Сказать пчёлам

     Когда умер дед, бабушка первым делом не стала звонить родне, не стала завешивать зеркала. Она взяла Лёшу за руку, сунула ему в ладонь кусок чёрной ленты и сказала:

     — Иди, скажи пчёлам.

     Лёше было десять. Он не понял.

     — Что сказать?

     — Что деда больше нет. Постучи по каждому улью три раза и скажи. Иначе обидятся и улетят.

     Это была старая примета, бабушка объяснила потом. Пчёлам надо рассказывать обо всём, что случается в доме: о свадьбах, о рождениях, о смертях. Они тогда считают тебя своим. Если промолчать, решат, что они чужие, и уйдут. Дед рассказывал им всё. Всю жизнь.

     Лёша пошёл на пасеку. Двенадцать ульев, выкрашенных в голубой, стояли за домом под старыми яблонями. Он стоял перед первым и чувствовал себя дураком. Потом постучал костяшками пальцев три раза и тихо сказал:

     — Дедушка умер.

     Улей гудел. Ровно, низко, как будто там, внутри, кто-то большой дышал.

     Лёша постучал по второму. По третьему. На седьмом он заплакал. На двенадцатом уже ничего не мог выговорить и только прижался лбом к тёплым доскам. Пчёлы ползали по его рукам и не жалили.

     В августе к бабушке приехал покупатель, хотел забрать ульи за хорошие деньги. Бабушка уже почти согласилась: сама она с пасекой не справлялась. А Лёша закатил такую истерику, какой у него не было с пяти лет. Кричал, что пчёлы деда, что он обещал им, что им нельзя к чужим.

     Ульи остались.

     Лёша приезжал каждое лето. Учился у соседа, старого Михалыча, качать мёд, окуривать, ставить рамки. И каждый раз, приезжая, стучал по ульям и рассказывал. Как перешёл в седьмой класс. Как его побили в восьмом. Как он влюбился в Катю из параллельного, а она уехала в Канаду. Как поступил на биофак, потому что, сказал он пчёлам, из-за вас.

     Пчёлы слушали. Он был уверен, что слушали.

     Когда ему было двадцать три, бабушка разбирала старый дом, сарай, где дед хранил инструмент. Лёша приехал помогать. За дымарём, на полке, под коробкой с вощиной, лежала толстая амбарная тетрадь в клеёнчатой обложке. На первой странице дедовым корявым почерком было написано: «Что сказал пчёлам».

     Лёша сел на перевёрнутое ведро и начал читать.

     Записи шли с шестьдесят восьмого года. Коротко, по-деловому, с датами. «Женился на Нюре. Сказал всем». «Родилась Танька. Сказал». «Умерла мать. Сказал». «Танька уехала в город. Не одобряю, но сказал». Дед был молчун. Лёша не помнил, чтобы тот говорил больше трёх фраз подряд. Даже на день рождения дарил подарок, кивал и уходил на пасеку.

     А потом, начиная с какого-то года, записей стало больше.

     «Родился внук. Алексей. Сказал. Нюра плачет от радости, а я не могу, я никогда не мог».

     «Лёшке четыре. Боится пчёл. Сказал им, чтоб не трогали».

     «Лёшка нашёл ежа, принёс в дом. Нюра ругалась, я заступился. Он на меня посмотрел, как на героя. Сказал пчёлам, потому что больше некому. Ему не скажу, засмущаюсь».

     «Лёшка уехал после лета. Опять не обнял. Хотел, а руки не поднялись. Сказал пчёлам, что люблю его. Пусть хоть они знают».

     Последняя запись была за две недели до смерти. Почерк совсем разъехался.

     «Сердце. Врач говорит, плохо. Нюре не говорю. Лёшке не говорю. Говорю вам. Если что, присмотрите за ним. Он хороший. Он будет вам рассказывать, я знаю. Он в меня, только умеет говорить. Пусть говорит за двоих».

     Лёша сидел на ведре в пыльном сарае, и тетрадь размокала у него в руках.

     Бабушка умерла через восемь лет, в мае, когда цвели яблони. Лёше был тридцать один год. Он приехал хоронить её с женой и сыном. Сыну, Матвею, было пять, и он боялся пчёл.

     После поминок Лёша взял его за руку, сунул ему в ладонь кусок чёрной ленты и повёл на пасеку.

     — Пап, а зачем?

     — Надо сказать пчёлам. Про бабушку Нюру.

     Они постучали по первому улью три раза. Лёша сказал, что бабушки больше нет. Матвей повторил за ним шёпотом. По второму. По третьему. На двенадцатом Лёша вдруг остановился, присел перед сыном на корточки и обнял его. Крепко, долго, так, что Матвей запищал.

     — Пап, ты чего?

     — Ничего, — сказал Лёша. — Просто я тебя люблю. Говорю, пока руки поднимаются.

     А потом постучал по двенадцатому улью ещё раз. Три раза.

     — Дед, — сказал он. — Это Матвей. Мой сын. Присмотрите за ним.

     Улей гудел. Ровно, низко, как будто там, внутри, кто-то большой дышал. И пчёлы, вылетая к цветущим яблоням, кружили над мальчиком и не трогали его...