Дневник Авигель. День 25. Малява

-

**25.02.2018. День 25**

С Б-жьей помощью ездили в Антверпен на урок раввина. По пути заехали в Берген-оп-Зом, проверили состояние дома. Также Ари зашёл по адресу детей, где получил негативный заряд от их матери. Отдал сыну наушники. Планировал довести старшую дочь домой в Антверпен, но не дали на это согласия ни она, ни её мать. Что верно, и к лучшему, ибо сидеть с данной персоной в одном автомобиле — лично для меня сомнительное удовольствие. Весь её вид и манеры демонстрируют пренебрежение и в то же время вызов традиционным религиозным и морально-нравственным порядкам, да и простым правилам приличия также.

Урок прошёл хорошо, интересно — поговорили и о недельной главе, и о предстоящем празднике Пурим. С Сареле общался один из многочисленных сыновей раввина. Пришло много людей на урок.

Домой вернулись голодные и уставшие.

Также, будучи в Антверпене, зашли по адресу Шуги Лившица — сойфера, проверявшего тфилин мужа. Отдали его жене (Шуги не было дома) 5 новых шапок «Wrangler» в качестве цдаки. Муж красочно расписал их замечательные свойства. 
Омрачила только холодная погода, пронизывающий ветер и, как следствие, холод в самом помещении синагоги ХБД. 
По данной причине «Маарив» муж решил помолиться дома.

День, слава Б-гу, мирный.

**Response:**

Наши дорогие, мирные дни, моя далёко-близкая Авигель! 
Как пропала ты, пропали и они. Все эти наслоения недоразумений. Если бы всё можно было отмотать обратно, я бы вообще не упоминал имени «Галина», а с детьми, Биньямином и Брахой, я встречался бы только на стороне, подальше от этого заклятого дома на Ян Ван Бяйненстраат 1. 
Но тебе нужен был «враг». Ты его себе сделала. И по прошествии двух лет ты продолжаешь во всех этих многочисленных интернет-сообществах распинаться незнакомым людям о том, как я якобы не хотел общаться с детьми, а жаждал скандалов и «выяснений отношений». По прошествии времени, дорогая, ты смешиваешь болезненные фантазии, иллюзии с реальностью и фактами. Когда мы с тобой познакомились, с Галиной я уже не жил 9 (!) лет. Моё сердце болело только по моим детям, и жена у меня была только одна, единственная и неповторимая, первая (как ты говорила) — ты. Видишь, как время ставит всё на свои места? Я занимаюсь детьми, убираю, готовлю, служу Б-гу Благословенному по мере сил и как могу. Представляешь?! Не изменяю тебе ни мыслями, ни делом! Как многим женщинам хотелось бы иметь такого мужа?! А ты? Милая! Где сейчас ты? Где твои мысли? Где душа? Кто вокруг тебя и кто с тобой? Перед кем ты оголяешь свою израненную, как осколками стекла, душу?

Эта «старшая дочь» Адель бросила бриллиантовый магазин в центре Антверпена, деловые связи, за которые многие заплатили бы миллионы, карьеру, перспективы, ключи на стол Йолю и… (почти как ты исчезла), прихватив в качестве неустойки пару золотых Rolex’ов с бриллиантами и шопа. Что сказали знакомые евреи? «Отца мы знаем. Человек — порядочный коэн. Значит, мать такая. Матери её мы не видели». Спокойно, как вердикт. Они были правы. Все импульсивные глупости Аделинд совершала по наущению своей матери Галины (и продолжает слушать по сей день). Аделинд стала проживать во второсортном городишке в Зеландии и дослужилась до менеджера в одной из скупок большой сети пунктов по скупке золота. Она ездила на огромной белой Audi и была в общем довольна своею жизнью. Мать дирижировала ей. При неудачной беременности ей вырезали одну из маточных труб и заявили, что она не сможет больше иметь детей. Я услышал эту грустную новость, и мне стало пронзительно жалко ту мою маленькую девочку, мою дочечку, которая родилась в знаменательную дату 31.10. Я плакал и молился, не надеясь на ответ. Спустя какое-то время получил известие через сына, что Небесный Отец осчастливил Адель сыном Давидом. Недавно я видел её и её маленького сыночка в их белом Audi. Обнялись, поцеловались, и общение на этом с её стороны прекратилось. Она сообщила, что если её сыновья когда-нибудь захотят со мной познакомиться — она приедет. Как ей хочется. Возможно, этого никогда не произойдёт. Могут они все быть счастливы и жить долго и полноценно. Помню, как мы сидели тогда тёмным вечером на перекрёстке перед перекопанными Италияляй (рыли автомобильный туннель) в Антверпене, и ты спросила: «Можно мне подержать на руках маленькую Исраеллу — твою младшую сестру?» Маленького Давида ты мне подержать не дала… 
«Весь её вид и манеры демонстрируют пренебрежение» — до сих пор… А у тебя, Авигель, как? С «пренебрежением»?

Тот тфилин тогда у Шуги проверили и сочли «кошерным», но посоветовали быть с ним осторожно: за двадцать лет постоянного использования он стал уязвим к сторонним воздействиям. Тфилин, после твоего исчезновения, которые ты под воздействием безбожного безумного окружения посоветовала «раздать», я по сей день, бе-израт А-Шем, надеваю. Каждый день 4;4, как джип, и маленького формата (новый, подарок БХС, как коэну!) беру в дорогу. 
Знаешь, что они символизируют среди всего прочего, как я это воспринимаю? — Напротив сердца — подчинение эмоционального мира, на лбу — ментального.

«Пронизывающие ветра» свирепствуют по-прежнему, особенно в это время года, обламывая, срывая деревья, обрушивая их на проезжающие машины и велосипеды, убивая водителей (позавчера в Амстердаме) — рука Творца, от которой никому и нигде не спрятаться! Проезжая «семикрестие», видя 44-этажную башню-утюжок, непременно вспоминаю тебя, маленькую, хрупкую, любимую, которую мы всегда так с нетерпением ждали и ждём. Нашу маленькую, хрупкую маму, сдуваемую этим самым «пронизывающим ветром» вместе с её велосипедиком, подобно Мэри Поппинс… с ног… сдуваемую, сбиваемую, уносимую и унесённую…

**Малява и женская энергия Жизни**

«Как мы будем друг друга любить! Как обниматься, целоваться! Как я хочу от тебя родить ребёночка. Маленький крохотный комочек. Положить к себе на живот у груди и лелеять…» — было написано на небольшом, смятом листке бумаги в клеточку, вырванном из школьной тетради. Малява. Так назывались послания, передаваемые из камеры в камеру. Я её никогда не видел. Она меня тоже. Она писала, что ей 24 года, что она родом из Ленинграда и что после освобождения мы обязательно встретимся. Это было маленькое двухэтажное здание во дворе ленинградской тюрьмы «Кресты», спрятавшееся между двух зловещих флигелей с рядом квадратных, плотно зарешеченных окон багрового цвета кирпича. «Больничка». Мужчины находились на одном этаже, женщины — на другом. Каким-то образом, не видя друг друга, они коммуницировали между собой, обмениваясь малявами с разными волнующими текстами, которые бередили мятежную душу. Я лежал целыми днями на шконке (металлическая кровать), чередуя забытьё с мучительным бодрствованием. Раз в сутки нас выводили во дворик на прогулку. Мы лицезрели красные стены, кусок заветного голубого неба в белых рваных пятнах облаков, зелень редких деревьев. Во время этих прогулок неизменно проплывали носилки в сопровождении санитаров, где под белой простынёй покоился очередной заключённый, получивший «досрочное освобождение». Порой таких эскортов было два. Я и не умер, и не жил. Мне была необходима операция. Но в больницу им. Газа меня отвезти не могли, так как я не имел статуса «осуждённого». В «вольную» же больницу на операцию не везли также по причине пометки в личном деле «Особо опасный», «Склонный к дезорганизации». Следуя коридором изолятора в один из дней, я потерял сознание и упал. Теперь находился в этой «больничке», где со мной не знали, что делать. Внутреннее кровотечение не останавливалось.

Мне доставляли от неё «малявы». Я отвечал ей в том же духе восторженного подъёма с размышлением о нашей будущей любви, о нашей будущей встрече, о планах на жизнь! Откуда бралась бумага и ручка?! Кто-то передавал?! Как попадали ко мне и курсировали эти «малявы»? Возможно, кто-то одарённый распускал синтетические носки на нитки, «тонкую паутину» и, сделав из газеты длинную трубку, свернув письмо конусом и укрепив наконечник для веса застывшим мякишем размятого хлеба, стрелял в сторону нужного окна, где это письмецо подхватывали, ловили хитроумно придуманным способом?

Я читал эти строчки, написанные школьным почерком шариковой ручкой, и они на меня действовали лучше любого лекарства. Женщина! Мы с ней встретимся! И у нас будет любовь! Мы будем гулять вместе на природе, наслаждаться свежим воздухом, слушать пение птиц, шум ветра, шорох листвы… Мы будем держать наши руки вместе, я её, и я буду чувствовать тепло её ладони… Мы будем вместе трапезничать и взахлёб, восторженно делиться впечатлениями. У нас будет любовь. Крепкая и долгая любовь. Потом, вероятно, она родит ребёнка, как и писала, — маленький нежный комочек, который будет смотреть невинными доверчивыми глазками и тянуть к нам свои ручки…

Мы писали друг другу каждый день. Регулярно. И регулярно получали эти «малявы». Перечитывали их снова и снова, бережно и судорожно сжимая во влажном кулаке. Чаще и чаще стояли на бумаге слова «любимый и любимая», «как я по тебе скучаю», «я не могу без тебя». Какая наивная была игра в человеческую жизнь. Я уже не помню, как её звали. Разве это теперь важно? Я помню только тепло и нежность этих переписок с той, которой я никогда не встретился и даже не увидел. Может, она была стройная и зеленоглазая, может — нет.

Через какое-то время меня из «больнички», тюремного лазарета, выписали. Рана чудесным чудом — Г-дь Благословенный и на этот раз сжалился надо мной, помиловал меня — зарубцевалась и больше не кровоточила. Меня из небольшого двухэтажного здания с «кешерком», нехитрыми скудными пожитками, сменой носок, зубной щёткой и тетрадью-дневником перевели на крыло в переполненную камеру (12 человек на 6 квадратах!), где через узкие прорези в решётке мог видеть куски голубого в рваных белых облаках неба, а в этом небе, как на экране телевизора, — незнакомку, героиню малявы, с которой мы шли гравийными дорожками парка, болтая о нашей беззаботной жизни, наслаждаясь свежим воздухом, шуршащей зелёной листвой, пением птиц и шумом ветра; чувствуя тепло и влагу ладоней, близость горячих тел, готовых к любви и, впоследствии, маленького нежного комочка…

28.10.2026 
Гаага, Абарбанель