Завещание 49

- Вот что, - проговорил вдруг Валентайн Раух. - Послушайте-ка вы меня. Я вот только что сказал, что имя Лирайт мне не вовсе не знакомо.  А теперь вспомнил и откуда. Вы же знаете,что я был очень дружен со своим тестем, профессором Уилсоном, да? Он покровительствовал мне, когда я только делал первые шаги в Лондоне. Наконец, он выдал за меня дочь. Ну, и вот... - он сделал многозначительную паузу, как искушённый рассказчик.
Все присутствующие уставились на него со всем вниманием,  а Солнышко даже рот приоткрыл.
-  Дело было примерно тогда, когда этот ваш Гудвин бесчинствовал в Лондоне. Значит, тому не меньше десяти  лет назад.
-  Больше, - сказала Рона.
-  Да. Или больше . Профессор Уилсон был тогда ещё полон сил и амбиций, и он консультировал сразу в нескольких больницах,  в госпитале Мэрвилля, где вы, Уотсон, подвизались тоже между прочих, но свидетелем этой истории вы вряд ли были, не то бы первым вспомнили. Так  вот,  однажды его вызвали на тяжёлые роды.
- Да ведь он не акушер, а невролог, -   вмешался Вернер.
-  Представьте себе,  я в курсе, - откликнулся Раух не без сарказма. -  Вызвали его не в качестве акушера,  разумеется. У роженицы открылся острый депрессивный психоз, она хотела покончить с собой, и профессора Уилсона пригласили, потому что в прошлом он с подобными недугами справлялся методом внушения без тяжёлых препаратов.
-  Не без изучения методики Орбели,  -  сказал Холмс,  и это прозвучало не то утверждением, не то догадкой.
- Может быть, и так, - не моргнув глазом, согласился Раух. - Во всяком случае, они уже тогда  были хорошо знакомы, и Орбелли, насколько я понимаю, действительно,  не держал от него в секрете некоторые аспекты  своей методы. Правда, Уилсон был всегда сторонником строгой школы, ортодоксом, и цыганские методы Орбелли не вызывали у него уж слишком большого доверия, но... Но это всё, что я знаю об их отношениях, - оборвал он сам себя. -  Ладно, допускаю, что между ними , возможно, было что-то ещё , раз Орбелли сделал профессора Уилсона своим душеприказчиком. Но вы слушайте дальше.  У женщины, действительно, были все основания для уныния и депрессии - несколько часов  плод её умирал внутриутробно, воды давно отошли, но вытолкнуть ребёнка она не могла, словно ей что-то мешало изнутри. Заметьте - это может оказаться важным -  женщина была не  простого сословия, многочисленных плодов  которого бывает и не жалко, а вполне себе дама света. Младшая дочь полковника Доркинга, если я не ошибаюсь.
Уотсон присвистнул - имя Доркинга мало, кому не было знакомо в Лондоне.
-  В конце концов, - продолжал Раух, - решили делать кесарево сечение, и вот тут- то снова понадобился Уилсон -  женщина так ослабела к тому времени, что наркоза попросту не вынесла бы, и операцию решили проводить под местным обезболиванием,  впрыснув в позвоночник некий алкалоид, блокирующий чувствительность к боли.  Рискованно, конечно, но выхода просто не было. Уилсон провёл такую необычную анестезию, и врачи преступили к чревосечению при сохраняющемся сознании роженицы. Вот тут-то,  в ходе операции, и стало ясно, почему  плод  никак не мог родиться.  Химеризм. Ноги его  были сросшимися, как русалочий хвост, а  череп деформирован так, что плод походил на двухголового сиамского близнеца.  Конечно, такой череп не прошёл бы родовые пути. И, конечно, не умри он в родах, он всё равно прожил бы недолго. С этим было ясно, но беспокойство за жизнь и рассудок матери всё возрастало. А в соседней комнате в этот момент как раз надрывалась криком здоровая новорожденная девочка, чья мать - бродячая цыганка - бросила её на произвол судьбы и, разродившись - легко, как это бывает у людей, привыкших к свежему воздуху и тяжкому труду,  быстренько растворилась во мраке ночи,  не желая обременять себя заботой о младенце.
- Кажется, я знаю что было дальше, -  проговорила Мэрги. -  Присутствовавшие медики посовещались и решили, что забота о младенце никак не обременит младшую дочку полковника Доркинга?
- Угадать не сложно - такой вывод напрашивался. Да, миссис Мэртон, вы совершенно правы, так и сделали. Детей подменили тут же, причём, поскольку дочь полковника от всего пережитого всё же практически лишилась сознания и вообще была в его изменённом состоянии, её  решили по мере возможности тоже ни во что не посвящать, и тут уже Уилсон понадобился в третий раз вместе с методикой Орбелли. Им удалось убедить её  и попросту  выдать подкинутого ей ребёнка за рождённого ею.
Таким образом, обо всей этой истории до сегодняшнего дня не знал никто, кроме профессора Уилсона,  доктора Росуэлла, собственно, делавшего операцию, его ассистентки и  меня. Ну, и , пожалуй, доктора Мэртона, проводившего вскрытие химеры.
Все присутствующие перевели взгляд на Мэртона,  а он пожал плечами:
-  Ну, а как вы хотели? В морге Мэрвилля не так много патологоанатомов, так что выбирать не приходится. Я помню этого уродца - очень любопытный экземпляр. Хотел даже заспиртовать его для музея, но кто-то из врачей - может быть, и Уилсон, убедил меня не делать этого. Дело давнее, хорошенько я не помню, и откуда взялся младенец, не вникал.  Так что о подмене его живым ребёнком не имею понятия, хотя со старинной Роксуэллом я был тогда дружен. Да и вы,Уотсон.
- Не слишком, - прохладно ответил Уотсон. - к тому времени уже не слишком. Старина Роксуэлл тогда уже фактически  умирал от излишеств и развившейся зависимости. Это слишком напоминало мне мою собственную историю, так что наше общение сошло почти на нет. Да вскоре он и умер. Но, Валентайн, к чему вы вспомнили сейчас тот случай? Разве тайна перестала быть тайной, что вы открыли её сейчас всем нам, и несовершеннолетнему вашему сыну тоже?
- Тайна перестала быть тайной ещё тогда, и , как мне кажется,  по слабости того же самого Росуэлла.  Он кому-то проболтался или на нетрезвую голову, или за деньги, нужные ему, чтобы покрыть долги перед кем-то, и полковнику Доркингу пришлось приложить определённые усилия, чтобы закупорить слухи. Настоящего скандала, правда, тогда не вышло. Разумеется, я рассчитываю, что присутствующие не побегут шантажировать полковника или извлекать ещё какую-то выгоду из моего рассказа, и Карл - тем более, но я ведь и рассказал его лишь потому что в связи с текущими событиями у меня возникли определённые подозрения на этот счёт - боюсь, без нас обошлось уже - в смысле сохранения тайны.
- Ну, хорошо, история занятная, - согласился Воробей, - Но только для чего вы нам её рассказали, доктор Раух?
- Это, верно, совсем пустяки есть, - в голосе Рауха снова появился небольшой тевтонский отзвук,  - но я случайно сейчас только  фамилию  Лирайт вспомнил, и вам об этом объявил, не так ли?
- И? И что?
- Лирайт была фамилия той женщины, которая сбежала, оставив новорожденную.
- Вообще-то, насколько нам известно, -  сказала Рона, -  фамилия Лирайт была и у той женщины,  которая принесла  ребёнка  и нам к порогу одиннадцать  лет назад. Это её муж был замешан в смерти профессора Орбелли и не питал к нему приязни именно как к любовнику своей законной жены. Но, если я правильно поняла, с каторги с Гудвином и Данхиллом бежал не он.
- Законной жены - цыганки? - фыркнул Воробей.
- В таборе Птицы, -  сказал Холмс, как бы между прочим, снова ни на кого не глядя, -  был обычай держать в ладони горячий уголь, произнося клятву верности при бракосочетании. Уголь жёг ладонь, и кто его не выпустит до последнего слова клятвы, тот, действительно, будет хранить верность и считается законным супругом.
- По цыганским законам?
-  Да. Но не прочнее ли клятва с огнём в ладони клятвы в прохладном помещении церкви?
-  Представляю, какой скороговоркой приносили эту клятву, - снова фыркнул Воробей.
Холмс встал с места, шагнул к  камину, взял и протянул ему каминные щипцы.
-  Попробуйте, прежде, чем высмеивать чужие обычаи.
- Не вздумай! - резко сказала Рона. - Ещё нам не хватало тут дурацких соревнований! Отец, ты уже пожилой, тебе стыдно!
Холмс немного постоял, словно в раздумье. но потом всё-таки отбросил щипцы и снова сел, стараясь казаться невозмутимым, однако, доктор Уотсон отчетливо видел,  что он задет. Приязни к Стивенсу ему это не добавило.
- Подождите же! - снова воззвал Раух, - Но это слишком сложно для совпадения. Один Лирайт, другой Лирайт... В Лондоне Лирайты  не на каждом шагу, знаете ли!
- Женщина у наших дверей с этой фамилией тоже была цыганкой, -  сказала Рона. - Как и её муж. Женщину,  бросившую новорождённую девочку в вашем родильном зале, я не видела, но вы сами назвали её цыганкой, беглого каторжника - тоже.
- Беглого каторжника видел я, - подал голос Солнышко со своей мягкой смущённой улыбкой. - Да вот не знаю, какого именно. Был ли это Лирайт, Кадуро Бардо, он же Данхилл или Гудвин. Но он точно был цыган, и я могу описать его. Хотя сидел не очень близко. А вот Индиан Лабор говорил с ним нос к носу - может быть, он скажет?
-У нас ещё будет время его спросить, - отмахнулся Холмс. - Но почему вы, Раух, придаёте такое  значение этой старой история с вашей химерой? Только ли из-за фамилии роженицы?
—Не только. Внучка полковника Доркинга почти ровесница вашей Сони, их судьбы очень похожи, не находите?
—Ну, может, что-то и есть...- начал Холмс, и вдруг нахмурился. словно застигнутый внезапно какой-то совершенно особой догадкой.
- Уверен, - проговорил Мэртон, - вы сейчас подумали о том же,  чём и я, Холмс.
Холмс посмотрел на него и вопросительно поднял брови.
- О том, — продолжил Мэртон, - что у двух девочек одного возраста со сходной судьбой настоящая то фамилия — Лирайт