Лидия Алексеевна Девель

Ее звали Лидия Алексеевна Девель, и в этом имени — привкус французских гугенотов, смешанный с пылью пограничного Двинска, где она появилась на свет в марте 1909 года, в семье полковника Генерального штаба. Но для читателя она осталась Лидией Алексеевой — именем, взятым как псевдоним, почти как маска, под которой пряталась не только фамилия, но и родство с Анной Ахматовой, о чем она предпочитала молчать.

Детство пахло морем и фиалками. Севастополь, бухта, дельфины, черным мерцающие горбом — этот пейзаж она унесла с собой в эмиграцию, как уносят в платке засохший лепесток. В двадцатом году, когда ветер истории сорвал их с насиженного места, семья Девель оказалась сначала в Турции, потом в Болгарии, а с двадцать второго года — в Сербии. Там, в Белграде, она окончила университет, преподавала сербский язык и литературу в русской гимназии и — что важнее — вписалась в ту удивительную, полупризрачную жизнь русского литературного Белграда, о которой потом вспоминала с ностальгической усмешкой: «30-е годы были расцветом русского литературного Белграда. Помню, что я редко проводила мои вечера дома — собрания, заседания, выступления… Было у нас четыре литературных кружка или общества, все очень разные, и во всех я участвовала».

В ней не было желания показаться значительной, не было эффектности. «Невысокого роста, полная, лицо доброе, ничем непримечательная на вид, — вспоминали о ней, — она читала свои стихи тихо, без позы, и, вслушиваясь в музыку и смысл ее поэзии, хотелось слушать ее до бесконечности. Негромкий голос, исповедальный тон, музыка ее поэзии завораживала».
 Валентина Синкевич, знавшая ее в Нью-Йорке, находила в ней ахматовские черты — «безбытность, неумение сварить даже яйцо, поразительную доброту» — и рассказывала, как Алексеева, уходя по утрам из своей квартиры в квартале бедноты, оставляла на столе несколько долларов для мальчишек, забиравшихся к ней в отсутствие.

Стихи ее вырастали из слез, но не были слезливы.
 «Ты напрасно бродила тут
 У семи берез
 Без дождя грибы не растут
 Как стихи без слез», — писала она, и в этой простой, почти детской формуле было больше поэтической правды, чем в иных трактатах. Ее лирическая героиня — щепка, кружащаяся в пустыне водной, плывущая «совсем свободно» и не знающая куда. Эта потерянность, эта эмигрантская неприкаянность не становились истерикой; она переплавлялась в тихую философию, где «жизнь не только боль, — она и этот лес… не только ложь и стыд
 Она — и этот день, благословенно синий».

В 1944-м она бежала от советских войск в Австрию, а в 1949-м добралась до Америки, где следующие одиннадцать лет работала в торговле, а потом восемнадцать — в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Там, за письменным столом, среди каталожных ящиков и тишины читального зала, она прожила вторую половину жизни — одинокая, старомодная, никому не навязывающая своего родства с великой Ахматовой и своей тихой славы. Вадим Крейд в антологии «Русские поэты Америки» назвал ее «самой лучшей русской поэтессой на американской земле» — и это не было преувеличением, потому что в ее голосе сохранялась та чистота, которая в эмиграции часто тускнела.

Она умерла в октябре 1989 года в Нью-Йорке, и архив ее, по свидетельству современников, был уничтожен после смерти — еще один костер из бумаг, еще одно исчезновение. Но остались стихи. Осталось четверостишие, которое она любила повторять и которое звучит как ее завещание — с той мужественной легкостью, с какой умеют говорить только люди, прошедшие сквозь века и войны:

«Не спрашивай, что будет там, потом, —
Когда настанет миг прощанья и свободы, —
Ведь если что-то есть — какое чудо в том!
А если ничего… Какой великий отдых!»

В этих строках — весь ее характер: без пафоса, без жалобы, с улыбкой на бледном лице, с той самой «удивительно чистой» интонацией, которую слышали от нее немногие счастливцы. Лидия Алексеева не вошла в хрестоматии, но она вошла в ту тонкую, почти невидимую ткань русской поэзии, где слова не кричат, а дышат — и это дыхание слышно до сих пор.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал