Жизнь Ромишевского

Диму Ромишевского любили женщины. Он им нравился. Притягивал, вдохновлял — всегда.

Начиная с мамы и двух бабушек, которые души в нём не чаяли. Не знали, куда посадить, чем угостить вкусненьким. Баловали безгранично. Прощали шалости и гадости. А всё из-за мордашки и ладненькой фигурки. Ещё из-за его хитрецы, особой, детской. Дима умел тонко польстить. С самого малолетства умел.

В школе безумно обожали девчонки. Проходу не давали. Присылали любовные записки, где, скрывая имена, величали себя принцессами, феями или невероятными вымышленными именами. Например, писали: «Димочка, ты мой лапушка. Люблю и верю. Прижимаю к сердцу и не отпускаю. Твоя, Бенджамина» или «Дима, ты разбил моё сердце. Ты лучше всех. Рыдаю и плачу. Твоя, Тайна» и т. д.

В старших классах женский напор стал значительней. Тут уже доходило до вешанья на шею и поцелуев в плечи. Бедный Ромишевский не знал, куда деваться.

В институте он был популярней самого института. Если бы вузу присвоили его имя, девяносто девять процентов студенток проголосовали бы «за».

К этим годам облик баловня судьбы обрёл утончённо-грациозный характер.

Будучи студентом, он первый раз женился. Но впопыхах и, как водится, неудачно.

После вуза долго болтался по разным организациям и учреждениям, окончательно впитав в себя образ артистичного ловеласа, слегка уставшего, независимого и самодостаточного.

В манерах появилась и закрепилась будулаевская непроницаемость, аленделоновское обаяние и абдуловская самоуверенность. И со всего этого невероятного, очаровательного пьедестала на страждущих дам взирал томный, пьянящий взгляд инспектора Каттани.

Вот такой он был, Дима Ромишевский.

В одной из своих каденций по учреждениям Дима женился вторично и снова неудачно. Как отголосок от второго брака, осталась дочка Лера.

Надо заметить, Ромишевский женщин менял значительно чаще, чем места работы, что вполне объяснимо.

К тридцати двум Диму взяли, благодаря тем же симпатиям, в довольно солидное ведомство, кишащее женским персоналом. В считанные дни герой-любовник стал кумиром доброй сотни незамужних и замужних дам.

Причём возраст поклонниц начинался с самых юных лет и не ограничивался даже глубокими сединами.

Ромишевского обожали суровые уборщицы!

На Диму просто было приятно смотреть. Отдыхал глаз и радовалось сердце. Когда Ромишевский заходил в учреждение, какая-нибудь тётя Фрося, отставив ведро и швабру, подобострастно бросалась самолично протирать его обувь, рабски сгибая своё немолодое тело перед статным красавцем. Буфетчица Клавдия Игоревна подавала ему чай или кофе с особым благоговейным почтением и даже иногда расплакивалась от умиления.

В столовой женский поварской состав, расталкивая друг дружку, прорывался первым наполнить тарелку супом, когда герой появлялся перед раздачей. Ему подавали пожирнее, посочнее, попостнее, помягче — в зависимости от состава блюда. При этом очаровательно улыбались, так омерзительно и игриво, что другие мужчины, получающие обеды, в сердцах плевались. Их воротило от этого действа.

Но Дима, привыкший с малолетства, принимал подобное раболепство как должное и положенное исключительно только ему. Он величественно вскидывал свою благородную голову и в знак особого расположения отвечал вельможным кивком, изображая на губах натянутую улыбку, при этом глаза оставались всегда холодными и равнодушными.

Мужское сообщество его недолюбливало и, вероятно, завидовало, но тщательно это скрывало из-за, как они утверждали, высокой ответственности перед самими собой.

Впрочем, Ромишевский был настолько чёрств и самолюбив, что не обращал внимания ни на тех, ни на других. Он был избалован и как бы слегка разочарован.

При этом, надо отдать ему должное, мог и слушать с подобострастным вниманием — например, начальство, а тем более женское начальство. Изображать на правильном лице ещё более правильное сосредоточенное выражение, чем приводил сильных мира сего в замешательство и в постепенную сдачу позиций. Он их всех обаял одним своим видом.

Диму никогда не нагружали работой. На это было негласно наложено табу. Ни один самый суровый начальник, а тем более начальница, не могли себе этого позволить, взирая на его искрящиеся голубые глаза и очаровательную улыбку.

Когда Ромишевский гордо выходил из их кабинетов — и ни как-нибудь там дробно, а вольно, с полным осознанием своего достоинства, — некоторые начальственные особи даже отрывали в знак почтительности свои зады от мягких сидений, привставая. Причём производили они это невольно, поддавшись некоему животному инстинкту.

В своей заносчивости Дима доходил до того, что переставал обращать внимание на красивых дам, а обращал исключительное внимание на обычных, даже некрасивых, находя в этом особый шарм и изощрённое удовольствие.

Он, грубо говоря, стал заедаться, а точнее, зажираться. Стал перебирать, так сказать, харчами. Это было своего рода моральное извращение.

Но Ромишевскому было наплевать. Он соблазнял и бросал, потом снова приближал и снова бросал. И такое проделывал со многими.

Что интересно, в женской среде, за редким исключением, это не вызывало отторжения, а даже наоборот — возбуждало. Его по-прежнему обожали, и, удивительно, но порою ещё с большей глубиной.

Был случай, что однажды у Димы со стола скатился на пол карандаш. И две немолодые дамы, бросившись наперегонки поднимать его, сильно стукнулись лбами. При этом, из чувства деликатности, не издав ни единого звука, даже не охнув. Ромишевский, конечно, услышал под столом особенный звук ударяющихся черепов, но сделал вид, что ничего не произошло.

А ещё, когда кумир преподносил одной высокопоставленной даме цветы ко дню рождения (кстати, купленные не им, а коллективом), то эта пожилая дама так растрогалась, принимая их из его рук, что в порыве, изогнув шею, поцеловала ему пальцы.

А был ещё такой эпизод, когда новенькая сотрудница, которой поручили собрать в отделах деньги для роженицы, подошла без предупреждения к столу Ромишевского и потребовала с него рубль. Дима удивлённо вскинул брови, не понимая, что происходит. Нерасторопную сотрудницу тут же оттащили за руки шикающие дамы. Отведя в коридор, коротко пояснили правила поведения и особенный статус этого мужчины, отдав за него деньги из своего кармана.

Диму оберегали.

Когда он в курительной комнате разговаривал с другими мужчинами, дамы почтительно ожидали его выхода, чтобы зайти самим. А всё из-за мимолётной встречи в дверном проёме, где всё так близко. Они жаждали почувствовать брутальный аромат его тела, движение воздуха, вызываемого его божественным передвижением.

Доходило даже до того, что одна вдовствующая женщина швырнула ему вослед обручальное кольцо. Как впоследствии выяснилось, эта процедура была посоветована ей гадалкой для привлечения через красавца нового мужа.

Несколько человек в приоткрытую дверь кабинета даже расслышали особое заклинание, которое она произнесла после метания кольца. Оно было примерно такое: «Лети, моё кольцо, и божий след неси. Любимое лицо, хочу тебя еси».

Слышавшие потом заявляли, что от этих слов у них поднялись волосы дыбом.
 
Получается, что на Ромишевском уже начали гадать.

А вот этот вопиющий случай, который обсуждался потом годами: когда его преданная поклонница сообщила коллективу, что отдастся первому встречному, если Ромишевский откажет ей в любви.

Был даже выбран претендент на отдавание — один лысоватый, отвратительный вахтёр. Было заключено пари в планово-финансовом отделе между ней и Валентиной Викторовной, начальницей этого самого отдела. На кону стояло сто рублей! Валентина Викторовна поклялась выдать эту сумму поклоннице, если у той всё получится.

В результате неоднократных попыток обольстить Диму женщина была ласково, но категорически отвергнута. В отчаянии, что ей придётся переспать с лысым вахтёром, она извлекла из сумочки зажигалку и, обливаясь слезами, при кумире,  подожгла себе волосы.

Был переполох. Пока отвергнутую тушила подоспевшая уборщица, нещадно бья её по причёске мокрой половой тряпкой, перепуганный Ромишевский заскочил в мужской туалет якобы за водой для залива пламени. Сам же не вышел оттуда, малодушно закрывшись в кабинке.

Впоследствии ещё очень долго бытовал слух, что погорелица совершила столь чудовищный акт из-за того, что сама решила сжечь на себе волосы, дабы совокупиться с вахтёром на равных условиях. Возможно, это была лишь догадка. Никто точно не знал.

Скандал был ужасный! Дима от греха подальше взял больничный и отсиживался две недели дома.

Как уже упоминалось выше, Дима довёл себя до того, что сам стал выбирать жертвы. Да не просто так, а с иезуитским коварством. Он неожиданно для самого себя решил заполучить маленькую худенькую девушку из вновь поступивших сотрудников.

Её звали Оля Лапина. Тихая, некрасивая, с большим непропорциональным ртом и в очках с чудовищными линзами. Она была близорука и пуглива. Это забитое существо неожиданно очень сильно взволновало героя-любовника. Но ещё больше его задело то, что особа не проявила ну ни капли внимания к его персоне.

Интереса и восторга, который Дима всю жизнь читал в глазах других, в данном случае не наблюдалось. Почему это происходило? Что в ней могло быть не так? Или, может, во всём виноваты линзы, исказившие истинное состояние её глаз?

Она сидела в архиве одна, среди полок, шкафов и груды бумаг. Как маленькая мышка среди чужого царства. Смотрела на приходящих за документацией то пугливо, то с нескрываемым равнодушием. Как на пришедшие тени.

Пожаловавшего к ней Ромишевского она как бы даже и не заметила. Ну, вошёл там кто-то, да и ладно. Высокий красавчик — да и хрен с ним.

Дима попытался заговорить о чём-то несущественном, поверхностном, но ничего не получилось. Оля была твёрдая как булыжник. Даже когда он включил всё своё обаяние, эффект был таким же.

Это несколько огорчило ловеласа, и он быстро ретировался.

«Подумаешь, — размышлял Ромишевский, — тоже мне звезда архива. Ни рожи, ни кожи, как говорила бабушка. Привлекательности — ноль. Фигуры — ноль. А ты гляди, туда же — морду воротит».

Но тем не менее он невероятно зажёгся. Сам не понимая почему: то ли решил доказать самому себе, то ли и на самом деле почувствовал неординарный вариант в своих приключениях. Тем не менее решил ухаживания продолжить. Даже из принципа, в конце концов! В качестве эксперимента!

И о чудо! Оля согласилась пойти с ним в кино на вечерний сеанс в субботу!

На свидание пришла ненакрашенная. Практически в том же, в чём ходила на работу, исключая парочки аксессуаров. Была задумчива. На вопросы почти не отвечала. На Диму смотрела кротко, но равнодушно. Постоянно теребила в ручках скомканный платочек.

В зрительном зале и вовсе затихла. Как будто её не было. Ромишевский даже про неё забыл, увлекшись содержанием фильма. Вспомнил только ближе к завершению. Взглянул и остолбенел.

Оказывается, Оля всё это время смотрела не на экран, а на него самого. Пристально. Цепко. Пустыми чёрными глазами. У Димы аж испариной лоб покрылся, так он был потрясён этим взглядом. Поплохело даже.

«Однако, — подумал он, — да она штучка!»

Проводив домой, Дима попытался на прощание поцеловать её в щёчку, но Оля как-то увернулась, и он чмокнул её в волосы, пахнущие затхлым.

«Однако!» — ещё раз подумал Ромишевский.

Пригласить в ресторан Олю так и не удалось, максимум, куда она соглашалась, был зоологический музей.

Во второе свидание Оля чувствовала себя побойчее. Отвечала хотя бы на некоторые вопросы. Даже улыбалась, когда они рассматривали кости мамонта.

Третьего свидания не состоялось. Диме надоело это дурацкое положение, к которому он не привык. К тому же он увлёкся очередной дамой из соседнего учреждения с модным именем Кристина. Об Оле практически забыл, пока не получил от неё письмо.

Ему его передал какой-то плохо одетый мальчик.

Писала Ольга:

«Уважаемый Дмитрий! Вы совсем меня оставили. Хочу вас предупредить, что если вы оставите меня навсегда, последствия могут быть печальными.

Оля.

P. S. Последствия — для вас».

«Интересно, — подумал Ромишевский, — это весьма интересно. “Для вас”... Оригинально!»

Дело в том, что герой уже сталкивался с подобными заявлениями от влюблённых девушек, но там всё сводилось к банальному наложению на себя рук, не более; в данном случае поступила угроза непосредственно ему. Грозившие самоубийством, надо сказать, никогда намерения свои не исполняли и предсмертных записок (коих действительно несколько побаивался Дима) не писали.

Ровно через неделю они столкнулись в столовой почти нос к носу. Оля, не поднимая глаз, проскочила мимо и исчезла в глубине помещения. Он хотел было её окликнуть, а потом передумал.

А ещё ровно через неделю в Ромишевского выстрелили из обреза прямо на улице.

Естественно, что было за вспышкой из ствола и чем закончилось следствие, он никогда не узнал. Шрапнель разодрала в клочья всю дублёнку, пронзив его самого практически насквозь.

Похороны были беспредельно торжественны. Цветы, несмотря на зиму, несли вязанками. Ими были усеяны несколько улиц. Женскому горю не было предела.

На кладбище были обе его бывшие супруги, одна — с дочерью Лерой. Была и Оля. Её задвинули довольно далеко от могилы, и она не смогла кинуть свою горсть земли на крышку гроба.

Придя с кладбища, Оля сварила бульон из потрошков и с удовольствием его поела.