Коварный замОк и речитатив Аннушки свет Ивановны

21г. Коварный замок и речитатив Аннушки свет Ивановны (отрывок)

Я была в замешательстве. А может, он и вернулся ночью и мирно проспал до утра? А засветло встал, на цыпочках прошёл в кухню, бесшумно попил кофе и ушёл в утреннюю смену, не разбудив меня. На секунду мне показалось, что «запах» Сержа где-то совсем рядом. Не от его вещей… А как будто живой, недавний запах от него самого! Словно он только что прошёл мимо меня вдоль коридора, заглянул в ванную, возможно, побрился…

Мой игривый мозг, набитый бурными фантазиями, рисовал мне всё новые и новые версии, одна фантастичнее другой. Я даже открыла окно на кухне, но не увидела ничего, кроме густо падающего снега. Но запах! Я подумала: а может быть, это «глюк»! Эх я, дурёха, голова садовая! Ну, что ж я сразу не оценила обстановку на местности ДО уборки? Я бы заметила, допустим, его ещё тёплую чашку, чуть влажное полотенце, его салфетки, сложенные прямоугольником, — в той манере, которая присуща только ему.

Делаю ещё один тур по квартире. Кровать не тронута. Даже при допуске на погрешность, на вид она не была расстелена и застелена вновь. Запаха кофе не было. Следов бритья тоже. Так тщательно убрал за собой? Вряд ли: если он спешил на смену к шести утра, времени у него было в обрез. Нет, Серж, конечно, аккуратист, но не до фанатизма. Может, зря я себя ругаю, и глаз «шпионки» ничего не заметил, потому что ничего и не было? Или: был, но кофе не пил, не брился, холожтльником не хлопал.  Спал в одежде поверх шерстяного пледа? А утром эльфом вылетел в окно?

Я засмеялась, представив Сержа в костюме Эльфа, вылетающего в форточку? Ничего смешнее за последние 24 часа я себе не представляла.
Значит, выходя из квартиры, он не смог бы заглушить лязг металла. Уж что-что, а щёлканье замка я бы услышала, не глухая же.

Стоп! Щёлканье замка! Конечно!
«Боже!» — я похолодела. Секрет нашего замка-ловушки знала Виолетта. Больше никто. И не дай бог…
Я опрометью кинулась в прихожую — проверить опасный нижний замок. И тут — ступор. Наконец-то я увидела главную часть бытовой «нескладухи».
Уличная обувь Сержа стояла, как вкопанная, в прихожей на месте — так, как он всегда её ставил. Конечно, сказать «всегда» — было преувеличением: до вчерашней вечеринки он побывал у меня в доме всего один раз. Около четырёх недель назад, на этот Новый год. А за несколько часов до него кубинцы насмешили нас с Алисой и Виолеттой своим весёлым карнавальным шествием. Но и этих двух визитов Сержа было достаточно, чтобы сделать вывод: он педантичен в привычках, аккуратен, не бросает вещей где попало и не оставляет следов.

Я рассматривала его обувь и ничего не могла понять. Это были его осенние замшевые туфли—  даже не ботинки, —  хорошего качества, чистые и довольно новые. Вероятнее всего, Финляндия. Запах замши оставался свежим, «молодым» и незагрязнённым. Стоп! Он что, в тапках на мороз ушёл? Бред. Ни один уралец или сибиряк такого не сделает. А! он, наверно, принёс с собой тёплые зимние сапоги, узнав из метеосводок, что на улице резко похолодает и начнётся снегопад.
Так, наверно, это лёгкие замшевые туфли послужили ему «тапками» во время вчерашней попойки? Что ж, грамотный ход. Я и сама, приходя в гости, всегда приношу с собой сменную обувь, - такие же лёгкие, только дамские, на каблучке,  почти невесомые замшевые туфли, чтобы не напрягать хозяев на поиски тапочек на мою маленькую ногу 35 размера, с извинениями, что «…тапочки не новые и великоваты, но других нет!»

Значит, и Серж пришёл ко мне в гости со сменной обувью? Просто я этого не знала и никаких его «сменных сапог» не заметила. Ну, конечно. Гостей полно, суматоха, как тут за всем уследить. Ладно. Сменная зимняя обувь. Как рабочая версия годится. Хотя минутку… А где же мои «Гостевые тапочки 46 размера»? А нету. Вылетели вместе с Эльфом в окно?
Слишком много загадок. «Об этом я полумаю завтра!»

А теперь — с замиранием сердца — подхожу к замку. Пытаюсь открыть дверь. И тут меня обдаёт жаром. Верхний замок открылся, а нижний — нет. Коварный замок захлопнулся навсегда. А открывать его я не умею. И снаружи его тоже не открыть, даже если я скину с балкона свой ключ другу или подруге, попросив открыть меня снаружи. Не откроют. Уже пробовали. «Ошибка ввода».
Что ж.  Я в ловушке! Но… Где наша не пропадала. На самый крайний случай — телефон работает, вызову мастеров, вышибут дверь, делов-то. Однако! мы-то не ищем лёгких путей.
Ищу в кладовке обувную коробку Сержа, в которой остались — ещё с новогоднего визита — его мелкие инструменты и «гвоздики». Нахожу подходящую отвёртку и, чуть повозившись, в одно касание снимаю замок. Всё! Стальная ловушка обезврежена навсегда.

Ну, что ж. Уже кое-что проясняется. Выходило так. Серж проводил до дому Надьку, пошёл ко мне, с верхним замком справился легко, вставил ключ в нижний, но капризный нижний «охранник» не пустил его в дом. Однако, решаем проблемы по мере поступления. Выйти-то я уже могу, но куда теперь мне бежать, где искать пропажу? И слышала ли я ночью звук верхнего замка? Не помню. Я либо уже спала, либо наложились другие шумы. Мой слух звук ключа Сержа не уловил.
Беру паузу на размышление. Кормлю рыбок. Особое подношение — начальнику аквариума, черепашонку Федерико. Здороваясь с ним, прошу меня благословить на поиски любимого. Федерико — на редкость смышлённый, тактильный и контактный  интеллектуал, черепаха-амфибия. Он одинаково комфортно чувствует себя и в воде, и на суше - "на бережке", на специальных камнях выше уровня воды. Любит он посидеть и у меня на руках. Я теперь его новая, но уже добрая цыганская «мамка». И прямо сейчас малыш Федерико развалился у меня на ладони, склоняя головку то направо, то налево, хлопал глазками и показывал свой нежный язычок.

— Что ж ты хочешь мне сказать, малыш, заокеанский мой дружочек с Острова Свободы? Мой мистический живой подарок от Мигеля, контрабандой привезённый через Шереметьево в наши донские края?
Малыш Федерико весело мне подмигнул и явстенно телепатировал:
—  Не грусти, хозяйка, найдётся твой рыцарь, он тут, он рядом, он не в Замке Невозврата.
— Благодарю, милый дружок!  — целую я мальчика-амфибию в его узорчатую твердокаменную спинку, выпускаю к рыбкам в аквариум иначинаю выдвигаться.
Надеваю дублёнку, сапоги, шапку, шарф. Выхожу в подъезд, пытаясь по ступенькам «считать следы» по примеру мексиканских индейцев. Но поздно. Уже десятки людей прошли с ночи до сегодняшнего утра. А запах Сержа, его кожаной куртки так и мерещится где-то совсем рядом.

И вдруг — внимание!
 
Замечаю едва заметную щель в проёме двери  на первом этаже, квартиры, что под нами. Это была такая же, как у меня, двушка Божьего Одуванчика — пенсионерки Анны Ивановны. Той самой, что часто меня выручала, забирая Алиску из садика. И как это я сразу о ней не подумала? Зоркий местный наблюдатель, уж она что-нибудь да должна была заметить.
Замедляю шаги. Стою, вынюхиваю. Хочу позвонить в дверь (неудобно, конечно, с пустыми руками, но времени на  гостинцы нет. Вчерашние гости всё подъели подчистую!). И тут…

— Ой! Здравствуйте! — бормочу я на всякий случай, ещё не успев собраться с мыслями из-за внезапного резкого шороха за дверью.
«Только вымолвить успела, дверь тихонько заскрипела», — подумала я машинально, и вот преподобная Анна Ивановна уже стоит передо мной как лист перед травой. Оказывается, бдительная старушка давным-давно наблюдает через щёлку, поджидая меня.

 Вот кого надо было точно выбрать в чекисты.

— Здравствуйте, Аннушка свет Ивановна, — завожу я речитатив своим полусладким креплёным голосом. — Вот шла я мимо вас в магазин, дай думаю, благодетельницу свою проведаю. А может, вам чего в гастрономе купить? Хлебчика там свежего, творожка, молочка?

— Ишь ты, — живо откликнулась на позывной "благодетельница" Анна свет Ивановна, широко разводя руки в гостеприимных объятиях. — А ты заходи, моя лебёдушка белая, не стесняйся, приди в мою скромную обитель! — приговаривает она, обнимая меня. — Попроведай ужо свою благодетельницу, одинокую старушку! Жива, жива ещё твоя старушка в старомодном ветхом шушуне-то.

Проходи, милая соседушка, гостьюшка дорогая алмазная! Да не разувайся, Царевна ты моя Несмеяна. По делу ль пытаешь аль от дела лытаешь, краса ненаглядная, Татьянушка моя премудрая? Да не стой в сенях-то заледенлых, в горницу проходи, гостьюшка моя дорогая, горемычная.

Я вскинула ушки на макушке на маркере "горемычная". Тээкс. Что-то бабулька знает, несомненно. Но спугнуть её концерт нельзя. Закроется, и тогда придётся долго ждать её следующего прилива вдохновения. Ах, как нужно сейчас твоё яснознание, яснословие, Таня! Старушка-то лукавая, непростая. Может, Аннушка уже и масло разлила.

— А уж и не знаю, как вам душеньку-то излить, Аннушка свет Ивановна… - набрала я побольше вздуха для длительной интермедии.
А благодетельница-то меня «в горницу» не пускает, проход собой загораживает.
— А как есть, так и излей, внученька моя ненаглядная! - отвечает Аннушка. -А бабушка-то, она всё поймёт, всё простит да плохого не посоветует.
— Да уж стыдно мне, миленькая бабушка Аннушка! Ох, как стыдно мне да горько. Бросил меня жених мой неверный, злая разлучница в своё царство змеиное, в логово звериное силой уволокла да цепями в своём замке приковала, а там только кроличьи черепа да шкуры на сундуках раскинуты...
— Ииии, полно, Таня… —  причитает Аннушка, вытирая фартуком себе слёзки от моей жалостной исповедной попевки..

 — Да как же ты, лебёдушка моя, молодая да красивая, проморгала-то соколика своего, Финиста Ясно-Сокола? Нешто не знала сердце чёрное да гнилое своей подружки-разлучницы, нешто не раскусила душонку её чёрную, пустую да холодную?
— Ох уж и отвела мне очи мои ясные злая ведьма с толстущей задницей! Ох уж и змеёй-то свернулась на груди моей невинной, морок мне в чело направила, глаза туманом застила!
— Ох, беда, Танюшка! Она ведь и дыни-то свои перезрелые перед соколиком раскинула, лытки свои дряблые раздвинула, клюй, мол, соколик, своим клювом молодецким, не жалей меня, ведьму ряженую…
Я всхлипнула.
— Ооох, плохи твои дела, Татьянушка, ох и плохи. Соколик-то твой, касатик ненаглядный, уж и не вернётся, почитай, из Замка Невозврата, околдовала его толстозадая супостатка! Всё за твоей спиной-то письма подмётные строгает, а сама Лёвушку твоего, царя звериного, насмерть к Замку приковала, и сапоги-то скороходы царские — и те невесть куда припрятала, чтобы, знать, не убёг он от неё далёко.

— Ой, матушка царица небесная, Аннушка свет Ивановна, и как же мне теперь своего соколика выручать-вызволять, цепи окаянные с его белых ножек-ручек поснимать…?
— А тебе, девица гордая, Татьянушка, слушать надо было бабушку свою добрую! Не пускать в дом ворога, не отсылать силою в буран-метель Цесаревича своего с той Ведьмой ледяной распроклятой. И кому твои посиделки надобныть, как не ворожине бессовестной?
Я поняла, что больше не могу этого слушать.

— Подскажите же мне, бабушка всевидящая, всезнающая, Христа ради нашего Спасителя, жив ли мой соколик? Здоров ли? В холоде ли, в голоде? В нужде ли, в тоске ли? Есть ли куда головушку буйну приложить?
— Вот ты слушай меня, Ангела своего Спасителя. Жив твой соколик, да только спит он, сердешный, мертвецким сном! Сам-то раздет-разут, всё с него злая ведьма, змея подколодная, поснимала… Нету у Котика твоего в Сапогах ни сапог, ни шляпы с пером, ни кафтана красного долу. А уж как отстудил он себе ручки-ножки и всё своё естество-то мужское…
...Гой еси, - добавила Анна Ивановна с неуверенностью в голосе.

Тут уже я зарыдала:
— А  зиждется хоч на капельке надежды пламя: отогреть-починить моему Льву Естество-то его великое? Уж помогите мне, девице, Небесный свет Аннушка, дурёхе молодой да неразумной!
— Иии, полно, Таня! — повторила Анна свет Ивановна, имитируя голос няни Арины Родионовны, щедро переданной великим Пушкиным своей любимой крестнице, Татьяне свет Дмитриевне Лариной-Грёминой.
- Не спится, няня. Плакать хочется.
- Не плачь, дитя моё. Утро вечера мудренее.
- А как же мне не плакать, нянюшка, коли такое лихо творя над моим Ненаглядным?
- Подымем мы твоему Котику бессапожному всё его естество могучее, ведьмой отмороженное! Ужо дам я тебе зелья живого, только выпить он должен его в один-единый глоток.
— Так давайте же скорее мне зелье ваше целебное! Да ответствуйте, где теперь бесспожный мой Лев ненаглядный?
— А имеющий уши да услышит! Имеющий нюх да унюхает. Сказала бабушка раз, не слышит молодка, — сказала два, не внемлет. Сказала три...А ты восстань, пророк, и виждь и внемли, велит деве бабушка.

-Так жив ли витязь мой прекрасный?! Алё,  бабуся! - теряю я терпение. - Уж раскройте всё как есть.

- Ну, так-то и спит твой касатик тяжёлым сном, не объятый никем, заледенелый да остуженный, ясноокой деве  суженый, да  не приголубленный, жёнкой недолюбленный, весь недоцелованный,  прочь недомилованный. Уж и очи-то свои синие от тоски-кручинушки открыть не смеет. А как пробудить-то его от вечного сна, уж ты сама, голубушка, своим женским естеством догадайся.

— Да хоть одно словечко шепните-подскажите, Ангел мой, Аннушка, всё сделаю, как вы скажете, как уму-разуму научите.
— То-то же, девка побегушка, поскакушка, пора уж и за ум-то браться, а не то пролетишь мимо счастья своего, как фанэра над Парижем окаянным.

Всё! Это уже было выше моих сил.

Я закатилась нервным смехом.
Отсмеявшись и успокоившись, заявляю с лёгкой ноткой нахальства:

— Что ж вы, милый друг Аннушка, дорогую гостьюшку-то в сенях холодильных всё держите? Али западло вам боярышне чаю с самовара налить да в горницу пригласить? Она ж со вчера ещё именинница, под сенью Ангела тшетно милого всё ищет.
— А нету ни чая, ни кофе, ни компота, никто не навещает, не угощает бабушку. А память-то уж и не работает без топлива-то.
— Будет вам топливо семизвёздное, Аннушка, по заслугам вашим, дайте срок. Поперву надо Соколика в гнёздышко вернуть.
— А водицы-то чего ж не налить? Идём, касатушка, да только скромницей будь, ниже травы тише воды, ибо не одна я нынче — с мужчиною, покой его берегу, от злых глаз стерегу. Парную вон горячую готовлю ненаглядному. А ты смотри да учись: без ванны никакой соколик заледенелый не оттает.

— Ужель полюбовничек у вас завёлся, Аннушка свет Ивановна?
— Да у меня-то? Никто того не знает, не ведает, а уж тебе, Белорыбица моя, давно как пора. Грех так Царевича-Витязя мучить-то, Татьянушка иы моя несравненная. Грех-то какой Хозяйкой Медной Горы вокруг да около даром прохаживать да вороные косы поглаживать. Грех Каменный Цветок Скалотёсу в запертой шкатулке выставлять, а Розу алую, живую, во тьме пещеры прятать… Ужель не видят твои глазоньки изумрудные, какой робкий Богатырь твой да стеснительный?
— А почто ж Скалотёс такой робкий да нерешительный?
— А боится он своим инструментом Каменный Цветок ненароком разрушить! Плачет, слезами заливается, ох и болит за него моё сердце материнское. Говорит, так, мол, и так, силой-то лебёдушек брать не привыкши, ждёт-надеется, когда сама к нему со звездой во лбу подплывёт да клювиком за ушком ласково ему почешет. Когда ж баньку истопит да берёзовым веничком похлещет, попарит да приласкает, обцелует его всего как есть, с головы до ног.

Я вздохнула: мы с Аннушкой уже по третьему кругу дружно идём, а воз и ныне там, и местонахождения соколика хитрая сказительница задаром не выдаст.

— Ладно, — говорю, — Аннушка свет Ивановна, пошла я добывать чай-кофе да компотиков, враз и оладушков горячих напеку, вас и угощу, и топлива подгоню, а там, может, вы, матушка, чего и припомните.
— Да что ж ты за бестолочь такая, Татьянка свет Лександровна! Это ж я тебе для примера про чай-кофе-то намекнула. Мне-то не чай-кофе надобно-ть. Могла бы и гостям меня вечор представить, поклонилась бы им Старенькая смиренно, а уж тебе бы сразу на три змеюки подколодные за столом указала, что твоего Котика учёного со света сжить задумали.
Я зарыдала в голос. Так мне стало жалко моего беззащитного забубёного Котика Учёного.
- Да не плачь ты, девка, не реви белугою, не рыдай, дурёха бестолковая! Уж отбила тебе Аннушка касатика твоего от злой ведьмы с дынями просроченными.

Ан не любит твой соколик дынь перезрелых, любит яблочко крепенькое ненадкусанное, наливное да душистое… Да не прячь ты свои прелести, Лебёдушка, от Витязя-богатыря русского! Милуй-ласкай его во всю свою жаркую душу.

- Отмилую, отласкаю, Аннушка, как свет бел, отцелую-отлюблю,  только бы господь дал с ним с живым свидеться.
- Ступай за мной, да не оборачивайся, - сурово приказала Аннушка Ивановна.
Рздалься странный звон, и мир раскололся. Всё погрузилось в глухую тёмную тишину.

НУАР

Нервы мои были напряжены до предела. Мне было и страшно, и жутко, и неясно, чего ждать. Я ничего не видела. Я будто ослепла. Сердце билось гулко, колотясь от опредчувствия чего-то непостижимого. Вдруг вся эта трагикомическая балаганная побасенка мгновенно обернулась мрачным нуаром прошедшей злой январской ночи, когда в темных расщелинах миров гуляют бесы и переодетые тролли ищут доверчивых жертв.
Пару раз  за эти два месяца я была в гостях у Анны Ивановны, когда забирала у неё свою Алиску. Знала я, что в маленькой комнате у неё стоит огромный старинный сундук чёрного дерева, с деревянной же резьбой, покрытый длинной домотканой скатертью свадебной с вышитым узором: двумя влюблёнными жар-птицами, что летят по небу рассветному, над славью поля солнечного.

Я стояла, боясь сдвинуться. Мне казалось, будто окаменела.
— Ступай за мной, — повторила она, - Татьянушка, — да помни советы старенькой твоей Аннушки. Иди и ничего не бойся.
Она взяла меня за руку и повела.

Анна Ивановна легонько толкнула меня в спину, заводя в комнату с сундуком, закрыла за собой дверь и вышла в небольшой холл, такой же, как и у нас.
В тёмной-тёмной комнате горела, чуть потрескивая, восковая церковня свеча  в медном подсвечнике. В комнате стояла кромешная тьма: плотные чёрные  шторы были наглухо задёрнуты. На огромном сундуке, подложив под голову куртку, спал мой ненаглядный Лёвушка… Рядом стояла простая табуретка и скамеечка для прялки.
Я боялась к нему прикоснуться. Но тело и  живость невозможно было спутать ни с чем. Он дышал.

— Ну, что, соколик мой ненаглядный, жив ли ты? Привет тебе, привет! — жарко шептала я, роняя слёзы и гладя его буйную головушку. — Бог с ним, с естеством твоим, лишь бы сам был жив. Ступаем-ка домой, радость моя! Налью тебе кофеёчку животворящего.
— Ммм? — оживился касатик, открыв один из своих огромных синих очей.
—  Ужель верно мне почуялось: кофеёчку нальют горемыке-Коту Бессапожному?
— Всё так, свет очей моих! И кофейка живительного нальют, и розу алую душистую подарят, и самую яркую звезду с неба! Только не замерзай так больше! Не пугай свою любушку! Естество своё молодое понапрасну не морозь. Почто ж ты, милый, в лаптях-то на мороз вышел, ведьму провожаючи?
— А зарапортовался я, Танюша моя ненаглядная, — встроился Серж в мизансцену. — Хотел было вернуться, да рукой махнул: засмеёт меня ведьма, лапти мои увидавши. Думаю, да что тут идти? Чай не уральские степи: тут рукой подать. Одна нога здесь, другая там. Это же русская классика, как в анекдоте: вышёл домовитый мужик с помойным ведром мусор выносить! Куда?
к контейнерам у подъезда. В чём? В тапках вышёл, естественно!
 
Я рассмеялась. Получалось,  и правда, вынес он из дома весь "мусор" куда подальше.

- К тому же возвращаться — плохая примета, - продолжал Лёва. -  Вот видишь, не стал возвразаться переобуваться, да и не утянула ведьма окаянная на дно Синюшкина Колодца. Воротился я хоть и в лаптях, да цел-целёхонек. А уж с естеством теперь как Бог даст, — театрально всхлипнул он «в сторону», входя в образ Подколесина.
Аннушка, высунувшись из-за двери, зашикала на меня:
— Шшшш! Да не напоминай ты, молодка, Витязю про его горе горькое. Уж «всё прошло, как с белых яблонь дым». Исцелила Аннушка великое естество твоему соколику — всё отогрела, всё залечила, всё в рабочее состояние привела.
— Как привела?! — в ужасе воскликнула я, представив, как старушка Божий Одуванчик приводит «естество» в рабочее состояние.
Захохотал безудержно Серж; неожиданно звонко рассмеялась и баба Аня.
— Да не боись, красна девица, на чужое добро-то Аннушка ни в жисть не позарится. Да и несолидно в почтенном седовласии юных витязей в краску вгонять. Тут главное сугрев изнутри и снаружи.
Я облегчённо вздохнула.
— А ты ещё подумай, девица премудрая, за что ему то огонь, то вода, то медные трубы. То кипятком заморским, сладко-шоколадным, злые ведьмы принародно ошпарили, то на морозе заморозить причинный причиндал хотели.

Меня аж передёрнуло. Подумала. А ведь и правда. Права Аннушка.

Серж сделал вид, что крепко уснул, чуть похрапывая.
— Что за птицы Сирины на хвосте вам сии вести нанесли, Аннушка, ангел мой небесный? Уж полтора года, почитай, как ведьмы бесились, кипящей смолой Витязя пытая.
— А о той пытке по всей Руси слухи пошли. До Белокаменной молва докатилась. Много разной нечисти тогда всколыхнулося. Дошла молва и до заокеанского вождяки бородатого. Ещё бы малость, и вторая революция б на Острове Буяне в Окияне вспыхнула.
— Это вы её остановили, лихоманку? Вторую Революцию.
— А кто ж, деточки мои непутёвые. Всё Аннушка, всё сама, сердешная.

Мы с Сержем молчали и не знали, плакать нам или смеяться. Мы были не в силах переварить эту фарсовую транс-континентальную угрозу.
— Ужели всё так по Змей-Горынычеву выходило? — спросила я.

ОСТРОВ БУЯН.

— А что ж вы думали, дети мои резвые, неразумные. Отозвал бы заморский Вождяка бородатый своих заокеанских стражников, а те бы взъерепенились: так, мол, и так, где наша полушка, где обещанная награда за труд наш неусыпный доблестный? И забуянила бы жарко-кровная гвардия на горячем Острове Буяне.
— И под каким таким соусом отозвал бы Бородатый Вождяка верных витязей своих пламенно-кровных.

— А много дров они наломали, в гостях-то будучи, за то и сами выше шапки виноватые вышли. Скромнее им надо было поводить себя. Тише да уважительнее. Кормили их, поили, уму-разуму научали. Чай, гости они невеликие были, пристало им своих благодетелей уважать, в ножки кланяться.
- И как вы  остановили вторую Буянскую Революцию.
_А мудрёно это было. Написали мы письмо самому  Командантовому братцу.
Мы молчали в полном шоке.
Вы? Написали письмо на Остров Буян?
Да. Самому Раульке написали. Но не одна я сочиняла. Кеша помогал да Мигелька твой.
- ЧТО? - закричала я. - Причём здесь мой "Мигелька"?
- А при том что при нём это всё приключилося. И подвела его гвардия бестолковая бородатая. Он и ответить повинен был; вот он и ответил. Штраф выплатил. Всё как Кеша научил.
- С ума сойти.
- Это ещё ничего. Не выгнали гвардию Бородача. Простили на первый раз, когда деньги на стол легли.
А вы-то откуда Мигеля знали?
-Кеша познакомил.
-А кто такой Кеша?
-Время придёь, всё узнаешь, Танюша.
Непростой был твой Мигелька. И наш Кеша не простой. Всех помирили, собой пожертвовали.
— Так,а за что ж моему соколику сии испытания горькие выпали, то лёд, то пламень?
— А чтоб несгибаемость ему придать, твёрдость духа и прочность крепче стали.
Новый взрыв хохота у Сержа.

Тут до меня дошло. Знакомая с психолингвистикой и секретами НЛП, я всё-таки "провтыкала": не сразу поняла, ЧТО делает наша Аннушка, потому чтто запамятовала, кто она. А она - заслуженный учитель России, филолог славистики, ветеран войны и труда. Никто мне этого не говорил. И она не говорила. Я сама откуда-то это знала. Весь её фольклор-речитатив с множеством оборотов-повторов, со всеми эпитетами, метафорами и аллюзиями, был заточен на придание уверенности и «несгибаемости» моему любимому "тугодуму-Скалотёсу".
— А ты, Татьянушка, впредь заруби себе на носу: Мастера твоего торопить нипочём нельзя, оне сами себе на уме. Уж мы-то, уральцы, сами себе хозяева и чужих понуканий не потерпим. Есть кто скок-поскок, да с печки брёк. А есть кто медленно запрягает, да быстро едет. Таков и твой соколик, Финист-Ясный-Сокол ненаглядный.

Я вдруг явственно услышала единый корень латинского Феникса со славянским Финистом.
- А кто не верит, - добавила Аннушка, - пускай вспомнит, с чего Троянская война вспыхнула — с простого наливного яблочка раздора, когда переборчивый Парис перессорил трёх  пышногрудых красавиц.
И снова мы вздрогнули, как громом поражённые её правотой.
Россыпь Аннушкиных самоцветов засияла новой цветомузыкой истины и глубинной мудрости.
Анна Ивановна ушла заваривать чай.
- Сейчас горячие пирожки подам, - пообещала Анна Ивановна.
Серж дремал, а я сидела рядом, слушала его дыхание и не тормошила.
Вдруг, резко вскочив, он взглянул на часы.
- О, отлично! ещё и десяти нет!
— Можно ещё минутку поваляться? — по-детски спросил он меня, прижимаясь к моей руке.
— Дремли, милый витязь мой прекрасный, спи, валяйся сколько хочешь. Буду ждать тебя, сколько прикажешь.
Серж дремал, а Анна Ивановна тихонько вошла.
— Ну, а кто ж целовать-то спящего красавца будет? — журила меня Ивановна.
— Аль отсохнут уста твои сахарные, аль убудет с тебя, горлица ты моя пёстрокрылая, ласково воркующая?
 - Не отсохнут, Аннушка, куда ж они денутся с подводноной лодки белопарусной, - парировала я. Даже "спящий"  Учёный Кот прыснул от смеха, услыхав столь неизбитую метафору.
 -То-то же! -сказала довольно Анна Ивановна. - А то не дают  мне старенькой покоя.
 -Кто ж ваш покой-то насмелился потревожить, Аннушка Ивановна? Поведайте глупым молодятам!
 - Да встаю я той ночью водички попить, — глядь, стоит твой касатик, очи к звёздам, а сам в окна твои пристально всматривается.  Пригляделася, — а он в одних летних лапотках стоит на голом снегу! Ножкой об ножку стукает, ан мороз же свирепый январский на дворе лютует. Это ж как надо соколика ухайдакать, чтобы на мороз в одних лаптях соломенных выгнать-тоть? Кинулась я за ним на улицу, а он седешный стобом стоит, не двигается.

Загляделась и Аннушка на окна терема царевнина, а у Несмеяны ни ёлка не горит, ни свечечка не коптит. А сама царевна, видать, уж десятый сон переглядывает. Позвала я соколика, окликнула, да поздно, он уже и слыхом не слыхивал, и взором не видывал.  А бегом как есть побежал — и где ж мне за ним, Оленем Быстроногим, угнаться! Тут и смекнула зоркая Аннушка: не то разругались-побранились молодята, не то касатик ключ позабыл-посеял, не то замок заговоренный заел. Хранится у меня в заветной шкатулочке ключик золотой от замка царевниного путёвого, верхнего. А от нижнего, калечного, отродясь и не бывало. А соколик твой, открыть его, видать, и не сумел. Поворочал ключи тихонько да и вниз. Подстроили вам три подруги заклятых ловушку-западню, поломали замок заедучий. А он-то как увидел, что ёлка царевнина огнями не сияет, сразу на другую сторону дома побёг, от другой горницы окна твои высматривать. Свет проверять, спит ли-не-спит касатушка его — краса ненаглядная… Окна-то в тереме на обе-две стороны. А оно-то как? и там и там свет не горит.

***

Видать, почивать улеглась его касатушка ненаглядная. Так и стоит Котик Учёный понуро, в одних лапоточках, внучок мой ласковый, чуть не плачет. Растерялся, видать, а что делать, знать не знает, ведать не ведает. И будить ему  Спящую красавицу жалостно, и куда иттить, в ум не вставит. А мороз-то ночью ох и припекает, метель лютую раздувает, и позёмку кружит, и с смекалкой не дружит. Стоит, знать, Котик без Сапог, кручинится, уж и по цепи кругом ходит, напра-налево пробует, ан без толку. Ибо думают оне медленно да неспешно. Взяла его за руку Аннушка твоя преданная, повела в баньку натопленную, искупала, накормила, спать уложила. Отогрела перинками пуховыми — вон оне их все на пол поскидали.


И пока Аннушка плела свои кружева словесные, очнулся мой касатик, привстал с сундука дубового и слушал внимательно Аннушкин журчащий речитатив.
— Забирай богатыря своего в целости и сохранности, да веди домой скорей в палаты белокаменные. Да не забудьте, молодята, Аннушку свою на свадьбу пригласить, да в гости почаще зазывайте. Помните о спасительнице, благодетельнице вашей. А засим кланяюсь, пойду и сама почивать-отсыпаться.
Поклонилась Анна Ивановна в пояс нам, а мы ей. На том и порешили. От чая отказались,  а всё одно, надавал пирожков с собой. И отправились мы в путь дальний — этажом выше, бухнулись в постель и спали до следующего утра не просыпаясь.