Последний ход

     В семьдесят девятом году пятиклассник Витя Лукин из Костромы получил в школе адрес для переписки. Учительница раздала всем бумажки: кому досталась девочка из ГДР, кому мальчик из Болгарии. Вите досталась редкость: Такэси Мори, город Сэндай, Япония.

     Витя написал по-английски, с ошибками, три предложения. Что его зовут Виктор, что ему двенадцать лет, и что он любит шахматы. В конце, просто для солидности, приписал: «1. e2-e4».

     Ответ пришёл через два месяца. Открытка с горой Фудзи, на обороте аккуратными латинскими буквами: «My name is Takeshi. I like chess too. 1… e7-e5».

     Так началась партия.

     Ход в месяц. Иногда реже: письма терялись, задерживались, однажды открытку вскрыла и, видимо, изучала какая-то служба, потому что пришла она с печатью и через полгода. Мальчики выросли. Витя ушёл в армию, Такэси поступил в университет. Витя женился, Такэси женился. Открытки менялись: сакура, космонавты, Олимпиада, храмы, Красная площадь, снег. На каждой, кроме хода, было несколько строчек. Сначала про школу. Потом про девушек. Потом про работу, детей, ипотеку, похороны родственников.

     К девяностым английский у обоих стал почти свободный. Потом появилась электронная почта, и дети говорили им: пап, ну напишите друг другу нормально, по скайпу созвонитесь. Они пробовали. Один раз даже созвонились. Сидели, смотрели друг на друга, два лысеющих мужика с разных концов земли, и не знали, что сказать. Через пять минут попрощались.

     А потом снова открытки. Ход в месяц. Так было правильно.

     Виктор Павлович никогда не думал, что можно так хорошо знать человека по сорока семи годам открыток. Он знал, что Такэси плохо спит после землетрясения одиннадцатого года. Что дочь у него вышла замуж за француза, и он долго не мог с этим смириться, а потом смирился. Что жена его, Юко, печёт что-то с бобами, что-то, чего Виктор Павлович никогда не пробовал, но вкус почему-то представлял.

     Партия шла медленно, тяжело, очень серьёзно. Оба играли не в полную силу и оба знали это: никто не хотел, чтобы она кончилась. К две тысячи двадцать шестому году на доске был пятьдесят восьмой ход, позиция сложная, ладейный эндшпиль, у Виктора Павловича лишняя пешка. Он видел, что ещё ходов через десять, может, двенадцать, он выигрывает.

     В июле открытки не было. И в августе не было.

     В сентябре пришёл конверт. Не открытка. Письмо, по-английски, другим почерком.

     «Уважаемый Виктор-сан. Я Кэндзи, сын Такэси Мори. С горечью сообщаю, что мой отец скончался шестнадцатого июля. Последние недели он был в больнице. Он просил меня отправить вам его последний ход. Он написал его сам, за три дня до смерти. Он сказал, что вы поймёте. Простите, что так поздно, мне трудно было найти силы».

     Внутри лежала открытка. Гора Фудзи, та же самая, какая была на первой открытке. На обороте неровным, ослабевшим почерком:

     «59. Ничья?».

     Виктор Павлович сидел над доской до ночи. Внук заглянул и спросил, что случилось, а он сказал: ничего, просто у меня друг умер. Внук удивился: какой друг, деда, ты же ни с кем не дружишь.

     Он смотрел на позицию. Пешка у него была лишняя. Он выигрывал. Такэси это видел, конечно, он всегда видел дальше. И всё равно предложил ничью. Чтобы никто не проиграл. Чтобы после сорока семи лет не было победителя и побеждённого, а были просто двое, которые всё это время сидели по разные стороны одной доски.

     Утром Виктор Павлович пошёл на почту. Купил две открытки. На первой, с видом Волги, написал:

     «Дорогой Такэси. Ничья. Это была лучшая партия в моей жизни. Спасибо. Виктор».

     Он попросил Кэндзи положить её туда, куда кладут у них в Японии. Он не знал, куда. Он верил, что сын разберётся.

     Вторую открытку он надписывал долго. Рука не слушалась. Адрес: Сэндай, Кэндзи Мори. Несколько строчек про то, что ему пятьдесят девять, что играет он уже не очень, что зрение подводит, и что, может быть, это глупо.

     А внизу, крупно, чтобы было разборчиво:

     «1. e2-e4».

     Ответ пришёл через два месяца. Открытка с горой Фудзи. На обороте, аккуратными латинскими буквами, очень похожими на отцовские:

     «1… e7-e5»...