Выход

Город трёх революций полноценно жил только что закончившейся двадцать второй олимпиадой.

Во всей красе выглядели атлеты Германской Демократической республики.

Как не старался Константин Бесков привести Советский Союз к победе, олимпийское футбольное золото восточные немцы взять не смогли, сильнее всех оказались чехословаки.

Ленинградские болельщики исправно посещали все футбольные матчи на стадионе имени Сергея Мироновича Кирова, но так и не увидели команду своей страны.

Зажигали чехословаки!

- Верка привет!

- Танюха, как давно тебя не видела! Проходи на кухню, я там борщ варю, - от неожиданности появления на пороге квартиры одноклассницы немного смутило, и, в то же время обрадовало Верку, не так часто Танька Еремеева, даже в школьные годы, заглядывала в гости, - уже готово! Давай тебя угощу борщецом на сахарной говяжей косточке. Оцени моё кулинарное искусство!

- А, давай! С утра чай, хлеб, масло, немного мёда.

- Тебе как, с пампушками, есть сметана, майонез, масло сливочное.

- Только сметана.

- Фигуру блюдёшь!

- Верка, я вот по какому поводу, - Танька полезла копошиться в своей небольшой, коричневого цвета, импортной сумочке, достала конверт, - это приглашение на нашу свадьбу.

- Да ты что! В восемнадцать лет? По залёту?

- Никакого залёта!

- И кто будущий муж?

- Одноклассник наш. Угадай, кто?

- Витька Одинцов?

- Нет, не попала.

- Толик Васильев?

- Мимо, мимо.

- Тогда Димка Бояркин.

- Правильно!

- Поздравляю! Отлично, - Верка готова была обнять и расцеловать школьную подругу, как никак в шестом классе за одной партой сидели, а с другой стороны, намечался первый клиент деторождения по заказу дяди Толи, их родители, что Димки, что Таньки, свои детские годы провели в блокадном Ленинграде.

Разливая поварёшкой свежесваренный борщ, Верка заметила грустинку в Танькиных глазах, спрашивать не стала, лучше будет, когда наберётся смелости и  расскажет всё сама.

- Верка, только никому!

- Хорошо, говори, что случилось.

Танька приняла тарелку борща, из маленького салатника ложкой зацепила сметаны, размешала, свекольный бордовый цвет превратился в размытый водной гладью с переходами белого на розовый, бордовый, очередной раз задумалась.

- Понимаешь, Верка, выйти замуж хорошо. Боюсь детей рожать.

- А что такого?

- Ну, ты же сама видишь, что вокруг творится. Дети рождаются больные, ладно, если по мелочи, руки, ноги есть, дети бегают, а вот когда инвалиды. Страшно обрекать себя на всю оставшуюся жизнь такими заботами. Даже не представляю, что и делать. Без детей, семья, не семья, придётся налог платить за бездетность.

- Танюха, ты кушай борщ! Полезный продукт, - Верка даже обрадовалась, что сможет помочь, только вот как это сделать, никто ей так и не сказал, слишком быстро появился клиент, - ты не отчаивайся. Выход всегда есть. Помогу, чем смогу.

- Я ищу, точнее, мы с Димкой озаботились этой проблемой. Раньше, выходя во двор, как то не обращали внимания, а тут обратили, - Танькины глаза слегка покраснели, появилась первая слезинка, нос зашморгал, - представляешь, маленькие дети, не успели появиться на свет, уже инвалиды по жизни.

- И что нашли? Что хотите сделать? Я про здоровых детей, - Верка искала момент наверняка, чтобы начать предлагать государственную миссию в отдельно взятом городе.

- Забеременеть бы где-нибудь, тайно, - подумав немного, говорить или не говорить, решила сказать, - у доктора были. У меня всё нормально. Анализы показали слабую Димкину функцию, эту, как её реподивную, что-то в этом роде.

- Репродуктивную.

- Во, точно, правильно сказала, не выговоришь.

- И, что Димка?

- Ничего не сказал. Только слышала с чьих-то слов, что в наше время девушке легче выйти замуж с маленьким здоровым ребёнком.

- Хорошо. Тогда слушай.

И Верка рассказала со слов дяди Толи, профессора политэкономии Ленинградского Технологического института, что этой страшной проблемой рождения в Ленинграде детей инвалидов, в народе уродцев, озаботился сам Романов Григорий Васильевич, главный городской коммунист.

Танька сидела с открытым ртом, внимала каждому Веркиному слову, иногда, не понимая, а что так можно, разводила руки в сторону, от удивления глаза принимали семикопеечный вид.

Для пущей строгости Вера привела совершенно секретную городскую статистику, сколько инвалидов родилось за последний год, сколько умерли, так и не увидев белый свет, сколько молодых девушек, родители которых пережили блокаду, насчитывается в городе.

Не забыла сказать и о том, что по мнению ленинградских светил науки, виной всему слабая репродуктивная функция местных молодых парней, у кого родители из блокадников.

Поговорили о беспрецедентной трагической роли европейских народов, принесших такое генетическое горе в их родной любимый город Ленинград.
Когда речь зашла о мерах предотвращения инвалидного деторождения, в Танькиных глазах появился азарт жизненных сил, избежать своей семейной жизненной трагедии.

- Танька, скажи, по секрету, ты с Димкой, или с кем другим, вступала в половую связь?

- Какую связь? Ах, да, конечно нет. Откуда бы это взялось? Я даже не знаю, как это делается

- А ты хоть раз ходила в читальный зал библиотеки, там дают почитать такие книги о взаимоотношениях мужчины и женщины.

- Нет, да и никто не предлагал, скорее, не подсказал.

- А ты сходи, или, вместе с Димкой.

- Хорошо. Я сама схожу. Только вот от чтения книг здоровые дети не появятся.

Верка стала понимать, пора сказать Таньке, как примерно можно всё устроить.

Рассказала, как на днях была на дискотеке в гореловском военном училище, как офицер показал того парня, с которым она весь вечер вальсировала и, по словам дяди Толи, фамилию, имя и отчество этого парня говорить кому-либо строго запрещено.

- Парень русский? Ухи не локаторы? Ноги стройные?

- Танюха, конечно русский.

- И когда можно?

- Так, свадьба, - Верка открыла конверт, прочитала, - через неделю, смотрим календарь. Это будет суббота, 30 августа 1980 года. Как говорится, намечается первая брачная ночь. Танька, ты что предлагаешь? Что надо сделать?

Таня отодвинула от себя пустую тарелку, поправила волосы, носовым платком протёрла засохшие слезинки, придвинула чашку с чаем, стала размешивать сахар, задумалась.

- Была - не была! Верка, а давай в пятницу, двадцать девятого числа, этот твой гореловский курсант мне зальёт и, я пойду под венец, понесу в подоле свой человеческий грех. У Димки как раз будет простава со своими дружбанами, они трезвенники, даже пиво в рот не берут, только свежевыжатые соки. Кафе на Невском проспекте заказали. Так что, всё должно сложиться.

Сказав эти, вырванные изнутри с кровью отчаянные слова, стала проклинать всех европейцев, особенно испанскую голубую дивизию за геноцид ленинградского населения в годы Великой Отечественной войны с восьмого сентября сорок первого по 27 января сорок четвёртого.

Девятьсот дней и ночей!

Стала на пальцах считать девять месяцев.

- Получается, рожать буду двадцать девятого мая одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года, - по слогам отчеканила, как отрезала.

- Если ты решилась, получается так.

- А парень - то хоть сам не больной, здоров?

- Проверяли, всё у тебя будет хорошо.

- А где сотворим грех?

- Я живу одна. Можете здесь. Квартира большая, четыре комнаты. Когда дело сделаете, отдохнёшь и пойдёшь домой. Насколько помню, живёте на Бухарестской? Рукой подать.

- Точно, точно! И родители не заподозрят. Скажу, была у тебя, относила приглашение.

Проходя мимо здания родной триста пятой школы, Танька поверить не могла такой удаче, со слов Верки, дело будет поставлено на поток и, не только одним этим курсантом.

Азарт деторождения возымел своё действо.
"Курсант будет учиться не один год, скорее четыре, рожу первого, если всё будет нормально, можно и второго, а там и третьего, как говорится «куй железо, пока горячо», и, буду молчать, - почти вслух, мечтала Таня, - главное, чтобы дети были нормальные, здоровые. Димке ничего не скажу. Верка не сказала ни имени, ни фамилии парня, значит, так надо. Да мне зачем знать. Важно, чтобы свадьба не сорвалась, а то все расчёты рухнут, полетят в «трам тара рам», придётся жить матерью одиночкой. Завтра пойду в библиотеку, почитаю, что да как, Верка ходила, читала, никаких перепон, - дойдя до своей улицы, Танька немного успокоилась, представила, как она будет гулять здесь, с маленьким ребёночком вместе с Димкой, родителями, - и, не важно, кого рожу, мальчика или девочку, лишь бы не инвалид. Если похож на меня, вообще будет сказка. Главное, глаза! Карие глаза! Остальное приложится. Значит в пятницу».

- Курсант Вербов! На выход!

- Курсант Вербов! В канцелярию!

Что есть сил, во всю глотку орал дневальный курсант Слободянюк из первого отделения полстапервой группы пятой батареи.

Бердичевский добродушный паренёк, не то еврей, не то хохол, по всей видимости чистокровный русский, запомнился Вербову тем , что воду он насыпал, а не наливал.

По акценту произносимых русских слов себя воочию на слух выдавал житомирский говор.

- Толик, кто меня вызывал?

- Взводный Кумач, в хорошем расположении духа. Постучи три раза и, заходи.

По совету Толика, Вербов постучал три раза в дверь, открыл, приложил развёрнутую правую кисть средним пальцем к виску, представился.

- Товарищ старший лейтенант! Курсант Вербов по вашему приказанию прибыл!

- Молодец курсант Игорь Вербов! Сегодня стал чемпионом курса в беге на шестьсот метров. Молодец! Значимая победа! Утёрли нос четвёртой и шестой батарее. Ещё, на этой неделе был футбольный матч, обыграли теперь уже второй курс со счётом пять два. Ты забил три гола. Командир пятой батареи, нашей батареи, майор Богданов Игорь Иванович, ярый болельщик ленинградского «Зенита», объявил тебе увольнение в город Ленинград!

- Служу Советскому Союзу!

Взводный подошёл к шкафу, взял Журнал инструктажа курсантов, убывающих в увольнение, пальцем ткнул, где поставить роспись, закрыл журнал, поставил обратно, на полку шкафа.

- У тебя родственники проживают на улице Будапештская, так адрес есть. Вот тебе увольнительная до десяти утра, это будет понедельник. Сегодня суббота, двадцать третье августа. Вопросы есть?

- Никак нет!

- Теперь ближе к делу. Заодно, на Будапештскую, по этому адресу надо отвезти пакет. Иди в каптёрку, получай парадку, как переоденешься и будешь готов, зайдёшь ко мне, заберёшь пакет и увольнительную записку. Не забудь военный билет. Как добираться, знаешь?

- Так точно! Электричкой до Ленинского проспекта, а там сто четырнадцатый икарус.

- Хорошо, иди. Скажи, пусть дежурный по батарее младший сержант Имангулов зайдёт ко мне с книгой увольняемых.

Первый раз в самостоятельное увольнение увозила электричка курсанта Вербова.

Вагон оказался почти пустой, сидя у окна можно бесконечно смотреть на ленинградские пейзажи, пассажиры заходили и выходили.

«Значит так, приеду к родне, переоденусь в гражданку, отвезу пакет, вернусь, - про себя размышлял курсант Вербов, - нет, лучше сразу отвезу пакет, а потом к родне. Разница в три остановки. Так и сделаю. Завтра схожу в Эрмитаж, что делать дальше, время покажет. Обязательно в пельменную на Невском проспекте. Пока учусь, надо облазить весь Эрмитаж. А вот и станция на выход».

Оглядевшись по сторонам, военного патруля видно не было, по ступенькам спустился вниз, перешёл улицу, сразу подъехал икарус «папа - мама», как и в электричке, автобус наполовину пустой.

Доехал за десять минут, быстро нашёл дом, парадную, этаж, квартиру, позвонил, дверь открыла девушка.

- Здравствуйте! Вам передали пакет.

Курсант Вербов глазам своим не поверил, перед ним, в домашнем халатике, растёгнутой пуговке на пупке, распущенными волосами, без какого-либо намёка на макияж, стояла та самая девушка, танцевавшая с ним весь вечер на курсантской дискотеке, вальс.

- Вера? Чернова?

- Вера, Вера. Она самая. Проходи, будь как дома.