока не получались вовсе. Она регулярно занималась, иногда злилась так сильно, что мужу приходилось выходить из комнаты, чтобы не начать бесполезно утешать.

— Я завтра сама кашу помешаю, — сказала она.

Он посмотрел на неё.

— Хорошо.

— Только кастрюлю поставь ближе. Не ту большую.

Муж кивнул и потянулся убрать чашку со стола. Нина Сергеевна придержала её здоровой рукой.

— Эту оставь. Я ещё пью.

Он отпустил.

Они сидели рядом, пока за окном начинало темнеть. Позже позвонит дочь, покажет ребёнка, расскажет о бессонной ночи. Нина Сергеевна будет слушать, давать советы, потом сердиться на себя, что опять даёт слишком много. Сегодня ей впервые за долгое время хотелось, чтобы разговор продолжался не только о больнице.
Герман и Агния вышли, когда возле суда уже стало свободнее.

Дождь закончился. На ступенях оставались тёмные следы, люди обходили лужи, кто-то торопился к такси. Агния спросила, хочет ли он пройти пешком. Герман кивнул.

Они шли молча. У перехода он остановился и неожиданно понял, что не может вспомнить, ел ли утром. В голове удерживались формулировки, лица, поворот Власова к защитнику, рука Киры на бутылке. Собственный день исчез между этими подробностями.

— Давай поедим, — сказал он.

Агния сразу согласилась.

В кафе было тепло и слишком громко. Они выбрали стол у стены, заказали простую еду. Герман снял куртку, осторожно расправил рукав. Агния посмотрела на движение и ничего не спросила, пока он сам не положил руку удобнее.

— Что ты почувствовал? — сказала она позже.

Он задумался.

— Когда произнесли — сначала ничего. Я ещё слушал, не пропустил ли что-нибудь.

— А сейчас?

Герман оглядел зал. За соседним столом женщина сердито объясняла мужчине, почему нужно было выехать раньше. Официант собирал посуду, у стойки просили разменять деньги. Никто не знал, из какого помещения они только что пришли.

— Устал, — ответил он. — И хочу домой.

Агния кивнула.

Он взял телефон, открыл сообщения от девочек. Вероника спрашивала, когда они приедут. Вера прислала фотографию школьной работы, потом ещё одно сообщение: «Не надо проверять, учитель уже проверил». Герман улыбнулся.

— Что? — спросила Агния.

Он показал экран.

Она прочла и засмеялась тихо, с облегчением. Этот смех не отменял ни одного из произнесённых сегодня имён. Просто оставлял им возможность на несколько секунд быть вместе без необходимости выдерживать очередной чужой ужас.

Герман написал девочкам время возвращения, которое уже мог назвать, и убрал телефон.

Впереди оставались обжалование, документы, решения о вещах, лечение, свидетельства о смерти, разговоры с людьми, для которых приговор не мог стать последней страницей. Всё это требовалось довести до конца.

Но сегодня суд назвал совершённое преступлениями и определил наказание человеку, который столько раз пытался назвать насилие помощью.

Герман посмотрел на Агнию и протянул руку через стол. Она взяла её, осторожно обойдя пальцами рубец.

Некоторое время они просто сидели так, дожидаясь еды. Потом Агния спросила, кто из них позвонит домой.

— Я, — сказал Герман.

И позвонил.



                Глава 11. Вернуть по принадлежности.




   К тому времени, когда апелляционный суд оставил приговор Власову без изменения, в Перми успел сойти снег, на дорогах вскрылись старые выбоины, а возле здания, куда Борис Леонидович ездил давать показания, разобрали строительные леса. Последние месяцы он узнавал город по таким переменам, потому что собственная жизнь почти не давала ему возможности заметить течение времени. Он продолжал покупать хлеб в одной и той же пекарне, хотя Яна там больше не работала, и продавщицы уже перестали всякий раз замолкать при его появлении. Иногда ему доставалась свежая буханка, которую ещё нельзя было положить в пакет: мякиш сплющивался от собственного тепла. Тогда он нёс её под мышкой, придерживая свободной рукой, и сердился на трость, мешавшую нормально открыть дверь.

О решении по жалобе сообщил Черкасов. Борис Леонидович выслушал его стоя возле холодильника, куда прикрепил выписанные на листке даты заседаний. Последняя была обведена дважды. Он не стал спрашивать, сможет ли Власов ещё куда-нибудь обратиться: основные вещи ему уже объяснили, и теперь он различал вступившее в силу решение и возможность дальнейших жалоб. Черкасов тоже не произнёс привычного «теперь всё». После нескольких секунд молчания Борис Леонидович спросил, когда можно забрать Янины вещи. Они договорились на четверг.

До этого ему предстояло ещё одно заседание — по делу Романа Агеева. Два преступления, соединившиеся в последних часах жизни дочери, суд разбирал отдельно, и Борис Леонидович иногда путался в папках, которые складывал в нижний ящик стола. В одной лежали бумаги о человеке, убившем Яну, в другой — о человеке, который ударил её и оставил у закрытого здания. Он помнил обоих, различал их лица и голоса, но всякий раз, когда доставал документы, ему хотелось найти между ними ещё один лист: тот, на котором было бы написано, что в определённую минуту кто-нибудь остановился, открыл дверь и отвёз его дочь туда, куда обещал.

На заседании Агеев сидел, подавшись вперёд, будто старался уменьшить расстояние до судьи. За месяцы следствия он сильно похудел, однако Борис Леонидович смотрел преимущественно на его руки. На фотографиях из дела одна из них лежала на руле, другая держала телефон; теперь обе были сцеплены между коленями. Иногда Агеев разгибал пальцы и растирал костяшки большим пальцем. Борис Леонидович никак не мог примирить эти спокойные, обыкновенные движения с тем, что уже знал о поездке.

Защитник говорил об объёме обвинения, о признанных обстоятельствах, об отсутствии оснований возлагать на подсудимого действия другого человека. Борис Леонидович слушал внимательно. Он не хотел, чтобы Агеева судили за Власова. Ему нужно было, чтобы суд не потерял того, что сделал сам Агеев, пока все смотрели на преступника с более страшным делом. Когда подсудимому дали слово, тот снова рассказал, что вернулся.

Эти семнадцать минут проходили через его показания с самого первого допроса. Агеев произносил их с особенным нажимом, словно само возвращение должно было изменить всё случившееся до него: поворот не на ту улицу, отказ остановиться, удар, кровь, распахнутую дверь возле кирпичной стены. Он признал насилие, сказал, что испугался, что растерялся и совершил непоправимую ошибку, а потом посмотрел на Бориса Леонидовича.

— Я не знал, что с ней дальше будет.

Борис Леонидович поднял голову. До этой минуты он держал трость поперёк коленей, прижимая её ладонями, и от этого затекли пальцы.

— А что с ней уже было, вы знали?

Агеев опустил глаза.

Судья попросил соблюдать порядок, и Борис Леонидович кивнул, хотя не сразу понял, к кому относилось замечание. Ему не хотелось спорить, мешать суду или произносить речь. Вопрос вырвался потому, что он слишком ясно представил эту остановку: водитель ещё рядом, машина ещё работает, дочь сидит или лежит возле стены, а помощь можно вызвать одним движением пальца. Агеев больше на него не посмотрел.

Назначенный срок Борис Леонидович записал на обороте повестки. Он не испытывал удовлетворения от этой цифры и не пытался сравнить её с пожизненным приговором Власову. Сравнение ничего ему не давало. Когда заседание закончилось, он долго убирал ручку во внутренний карман и никак не мог попасть ручкой в карман: её конец цеплялся за подкладку. Черкасов стоял рядом, не торопя его.

У выхода они увидели Агеева уже за ограждением, между сотрудниками конвоя. Тот что-то говорил защитнику, быстро, вполголоса, с внезапно ожившим лицом. Борис Леонидович остановился, пропуская женщину с ребёнком, и задержал взгляд на чужом затылке. Даже сейчас ему было трудно принять, что человек, которого он столько месяцев представлял в машине рядом с Яной, может просто повернуться, поправить воротник и уйти по коридору.

На улице дул сырой ветер. Черкасов помог ему спуститься с последней ступени, придержал дверь машины и только потом спросил:

— Домой?

— На работу вам надо?

— Потом поеду.

Борис Леонидович устроил трость возле ноги.

— Давайте немного посидим.

Они остались на стоянке с выключенным двигателем. По ветровому стеклу тянулись редкие капли, люди проходили мимо, заглядывали в телефоны, искали свои машины. В соседнем автомобиле женщина поправляла ребёнку шапку; мальчик выворачивался и сердился, потому что она надвинула её ему на глаза.

— Она могла его ударить? — спросил Борис Леонидович.

Черкасов повернулся к нему.

— Яна?

— Ну да. Когда он не выпускал. Могла ведь. Она не тихая была. Если разозлится, могла и двинуть. В школе одного мальчишку портфелем…

Он замолчал, потёр щёку и посмотрел в окно.

— Я всё время думаю, что она там делала. Просила сначала. Потом, может, ругалась. Я же её знаю. А вспомнить могу только то, что прочитал.

Черкасов не стал говорить, что всё понимает. Он помнил фотографии, медицинские документы, последовательность установленных действий и десятки часов, потраченных на проверку чужих слов. Из этого нельзя было собрать живую Яну целиком.

— Вы можете мне про портфель рассказать, — сказал он.

Борис Леонидович ещё некоторое время молчал, потом с неожиданной досадой усмехнулся.

— Так она ему не за себя дала. Он маленького задирал. А я её тогда отругал. Меня в школу вызвали, я с работы сорвался, злой был… Она всю дорогу молчала. Дома только сказала: «Ты хоть спросил бы сначала».

Черкасов слушал, положив руки на руль. Борис Леонидович говорил уже свободнее, вспоминал фамилию учительницы, ошибся, поправил себя и даже попытался объяснить, какой у дочери был портфель — жёсткий, неудобный, купленный на распродаже. До дома они ехали медленно, потому что возле моста перекрыли полосу. Борис Леонидович впервые за долгое время почти не смотрел на дорогу.
В четверг Светличная заранее освободила стол в небольшой комнате, где возвращали изъятые вещи. Она проверила документы, ещё раз сверила номера и отодвинула пустое кресло так, чтобы возле него можно было поставить трость. Всё это заняло несколько минут, но потом она осталась стоять у окна, хотя работы у неё было достаточно и в соседнем кабинете уже дважды звонил телефон.

На столе лежала Янина сумка.

Её очистили настолько, насколько позволяли состояние материала и завершённые исследования; у нижнего шва сохранилось тёмное пятно, а ремень на сгибе был надорван. Светличная помнила сумку на фотографиях, помнила, как её извлекали, упаковывали и описывали, и теперь ей было непривычно видеть знакомую вещь без номера рядом.

Борис Леонидович пришёл с Черкасовым. Он снял кепку ещё в коридоре, зажал её под мышкой и, увидев стол, остановился так резко, что Глеб едва не задел его плечом.

— Можно сесть, — сказала Светличная.

— Я постою.

Однако почти сразу сел. Колени плохо держали его после лестницы.

Она объяснила, какие предметы возвращают, какие бумаги он подписывает и что ему выдадут отдельно. Говорила обычным голосом, делая паузы, когда он переставал следить за словами. Борис Леонидович кивал, доставал очки, опять убирал их в карман. Затем попросил Светличную повторить последнее: он смотрел на металлическое кольцо с ключами и пропустил целое предложение.

— Это от квартиры, — сказал он, ещё не взяв их.

На кольце висел плоский брелок с потёртым рисунком. Когда-то Яна купила его возле вокзала, пока ждала электричку, и Борис Леонидович помнил её раздражение: домой они приехали, а краска с дешёвой пластмассы уже отпечаталась у неё на ладони. Она собиралась выбросить покупку, потом забыла, и брелок остался на связке. Он протянул руку, но остановился над столом.

Светличная пододвинула ключи ближе. Борис Леонидович взял их всей ладонью, крепко сжал и вдруг согнулся, как от резкой боли. Кепка упала на пол. Черкасов наклонился за ней, а Светличная выдвинула ящик стола, где лежали салфетки, и не успела достать пачку: Борис Леонидович вытер лицо рукавом.

— Простите.

— Здесь можно не торопиться.

Он качнул головой, стараясь восстановить дыхание. Воздух входил коротко, с сухим звуком; Черкасов хотел предложить воды, но Светличная едва заметно остановила его взглядом. Через некоторое время Борис Леонидович распрямился и разжал пальцы. На коже остались вдавленные следы зубцов.

— Она всё время теряла, — сказал он. — Я ей говорил: на одном месте клади. Приходит, сумку бросит, куртку… Потом утром весь дом перевернёт. Опаздывает, сердится. Я себе сделал запасные.

Он вынул из кармана собственную связку и положил рядом. Два одинаковых ключа соприкоснулись на столе.

Никто не двигался. За стеной что-то тяжёлое переставляли, скрипела мебель, по коридору прошёл человек, громко разговаривая по телефону. Борис Леонидович посмотрел на дверь с таким недоумением, словно только сейчас обнаружил, что вокруг по-прежнему работают.

Телефон дочери он попросил показать отдельно. Светличная предупредила, в каком он состоянии, и положила аппарат перед ним. Борис Леонидович узнал царапину на чехле, провёл по ней ногтем и спросил, сохранена ли запись её сообщения. Он уже получил копию раньше, но боялся, что после окончания дела она каким-то образом перестанет быть доступной.

— Та, которую она мне прислала. Про хлеб.

— Сохранена. Ваша копия тоже останется у вас.

— Я её слушать не могу, — признался он. — Только проверяю иногда, что есть.

Светличная кивнула. Он ещё подержал телефон, потом осторожно положил его в сумку. Каждую вещь убирал сам, и никто не пытался помочь, хотя пальцы слушались плохо. Последней взял небольшую расчёску с несколькими застрявшими между зубцами волосами. Светличная заметила, как изменилось его лицо, и отвела глаза к документам, давая ему время.

Подпись он поставил не сразу. Прочёл строчку, под которой должен был расписаться, переспросил, всё ли получил, вернулся взглядом к перечню.

— Тут написано, что претензий нет.

Светличная придвинула лист к себе.

— К комплектности возвращённых вещей.

— Я понимаю. Всё равно… Давайте я напишу, что получил по перечню. Можно так?

Они уточнили формулировку. Светличная подготовила чистый экземпляр, Борис Леонидович прочёл его и расписался, тщательно выводя фамилию. Потом долго закрывал молнию на сумке: под бегунок попала подкладка. Черкасов уже поднялся, но Борис Леонидович остановил его жестом и справился сам. У двери он обернулся.

— Фотографии эти… которые там были. Их никому не дадут?

Светличная ответила подробно и без обещаний, которые не могла исполнить. Объяснила порядок хранения, ограничения доступа, сказала, куда обращаться, если он обнаружит публикацию. Борис Леонидович выслушал, попросил записать фамилию и номер телефона, хотя номер у него уже был. Ему требовалось унести с собой не только вещи.
После его ухода Светличная открыла следующую папку, но прочла первую страницу трижды, не удержав в памяти содержания. Там лежало заявление Оксаны Белецкой, поданное ещё во время следствия, — о судьбе изъятого у Власова биологического материала.

Заявление было коротким, написанным разборчивым почерком. Оксана просила сообщить ей, когда необходимые исследования закончатся, какие решения будут приняты и сможет ли она выразить свою волю относительно дальнейшего обращения с останками собственной плоти. В конце листа стояла приписка, для которой она, очевидно, оставила место уже после подписи: «Прошу не обсуждать это с моими родственниками вместо меня».

Светличная помнила разговор, предшествовавший письму. Оксана долго спрашивала о медицинских препаратах, контрольных образцах и материалах дела, пыталась разобраться в словах, которые прежде не имели отношения к её жизни. Несколько раз ей приходилось останавливать объяснение, потому что начиналась тошнота. Потом она возвращалась к вопросу и дослушивала.

Теперь можно было довести до конца и эту часть работы. Светличная связалась с теми, кто отвечал за хранение и необходимые процедуры, сверила, что ещё должно оставаться для установленных целей, и подготовила для Оксаны понятный ответ. Она не ограничилась ссылками на прежние документы. Разделила вопросы так, как задавала их сама женщина, и проверила, что в письме не осталось двусмысленности относительно её участия.

Оксана перезвонила вечером. Светличная уже собиралась уходить, но сняла пальто и снова села.

— Я прочитала, — сказала Оксана. — Мне нужно время.

— Конечно.

— Нет, я сделаю. Просто не на этой неделе. У меня на этой неделе работа и обследование. Я не могу опять всё бросить.

Светличная записала предложенную дату.

На том конце некоторое время было слышно только дыхание, потом Оксана спросила:

— Вы сейчас не думаете, что я странная?

— Из-за переноса?

— Из-за работы. Я сижу и думаю про смены. Про то, что меня уже два раза подменяли.

Светличная посмотрела на часы. В соседнем кабинете выключили свет, дверь закрылась с привычным металлическим щелчком.

— Вы можете заниматься своей работой, Оксана. Мы согласуем время.

После разговора она ещё немного посидела за столом, затем отправила письмо с уточнениями и только тогда погасила лампу.
Кира Лаврова разбирала объявления о пропаже матери в субботу, сидя на полу возле шкафа. Пять лет они хранились в пакетах, папках, между листами документов; некоторые были сложены вчетверо и протёрлись на сгибах, другие остались совсем новыми, с резким запахом типографской краски. На всех стояла одна и та же фотография. Кира выбрала её в первые дни поиска, потому что лицо было хорошо видно и мать смотрела прямо в объектив.

Теперь она ненавидела эту фотографию. Не сам снимок, а то, как научилась его видеть: проверять, достаточно ли крупно напечатан, не ушло ли лицо в тень, различимы ли глаза на дешёвом принтере. Даже ночью могла воспроизвести весь текст под ним, включая номер телефона.

Она сложила несколько листов в мусорный пакет, затем вытащила обратно. Расправила на коленях, посидела так и позвонила Лидии Петровне.

— Можно я приеду?

Та услышала её голос и не стала выяснять причину.

Кира привезла объявления вместе с коробкой материнских бумаг. Лидия Петровна убрала со стола скатерть, принесла два больших конверта и старую папку на завязках. Они работали несколько часов. Квитанции, документы, записки и фотографии складывали отдельно; Кира решала, что сохранить, а Лидия Петровна спрашивала, прежде чем выбросить даже пустой лист.

В одной из записных книжек нашёлся привычный список дел: забрать пальто, позвонить Кире, купить лампочку, не забыть справку. Она уже видела эту запись раньше, но теперь задержала на ней палец.

— Я на неё тогда злилась, — сказала она.

Лидия Петровна отложила бумаги.

— За то, что ушла?

— Сначала боялась. А потом да. Иногда так злилась, что… Было ещё одно письмо, совсем другое. Его я написала позже, когда злилась. Думала, найду адрес и отправлю.

Она достала из коробки сложенные листы. Почерк на них был неровным, с сильным нажимом, несколько слов зачёркнуты так густо, что бумага истончилась.

— Не надо читать, — быстро сказала Кира.

— Не буду.

— Я там написала, чтобы не возвращалась. Представляете?

Лидия Петровна подвинула к ней пустой конверт. Кира не взяла его.

— Она в это время уже…

Договорить не получилось. Она зажала рот ладонью, но плач всё равно прорвался, тяжёлый, с обидой на себя, на письмо, на пять лет, в которых она умудрялась одновременно искать мать и ненавидеть её за отсутствие. Лидия Петровна пересела ближе и обняла её за плечи. Кира сначала сидела прямо, потом уткнулась ей в грудь и вцепилась в домашнюю кофту так сильно, что растянула ворот.

— Я бы забрала всё обратно, — проговорила она. — Я бы ей ничего такого…

Лидия Петровна гладила её по спине и ждала, пока она сможет дышать.

Позже они всё-таки сложили письмо в конверт. Кира оставила его среди своих бумаг, а материнскую записную книжку забрала с собой. Одно поисковое объявление тоже сохранила. Остальные Лидия Петровна помогла убрать, и Кира не заставляла себя смотреть на каждый лист.

Перед уходом она попросила найти фотографии из бухгалтерии — с праздников, дней рождения, обычных рабочих вечеров. Хотела собрать для себя снимки, где мать стояла рядом с людьми, смеялась, отворачивалась от камеры, держала чужую чашку. Лидия Петровна пообещала спросить коллег и уже в прихожей вспомнила, что у неё есть несколько таких фотографий на старом домашнем компьютере.

Кира впервые за весь день сама назначила следующую встречу.
Ратников получил сообщение от Черкасова, когда пытался закрепить дверцу кухонного шкафчика. Шуруп плохо держался, предплечье начинало ныть при неудобном повороте, а Вера стояла рядом с коробкой крепежа и каждые полминуты спрашивала, не нужен ли другой.

Он прочёл сообщение, положил телефон на подоконник и снова приложил отвёртку к шляпке.

— Из Перми? — спросила Агния.

Она заметила, как он задержался над экраном.

— Да. Борис Леонидович вещи забрал.

Агния промолчала. Вера перебирала содержимое коробки, выбирая винт, который казался ей надёжнее остальных. Из комнаты Вероники доносился шум пылесоса: она шлифовала деревянную полку, закрыв дверь, но опилки всё равно добрались до коридора.

Герман затянул крепление, проверил дверцу и только потом сел. В последнее время рука уставала от самых нелепых вещей — от пакета с продуктами, от тугой крышки, от попытки удержать инструмент под неудобным углом. Он уже меньше сердился на неё, хотя иногда ловил себя на желании закончить любой ценой, будто несколько лишних движений могли доказать, что нападение осталось позади.

— Отвёртку убери, — сказала Вера. — А то потеряем.

Он посмотрел на неё и положил инструмент в коробку.

После ужина позвонил Борис Леонидович. Ратников вышел в другую комнату, чтобы не мешать девочкам, и прикрыл дверь.

Сначала они говорили о возвращённых вещах. Борис Леонидович уточнил, правильно ли понял один из документов, рассказал, что сумку убрал в шкаф, а ключи пока оставил на столе. Герман слушал, иногда отвечал коротко, иногда просил повторить: связь потрескивала.

— Вы заняты, наверное, — сказал Борис Леонидович.

— Сейчас нет.

— Я хотел спросить… Эти фотографии, где она на работе, можно вам прислать? Я обещал, помните? Там она совсем другая. Со смешной этой шапкой, новогодней. Они в пекарне снимались.

— Пришлите.

— Только не по делу. Просто посмотреть.

— Я посмотрю.

Разговор закончился не сразу. Борис Леонидович вспомнил ещё что-то, потерял мысль, сердито выдохнул, а потом спросил про руку. Герман ответил, что заживает, и услышал в трубке тихое, почти смущённое пожелание беречь себя.

Фотография пришла через несколько минут. Яна стояла возле противня с неровными булочками, в красной шапке, сползшей набок. Кто-то успел рассмешить её в момент съёмки; она зажмурилась, подняла плечи, и лицо получилось смазанным. Герман увеличил изображение, затем уменьшил обратно, чтобы увидеть целиком: стол, мучные следы на фартуке, локоть другой женщины у края кадра. Он написал Борису Леонидовичу, что получил.

Вера заглянула в комнату и спросила, можно ли уже занимать ванную. Он ответил, и она убежала, волоча за собой полотенце. Герман ещё немного посидел с телефоном в руке, потом поднялся и вернулся на кухню. Агния убирала чашки. Он взял у неё одну, поставил в посудомоечную машину и остался рядом, пока она вытирала стол.

Поздно вечером Борис Леонидович снова достал Янины ключи. Квартира была убрана к его возвращению: родственница помыла пол, приготовила еду, оставила в холодильнике кастрюлю, на крышке которой лежала записка с просьбой обязательно поесть. Он послушно разогрел ужин, съел половину и теперь стоял возле входной двери, не зная, куда деть связку.

На старом крючке ещё висела Янина резинка для волос. Она однажды сняла её перед зеркалом и повесила туда, чтобы не искать утром, а Борис Леонидович за все месяцы так и не смог убрать. Он поднёс ключ к замку, вставил, осторожно повернул. Замок щёлкнул. Всё работало.

Некоторое время он держался за ручку, потом вынул ключ, закрыл дверь и повесил связку рядом с резинкой. Из кухни доносилось мерное гудение холодильника, за стеной у соседей двигали стулья. Борис Леонидович поправил крючок, расшатавшийся от дополнительной тяжести, и пошёл звонить Яниной подруге: она просила рассказать, как он съездил. На этот раз он начал с фотографии в красной шапке.



                Глава 12. Ключ от дома



   Сделать ключ Вера попросила утром, когда Герман искал чистую рубашку и безуспешно пытался понять, куда делась та, которую он сам положил на спинку стула. Девочка стояла в дверях спальни, придерживая большим пальцем растянувшуюся резинку на рукаве, и смотрела на связку, оставленную возле зеркала. В последнее время она заметно вытянулась: домашние брюки открывали щиколотки, волосы приходилось убирать со лба, а прежние вопросы, которые она задавала сразу, едва они приходили в голову, теперь иногда оставались при ней надолго.

— Мне тоже можно?

Герман обернулся, держа в руках две одинаковые с виду рубашки.

— Что именно?

— Ключ. От нашей двери.

Он положил рубашки на кровать и подошёл к зеркалу. На кольце висело несколько ключей, и Вера уже знала, какой из них нужен. Она дотронулась до него ногтем, будто проверяла, настоящий ли он.

— Чтобы самой открывать? — спросил Герман.

Девочка пожала плечами.

— Просто чтобы был.

Из коридора появилась Вероника с карандашом за ухом. Вчера она закончила свою полку, но с утра обнаружила, что одна доска стоит неровно, и теперь ходила по квартире, собирая инструменты с таким недовольным видом, словно кто-то ночью нарочно испортил её работу.

— Мой не бери для образца, — сказала она. — Он иногда заедает.

— Заедает не ключ, — отозвалась из кухни Агния. — У тебя кольцо мешает его повернуть.

Вероника посмотрела на свою связку, покрутила её в ладони и ушла, ничего не ответив. Вера проводила её взглядом, потом снова посмотрела на Германа.

— Сделаем, — сказал он. — Сегодня.

Она кивнула и отошла от двери, освобождая ему дорогу. Не обняла, не стала расспрашивать, сколько это стоит, хотя обычно интересовалась ценой любой новой вещи. Только перед самым завтраком вернулась к спальне и ещё раз взглянула на ключи.

Рубашка нашлась в шкафу. Агния убрала её туда накануне, а Герман, оказывается, даже поблагодарил за это и сразу забыл. Он стоял перед открытой дверцей, когда она вошла за своей сумкой.

— Нашёл?

— Нашёл.

— Ты сегодня на весь день?

— До шести должен закончить.

Агния застегнула сумку, поправила ремень на плече.

— Я освобожусь раньше. Девочек заберу.

Герман посмотрел на неё внимательнее. За последние месяцы он слишком хорошо научился различать её усталость и слишком часто замечал её лишь тогда, когда она уже не могла скрывать.

— А потом погуляем? Все вместе.

— Если ты действительно закончишь.

Она сказала это спокойно, без упрёка, и от этого ему стало тяжелее, чем от ссоры. Он подошёл, взял её за свободную руку.

— Я позвоню, если что-то изменится.

Агния чуть сжала его пальцы.

— Хорошо. И позавтракай. Ты опять собираешься уехать с пустой чашкой.
К возвращению Ратникова его кабинет успели привести в порядок. Со стола убрали чужие папки, которыми пользовались во время его отсутствия, заменили перегоревшую лампу, протёрли подоконник. Только кресло осталось настроенным на человека повыше, и Герман несколько минут возился с рычагом, прежде чем смог нормально сесть.

Предплечье ещё тянуло при некоторых движениях. Врач разрешил обычную работу, предупредив, что прежняя сила вернётся не сразу, и Герман впервые за долгое время отнёсся к этому без желания спорить. Он уже знал цену попыткам что-нибудь доказать собственному телу: вечером рука начинала болеть сильнее, а утром приходилось просить Агнию застегнуть неудобную пуговицу на манжете.

На столе лежали материалы для рабочего разбора завершённых расследований. Они договорились провести его без торжественного отчёта и без прессы. Нужно было пройти по первым обращениям, установить, где теряли время, какие сведения не проверяли, чьи объяснения принимали слишком охотно. Герман открыл папку с заявлением Таисии Нестеровой и задержался над датой. Тогда она уже выбралась, уже пришла, уже назвала человека, которого боялась. Между её словами и помощью всё равно образовался промежуток, в котором Туманов успел продолжить свою жизнь. Ратников взял карандаш и сделал пометку на отдельном листе.

Позже к разговору подключились Черкасов и Светличная. Сначала плохо работал звук, потом Глеб долго искал нужный документ, потому что сохранил его под названием, которое сам же забыл. Светличная раздражённо протянула руку за его мышью, и Герман невольно улыбнулся: столько месяцев они видели друг друга преимущественно в напряжении, что эта короткая, совершенно рабочая перепалка показалась ему почти домашней.

Они говорили больше часа. Возвращались к одним и тем же эпизодам с разных сторон, спорили о формулировках, убрали из проекта несколько общих фраз, за которыми невозможно было увидеть конкретную обязанность. Герман предложил включить в разбор случай Яны, но сразу уточнил, что записи и изображения показывать не будут.

— Достаточно последовательности обращений и решений, — сказала Светличная. — Людей учить можно и без этого.

Черкасов кивнул, просматривая свои заметки.

Под конец Герман спросил о Борисе Леонидовиче. Глеб рассказал, что тот ходил в пекарню к Яниным коллегам, долго просидел у них в подсобке и принёс домой фотографии, которых раньше не видел.

— Вчера спрашивал, можно ли кое-что из её одежды отдать, — добавил Черкасов. — Я объяснил, что вещи дома принадлежат ему, разрешения следствия не требуется.

Герман представил, как Борис Леонидович стоит возле шкафа, держит в руках дочерину кофту и ищет человека, который позволит ему решить такую простую вещь. После месяцев допросов, ходатайств, ознакомлений даже у себя дома ему было трудно действовать без чужого подтверждения.

— Спасибо, Глеб.

— За что?

— Что объяснил.

Черкасов посмотрел на него через экран, затем опустил глаза к бумагам.

— Ну а как иначе.

Когда связь отключилась, Герман ещё некоторое время сидел перед тёмным монитором. Потом убрал материалы в шкаф, вернулся к своим пометкам и продолжил работу.

Власов к этому времени уже отбывал пожизненное наказание. Его обращения рассматривали в установленном порядке, состоянием здоровья занимались медицинские работники. В деле оставались заключения, протоколы, результаты исследований, судебные решения; новые люди получали доступ к ним по служебной необходимости и расписывались за каждую выданную часть. Ратников больше не разговаривал с ним и не собирался добиваться ещё одной встречи.

Евгения не писала Герману. После суда их пути разошлись, и он считал правильным оставить ей возможность самой выбирать, кому и что рассказывать о своей дальнейшей жизни.

В половине шестого в кабинет заглянул молодой сотрудник с несколькими вопросами по завтрашнему разбору. Герман выслушал его, проверил время, предложил оставить бумаги на столе.

— Утром посмотрим вместе.

— Я могу сейчас быстро…

— Здесь быстро не получится. Приходи к девяти.

Тот кивнул, положил папку и ушёл. Герман закончил последнюю пометку, выключил компьютер и позвонил Агнии.

— Я выхожу. Зайду по дороге в мастерскую.

— За ключом?

— Да.

— Вера уже два раза спросила, не забудешь ли.

Он посмотрел на связку в своей ладони.

— Не забуду.
В тот вечер Дарья Мезенцева всё-таки пошла на концерт, объявление о котором Соня сфотографировала после суда. Билеты дочь купила заранее, выбрав места возле прохода. Дарья ничего не сказала об этом, но, когда они вошли в небольшой зал, сразу посмотрела, далеко ли до двери.

Первое отделение она слушала с непривычным усилием. За спиной кто-то кашлял, сбоку женщина несколько раз доставала из сумки телефон, а Дарья всякий раз поворачивалась на шорох, теряя мелодию. Соня сидела рядом, положив программу на колени, и не спрашивала, всё ли хорошо.

Постепенно Дарья перестала следить за чужими движениями. Пианист взял одну фразу слишком тяжело, и она машинально наклонила голову, как делала на уроках, когда ученику следовало самому услышать ошибку. Соня заметила это и улыбнулась. Дарья ответила ей коротким взглядом, почти смущённым, затем снова повернулась к сцене.

В антракте они вышли в фойе. Дочь хотела купить воды, но Дарья попросила подождать.

— У тебя сохранилось то выступление? — спросила она.

Соня поняла не сразу.

— Какое?

— Где я не была. Ты тогда играла… Весной.

Дочь перестала листать программу.

— Есть запись.

Дарья кивнула, глядя на маленькую фотографию исполнителя на обложке. Она давно собиралась спросить и всякий раз откладывала: боялась, что не выдержит собственного отсутствия, увиденного со стороны, пустого места среди родителей, чужих аплодисментов, которые должна была разделить.

— Можно я посмотрю?

— Конечно, мам.

Дома Соня нашла файл не сразу. Пришлось открыть старую переписку, просмотреть несколько папок, отыскать запись, которую когда-то переслала преподавательница. Дарья сидела на диване и ждала, прижав ладони к коленям. Когда на экране появилась сцена, она подалась вперёд.

Соня была там совсем юной. Вышла быстро, села, поправила край платья, положила руки на клавиши и на секунду замерла, собираясь с духом. Дарья заметила знакомое движение плеча, напряжение в шее, слишком высоко поднятое запястье. Ей захотелось сказать что-то дочери на экране, помочь, хотя та уже давно справилась без неё и сейчас сидела рядом, взрослая, в домашних брюках, с убранными кое-как волосами.

Дарья дослушала до конца. Не остановила запись, даже когда перестала различать клавиши из-за слёз. На аплодисментах Соня подняла голову, улыбнулась куда-то в зал и встала.

— Ты меня искала? — тихо спросила Дарья.

Дочь посмотрела на неё.

— В начале.

Дарья закрыла лицо руками. Соня подвинулась ближе и обняла её, а потом они ещё раз включили последние минуты, чтобы мать смогла расслышать то, что пропустила.
В мастерской пахло нагретым металлом, смазкой и мокрыми куртками. Перед Германом стоял мужчина с двумя сломанными замками от старого шкафа и долго объяснял, что нужно сохранить родные ручки. Мастер слушал терпеливо, уточнял размеры, что-то записывал на клочке картона. Ратников ждал возле прилавка, рассматривая витрину с разноцветными брелоками.

За стеклом висели звери, футбольные мячи, маленькие фонарики, пластмассовые сердца. Он почти выбрал один, потом передумал: Вере следовало решить самой. Когда подошла очередь, Герман положил ключ на потёртую поверхность и попросил сделать копию.

— Один?

— Один.

Мастер проверил заготовку, включил станок. Резкий звук прошёлся по помещению, заставив стоявшего у двери ребёнка зажать уши. Герман наблюдал, как с нового ключа убирают металлическую пыль, сглаживают края, сравнивают его со старым. Всё заняло несколько минут.

Снаружи начинался дождь. Ратников убрал ключ в отдельный карман, застегнул куртку и пошёл к машине. Возле перехода ему пришлось остановиться: женщина пыталась протащить коляску через низкую ограду, перегородившую разбитый участок тротуара. Он помог приподнять передние колёса, дождался, пока она справится, и только потом заметил, что рукав намок насквозь.

Дома Вера открыла дверь раньше, чем он успел достать связку. Видимо, услышала шаги и ждала возле глазка.

— Сделал?

Герман протянул ей ключ. Она взяла его осторожно, большим и указательным пальцами, повертела перед собой. На новой поверхности оставались тонкие следы обработки, и девочка несколько раз провела по ним подушечкой пальца.

— Проверим? — спросил он.

Вера вышла на площадку в носках. Герман придержал дверь, дождался, пока она вставит ключ, показал, как удобнее его держать. В первый раз девочка повернула не до конца и сразу посмотрела на него.

— Ещё немного.

Замок щёлкнул. Вера нажала ручку, заглянула в квартиру, где Агния снимала с плиты чайник, а Вероника пыталась очистить от клея собственный ноготь.

— Получилось, — сказала она.

— Попробуй сама ещё раз.

Он отступил на шаг. Вера закрыла дверь, подождала, будто дала квартире время оказаться по другую сторону, и снова повернула ключ. На этот раз без помощи.

После второй попытки она захотела проверить замок изнутри, затем попросила кольцо. Герман нашёл простое, металлическое, но надеть на него ключ у неё не получилось. Вероника забрала обе вещи, разжала тугое соединение и через минуту вернула готовую связку с таким видом, словно ей пришлось исправить чужую небрежность.

— Брелок потом выберешь, — сказала она.

Вера положила ключ в карман и всё время придерживала его ладонью.

Они собрались гулять, когда дождь почти закончился. Агния переоделась, Вероника долго искала наушники, а Герман стоял в прихожей, глядя, как Вера надевает обувь. Из-за выросшей ноги один кроссовок стал тесен, и она упрямо пыталась втиснуться в него, не развязывая шнурков. Он присел рядом, помог ослабить узел.

— Малы уже.

— Нормально.

— Пальцы поджимаешь?

Вера помолчала.

— Немножко.

— Завтра зайдём за другими.

Она кивнула, всё ещё удерживая ключ через ткань кармана. Герман расправил язычок кроссовка, поднял голову и увидел, что девочка смотрит на его руку. Рубец выступал над манжетой светлой неровной полосой.

— Болит?

— Иногда.

Вера осторожно коснулась кожи рядом со шрамом, не самого шрама, а целого места возле него.

— Ты больше туда не поедешь?

— В ту больницу мне сейчас незачем.

Она отвела глаза. Герман не стал делать вид, что ответил на её вопрос.

— По работе ездить буду, — добавил он. — Но я теперь дома, Вера. Сегодня никуда больше не уезжаю.

Девочка кивнула, потянула его за рукав, чтобы он помог подняться, хотя прекрасно могла встать сама. Он поднялся вместе с ней.
На набережной пахло водой и мокрой пылью. С деревьев ещё падали крупные капли, дорожки блестели, на скамейках оставались тёмные прямоугольники влаги. Вероника шла впереди, фотографируя что-то в просветах между ветками. Вера сначала держалась возле взрослых, потом увидела на асфальте длинную лужу и принялась искать место, через которое можно перескочить.

Герман с Агнией шли медленно. Она рассказывала о своём дне, о человеке, который несколько недель не мог решиться на простой разговор с близкими, о сломанном принтере, из-за которого пришлось задержаться, о женщине в очереди, поделившейся с ней конфетами. Герман слушал, задавал вопросы и однажды поймал себя на том, что уже несколько минут не думает ни об одном из расследований.

Потом впереди резко захлопнулась металлическая дверь хозяйственного помещения. Он повернул голову раньше, чем успел понять звук. Агния заметила, но не взяла его за руку и не стала смотреть ему в лицо. Продолжила рассказ, дав ему возможность вернуться к её голосу самому.

У воды они остановились. Вера бросала плоские камни, которые почти сразу тонули; Вероника пыталась показать, как нужно, сердясь на слишком мокрые пальцы. Герман подошёл к ограждению, посмотрел вниз. На тёмной поверхности медленно расходились круги.

Он думал о Борисе Леонидовиче. Вчера тот прислал ещё одну фотографию Яны, совсем детскую: в огромной куртке, с отвязанной шапкой, с недовольным лицом, потому что её остановили посреди игры. Герман долго рассматривал снимок, узнавая в ребёнке взрослую женщину, которую знал по последним дням её жизни. Теперь к этому знанию прибавлялись другие лица, движения, возраст. Борис Леонидович присылал их без объяснений, по одной, иногда с короткой подписью на обороте. Агния подошла ближе.

— Замёрз?

— Нет.

Она опёрлась локтями на ограждение. Несколько минут они стояли молча, пока девочки спорили о камнях.

— Я иногда не понимаю, что делать с тем, что всё это знаю, — сказал Герман.

Агния посмотрела на воду.

— Я тоже.

Он ожидал ещё каких-нибудь слов и только потом понял, что она не собирается продолжать. У неё не было ответа, который позволил бы ему оставить за спиной чужие комнаты, тела, голоса. Она сама носила их с собой и так же училась возвращаться к тому, что происходило рядом. Герман потянулся к её руке.

— Спасибо, что дождалась.

Агния повернула голову.

— Я много раз на тебя злилась.

— Знаю.

— Не всё знаешь.

Он посмотрел на неё, и она вдруг улыбнулась, устало, без желания смягчить сказанное. Герман притянул её к себе и поцеловал в мокрый от мелкого дождя висок. Агния обняла его за пояс, постояла так, прислушиваясь к спору девочек, затем подняла лицо.

Они поцеловались уже без спешки. Вера заметила, закатила глаза с выражением, явно перенятым у Вероники, и громко объявила, что очень хочет есть.

Обратно пошли другой дорогой, мимо небольших домов, у которых после дождя открыли окна. Из одного тянуло жареным луком, в другом кто-то разучивал на пианино несколько тактов, всякий раз сбиваясь на одном месте. Герман на секунду замедлил шаг, вслушиваясь, и пошёл дальше, когда Агния потянула его за руку.

В это же время в Перми Мила сидела с матерью у воды, подложив под себя сложенную куртку. Мать зябко куталась в шарф и уже дважды предлагала вернуться, но дочь просила ещё немного. Они почти не разговаривали. Когда рядом пробежала собака и обрызгала обеих, Мила вскрикнула, отшатнулась, потом неожиданно рассмеялась, увидев мамино возмущённое лицо. Смех быстро оборвался; она посидела, прижав ладонь к груди, и позволила матери обнять её.

Кира Лаврова разбирала присланные фотографии. Лидия Петровна нашла больше, чем обещала: мать за рабочим столом, мать возле автобуса, мать с бумажной тарелкой на каком-то празднике. На одном снимке Антонина Сергеевна смеялась, отвернувшись от камеры, и Кира узнала движение, которое помнила с детства: прежде чем рассмеяться по-настоящему, мама чуть поджимала губы, безуспешно пытаясь сохранить серьёзность. Этот снимок она отложила, чтобы напечатать крупнее.

За несколько дней до этого Оксана получила письменное подтверждение исполнения согласованного решения о биологическом материале. Она сама прочитала документ, задала оставшийся вопрос и убрала письмо в свою папку; брату рассказала столько, сколько сочла нужным. Теперь ей не требовалось откладывать каждую обычную поездку до следующего ответа следствия. Оксана Белецкая вышла из ветеринарной клиники, где у её собаки закончился очередной осмотр, и остановилась, пока пёс обстоятельно обнюхивал нижнюю ступеньку. Брат ждал в машине, уже успев раздражённо посигналить. Оксана подняла руку, показывая, что всё в порядке, затем повела собаку к небольшому газону. Ей хотелось пройтись. Она могла сама решить, сколько это займёт времени, и брат, увидев их, выключил двигатель.

Этим вечером никому из них не стало легко навсегда. Дарья ещё вздрагивала от некоторых звуков, Кира иногда просыпалась с готовой мыслью позвонить матери, Мила проверяла дверь, а Оксана могла внезапно остановиться посреди магазина, не справившись с воспоминанием. Но у них появлялись дни, в которых находилось место тому, чего Власов о них никогда не узнает. В этих днях снова были уроки музыки и рабочие ссоры, нелепые сообщения от подруг и усталость после долгой прогулки.

Герман не знал, чем они занимаются сейчас. Он шёл домой с Агнией и девочками, придерживая пакет, который Вера уговорила купить по дороге, и старался не задевать им мокрые кусты.
В подъезде пахло краской: кто-то обновил перила на первом этаже, оставив на стене листок с предупреждением. Вероника прочла его уже после того, как провела ладонью по поручню, и остановилась, с отвращением рассматривая пальцы. Агния достала салфетки, Герман забрал у неё сумку, Вера взбежала на несколько ступеней и обернулась.

— Я открою.

Он кивнул.

Пока они поднимались, девочка стояла перед дверью и искала ключ. Сначала в одном кармане, потом в другом. На лице у неё мелькнул испуг; Герман уже хотел подсказать, где она держала его во время прогулки, но Вера сама вспомнила, расстегнула маленький карман на куртке и достала связку.

Вставила ключ не с той стороны, перевернула, сердито выдохнула. Агния с Вероникой ещё возились с краской на ладони, Герман стоял рядом с пакетом и ждал. Он видел, как девочка прикусила губу, сосредоточившись на простом движении, как напряглась её кисть, как наконец поддался замок. Дверь открылась.

Вера вошла первой, включила свет и остановилась посреди прихожей. Герман поставил пакет на тумбу, помог Агнии снять куртку. Вероника прошла в ванную, продолжая жаловаться на чужую привычку красить всё вокруг именно тогда, когда ей нужно идти домой. Из кухни тянуло остывшим чаем; на столе осталась утренняя чашка, которую Герман всё-таки допил перед уходом. Вера всё ещё держала ключ.

— Его куда? — спросила она.

Возле зеркала висела небольшая планка с крючками. На одном была связка Агнии, на другом Герман обычно оставлял свою. Вера раньше пользовалась этой планкой только для того, чтобы повесить мокрую резинку или найденный на улице фонарик.

— Выбери свободный, — сказал он.

Девочка посмотрела, приподнялась на носках и повесила ключ на крайний крючок. Затем сняла, подержала в ладони и снова повесила.

Агния позвала её мыть руки. Вера побежала к ванной, по дороге начав спорить с Вероникой о том, кто будет первым. Герман снял мокрую куртку, расправил рукав, чтобы не завернулся на больной руке, и задержался у зеркала.

Из глубины квартиры доносились голоса. Агния что-то искала в кухонном шкафу, девочки никак не могли договориться, вода шумела с такой силой, будто кто-то снова открыл кран до упора. Герман заметил на полу следы Вериных кроссовок и подумал, что нужно будет принести тряпку, пока грязь не разнесли по всей квартире. Потом из ванной крикнули:

— Пап, скажи ей!

Он поднял голову.

— Сейчас приду.

Ратников закрыл входную дверь, проверил, не прищемило ли край оставленного у порога коврика, и пошёл к ним.




                Конец Части 7.