Вышел месяц из тумана

                Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана. Ножик из кармана вынул, впрочем, не месяц, а молодой гопник, сопровождавший своего главаря. Главарь со свитой проверяли поднадзорных торговцев на базаре и наказали, то есть избили, одного из них за недостачу или что-то в этом роде. Рядом оказался мой приятель Глеб Щукин и вступился за избиваемого. В результате он получил нож в левый бок и впоследствии резекцию селезенки и части кишечника. Дело было в начале девяностых.

                Глеб со времен школы занимался боксом и вольной борьбой. Он легко вступал в драки и чувствовал себя в них уверенно. Иной раз ему доставалось, когда противник не соблюдал дуэльный кодекс и нападал втроем, а то и вчетвером. Я в отличие от Глеба спортом никогда не занимался, был неповоротлив и в драки вступал, только если не находил путей отступления. С Глебом я одно время общался и завидовал его бойцовским качествам.

                Я навещал Глеба в больнице и пытался его урезонить. Я ему сказал, что его вмешательство только подлило масла в огонь. В результате наверняка торговцу еще сильнее досталось, а ты можешь теперь остаться инвалидом на всю жизнь. Надо мол головой думать, прежде чем лезть на рожон. Уже в процессе произнесения монолога мне сделалось не по себе, и я ощутил, что не столько Глеба поучаю, сколько себя стараюсь оправдать, ибо понимал прекрасно, что сам в драку бы не полез. Глеб, впрочем, со вздохом признал мою правоту и двуличия моего не заметил.

                Глеб закончил институт радиоэлектроники и работал инженером. Он женился на последнем курсе института и вскоре у него появился сын. В середине девяностых я эмигрировал в Америку, и связь моя с Глебом почти оборвалась. Дела мои шли первые пять лет хуже некуда, так что не до Глеба мне было. Тем не менее, иногда я ему звонил. Жизнь его баловала уж точно не больше моего. Харьков девяностых мало кого радовал из остававшихся. Глеб жаловался на последствия травмы, точнее это я его расспрашивал о самочувствии. Ему дали инвалидность третьей группы, от которой толку мало. Неожиданно в конце девяностых, когда я ему позвонил после большого перерыва, Глеб отозвался слабым голосом, что у него страшно болит голова и он говорить не может. Я попросил к телефону его жену Симу, которая мне рассказала, что Глеб снова попытался кого-то защищать, встрял в драку и получил кастетом по голове. Его отвезли в неотложку, где диагностировали тяжелое сотрясение мозга, но слава богу без переломов костей черепа. Я, не находя что сказать, глупо поинтересовался помогло ли его вмешательство. Сима лаконично ответила, что не помогло.

                Я вскоре снова позвонил, чтобы расспросить Глеба. Он неохотно рассказал, что уже замучился и семье от него одно горе. Здоровым себя не чувствует, работает с трудом и денег не хватает. Голова все время болит, и он уже устал и от себя, и от повышенного внимания и заботы семьи. В процессе разговора меня посетило странное чувство. Вместо жалости и сострадания, я вдруг ощутил огромное уважение и даже зависть к этому несчастному человеку. У меня полно знакомых, уехавших в Америку, Европу или Израиль, неплохо там устроившихся и вполне благополучных. Они довольны собой и гордятся достигнутым. Когда я думаю о них, то ничего кроме скуки не испытываю. А несчастный Глеб неожиданно загорелся в моем сознании яркой звездой. Удивившись этому неожиданному озарению, я в очередной раз задумался: а что, собственно, означает наша короткая и слепая судьба с исходом в загробную неизвестность?