Встань, и иди

И было слово Господне к Ионе, сыну Амафии: Встань, иди в Ниневию, город великий, и проповедуй в нём, ибо злодеяния его дошли до Меня. И встал Иона, чтобы бежать в Фарсис от лица Господня (Книга Ионы, 1:1–3)
Книга Ионы написана через несколько столетий после его смерти.
Никто не знает, как Иона вёл разговор с Б-гом. Был ли это голос или мысль, поднимавшаяся из глубины и не дававшая покоя? Был ли это сон или наяву? В книге написан только результат. Сама ткань разговора нам достоверно неизвестна.
Одно мы знаем точно: Иона знал Б-га. Он бежал именно потому, что слишком хорошо Его знал. Он сказал: «Знаю, что Ты Б-г благий и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый, и сожалеешь о бедствии» (Иона, 4:2). Его бегство — не неверие. Наоборот: он верил слишком ясно.
Сердце Ионы было сердцем, которое знает покаяние. Вот почему его книгу читают в Йом-Кипур. Это сердце молилось в чреве рыбы, гневалось на спасение города, отвечало Б-гу: «Я гневаюсь до смерти».
Но есть и другой человек.
Человек, которого Б-г использует как орудие Б-жие.
В Мидраше (Шохер Тов 104) есть поразительные слова: «Сказал рабби Аба: У Святого, благословен Он, есть посланники для исполнения Его воли. И огонь — посланник. И град — посланник. И снег — посланник. И даже лягушка и вошь — посланники. Нет твари, малой или великой, которая не исполняла бы Его замысел». А в Талмуде (Бава Батра 10а) добавлено: «Даже бедняк, живущий от подаяния — орудие в руках Небес». Иными словами: Б-г использует всё. Человек может совершенно не знать, что делает, — и при этом делать именно то, что хочет Всевышний.
Его воля свободна, его выбор эгоистичен, его логика светская — а результат вписывается в замысел Творца без единой щели. Б-г использует тщеславие. Гордыню. Ошибочные устремления. Литературный дар. Отчаяние. Он использует даже тех, кто в Него не верит.
Б-г использует человека, который совершенно не подозревает, что его используют, для дела, смысл которого могут понять только те, кто знает Всевышнего.
;
Глава 1
И встал Иона, чтобы убежать в Таршиш от Г-спода, и сошел в Яфо, и нашел корабль, идущий в Таршиш, и отдал плату его, и спустился в него, чтобы уйти с ними в Таршиш от Г-спода.
Представим себе такого человека.
Вена 1870-х. Еврейская семья, богатая, респектабельная, уже вышедшая из гетто. Отец занимается делами, мать играет на фортепиано, дети учатся в лучших школах, говорят по-немецки, читают Гёте, чувствуют себя такими же австрийцами, как все остальные.
Этот ребёнок вырос. Он изучает право, становится журналистом. Он бывал в кафе и театрах, он писал пьесы и фельетоны. Его еврейство? Это была проблема, которую нужно решить, — заноза, не ноющая, но мешающая. Решение простое: образование, ассимиляция, слияние. Если другие не любят евреев — значит, евреи недостаточно похожи на других.
Он писал хорошо. Настолько хорошо, что вся Вена читала его. У него были деньги, имя, друзья. Он жил той жизнью, о которой сотни евреев — да и не только евреев — могли только мечтать. Его имя Теодор Герцль.

Глава 2
«Но Г-сподь навёл на море ветер большой, и была в море буря великая, и корабль готов был разбиться» (Книга Ионы 1:4)
5 января 1895 года. Плац Военной школы в Париже. Морозный туман. Дрейфуса выводят в расшитом мундире — ещё вчера он был офицером Генштаба. Палач берёт шпагу и ломает её у него над коленом — два удара, хруст стали. Срывает галуны, эполеты, красные штаны. Толпа — тысячи парижан — орёт: «Жид! Смерть евреям! Предатель!» Дрейфус стоит прямо. Он кричит: «Я невинен! Да здравствует Франция!» — но его голос тонет в рёве.
Суд признал его виновным. Приговор: пожизненная каторга на Дьявольском острове. Публичная деградация: с него сорвали погоны, сломали шпагу. Толпа на улицах Парижа — той самой «родины прав человека» — скандировала: «Смерть евреям!».
В толпе, среди журналистов, стоит высокий, элегантный человек в пальто с каракулевым воротником. Теодор Герцль, корреспондент «Neue Freie Presse». Он смотрит на лица французов — тех самых французов, которые дали миру Декларацию прав человека. И в этот момент что-то в нём ломается.
Он ходил на суд. Он видел толпу. Он слышал крик.
Тогда в 1895 году в дневнике он записал:
«В Париже, как я уже сказал, я обрёл более свободное отношение к антисемитизму... Прежде всего, я осознал пустоту и тщетность попыток “бороться” с антисемитизмом. Я должен признаться, что в Вене я не замечал антисемитизма в такой степени. Я был слишком слеп, слишком глух. Мы, ассимилированные евреи, носим в себе эту слепоту как часть нашей веры в прогресс».
И ещё, несколько дней спустя: «Я чувствую, что во мне рождается что-то огромное. Это не мысль — это судьба. Я не могу от неё убежать. Я пытался — всю жизнь. Теперь она догнала меня».
Это длилось годами. Только в 1906 году (через два года после смерти Герцля) Дрейфус был полностью оправдан и восстановлен в армии. Но к тому времени трещина уже прошла по всей Европе.

Глава 3
«И предуготовил Г-сподь рыбу большую, чтобы поглотила (она) Иону, и пробыл Иона в чреве этой рыбы три дня и три ночи» (Книга Ионы 2:1)

Герцль писал в дневнике: «С годами этот вопрос сверлил меня, грыз меня, мучил меня... Фактически, всякий раз, когда позволял мой личный опыт — радости и печали — подняться до более широких размышлений... Еврейский вопрос, естественно, подстерегал меня за каждым поворотом и углом».
Шломо Авинери, современный исследователь Герцля указывает, что идея сионизма «была у него в голове гораздо раньше» (on his mind much earlier), а не возникла внезапно из-за дела Дрейфуса. Иными словами, Герцль не «принял решение» стать сионистом, а был гоним этой мыслью.
Вот ещё одна цитата из дневника Герцля: «Еврейский вопрос существует везде, где евреи живут в заметном количестве. Где его нет, он привносится вместе с еврейскими иммигрантами. Мы, естественно, устремляемся туда, где нас не преследуют, и наше появление там порождает преследования. Это так, и неизбежно будет так, везде, даже в высокоцивилизованных странах — смотрите, например, на Францию — до тех пор, пока еврейский вопрос не будет решён на политическом уровне».
Герцль видел не только Париж.
Он видел Вену. Он видел Прагу. Он видел, как рушится империя — не от внешних врагов, а изнутри, от национализма. Немцы не хотели чехов. Чехи не хотели немцев. Венгры не хотели словаков. И все вместе — не хотели евреев.
Он писал об этом в дневниках: о школах в Богемии, где языковой вопрос становился вопросом жизни и смерти; о министрах, которые жаловались ему на распад империи; о евреях, которых выталкивали из немецких обществ, а затем и из чешских.
Именно это осознание того, что эпоха “Доброго Старого Императора”, как иронично называли её в Вене, подходит к концу в Центральной Европе, подтолкнуло его к пониманию, что еврейская жизнь в Центральной и Восточной Европе находится в опасности быть втянутой в водоворот конфликтующих этнической ненависти.
Он пришёл к тому же выводу, что и другие ассимилированные евреи до него:
Антисемитизм — не в религии. Не в культуре. Не в образовании. Евреев будут ненавидеть всегда.
Моше Гесс написал об этом в «Риме и Иерусалиме» (1862). Леон Пинскер написал об этом в «Автоэмансипации» (1882). Герцль не читал ни того, ни другого. Он пришёл к этому сам. Или не совсем...

Глава 4
«И было слово Г-сподне к Ионе во второй раз такое: Встань, иди в Ниневэй, город великий, и огласи ему воззвание, которое Я скажу тебе» (Книга Ионы 3:1-2)
В июне 1895 года Герцль начал писать.
Он работал в отеле «Кастилия» в Париже. Он писал как одержимый. Позже он вспоминал:
«Я не помню, чтобы когда-либо писал что-либо в таком возвышенном состоянии духа, как эту книгу. Гейне говорит, что слышал, как над его головой шумит орёл, когда писал некоторые стихи. Я тоже чувствовал, что слышу подобный шорох над своей головой, когда писал эту книгу. Я работал над ней ежедневно, пока совершенно не выбивался из сил... Я писал на ходу, стоя, лёжа, на улице, за едой, ночью, когда это выгоняло меня из сна».
И ещё:
«Некоторое время я занят работой бесконечного величия. Пока я не знаю, доведу ли я её до конца. Она выглядит как могущественный сон. Но в течение дней и недель она овладела мной за пределами сознания; она сопровождает меня повсюду, где бы я ни шёл, витает вокруг моих обычных разговоров, заглядывает мне через плечо в моей смехотворно тривиальной журналистской работе, беспокоит меня и опьяняет».
За два месяца непрерывной работы Герцль написал тонкую брошюру. Он назвал её «Еврейское государство».
Надо заметить: для людей, знакомых с творчеством Герцля, столь серьёзное произведение было непривычным.
Более того, было бы вполне логично для литератора и человека, далёкого от еврейского языка, традиции и религии, заниматься литературой дальше, наслаждаться обществом Парижа, ходить в театры, вернуться к пьесам — и удовлетвориться тем, что он уже внёс вклад в еврейскую мысль.
Но здесь в этой истории происходит нечто странное.

Глава 5
«И встал Иона и пошёл в Ниневэй по слову Г-спода; Ниневэй был городом великим у Б-га, на три дня ходьбы» (Книга Ионы 3:3)
Герцль не ставит точку.
Он бросает всё.
Работу журналиста. Привычную жизнь.
И начинает лихорадочно заниматься осуществлением проекта.
Бросает всё. И сразу же оказывается в темноте. Первым делом он едёт к барону Морису де Хиршу.
Представьте себе этот кабинет. Париж, особняк на rue de l';lys;e. Тяжелые портьеры, запах дорогой кожи. Барон Морис де Хирш — один из богатейших людей Европы, человек, который уже потратил миллионы на еврейские колонии в Аргентине, на школы, на больницы. Он принимает Герцля вежливо. Слушает внимательно. Пьет кофе.
Герцль шёл на эту встречу с ощущением человека, который принёс миру решение вековой проблемы. Идея горела в нём — он только что закончил «Еврейское государство», и она казалась ему не просто вершиной собственной мысли, а единственно возможным ответом на вопрос, который мучил евреев столетиями. Он ждал не отказа. Он ждал поддержки, восхищения, присоединения. Он был уверен: любой разумный человек, услышав этот план, поймёт его с полуслова.
Герцль говорит о политической хартии от султана. О дипломатических нотах. О государстве.
Хирш смотрит на него — на этого молодого человека в безупречном костюме, с горящими глазами. Но за вежливой маской скрывалась не просто холодность, а откровенная враждебность. Для него, практика и филантропа, политический сионизм был не просто наивной мечтой, а «опасной утопией» и «бредом фанатика», способным одним неосторожным движением перечеркнуть хрупкое положение уже ассимилированных евреев в Европе. И говорит примерно следующее: «Молодой человек, ваши идеи красивы, но они не имеют ничего общего с реальностью. Политическая хартия от султана? Дипломатические ноты? Это фантазия литератора. Землю покупают, а не выпрашивают у султанов».
Герцль уходит. Хирш больше с ним не встречается.
Это был первый отказ. И он был убийственным — не потому, что Хирш был жесток, а потому, что он был прав. С точки зрения практической политики — прав. Землю действительно покупают. Но Хирш не видел главного: того, кто стоял за Герцлем.
Хирш больше с ним не встречается.
Затем — барон Эдмон де Ротшильд, человек, который уже вложил огромные деньги в поселения в Палестине. Ротшильд — практик, он строит винодельни, школы, больницы. Он смотрит на Герцля как на очередного мечтателя из венских кафе. Отказывает. Герцль едет к банкирам. К дипломатам. К султану Абдул-Хамиду II (тот прямо говорит: «Нет, я не продам Иерусалим, пусть евреи сохранят свои миллионы для дня, когда моё государство падёт — а оно падёт»). К кайзеру Вильгельму II (тот выслушивает, улыбается, ничего не обещает). К папе Льву XIII (папа вежливо объясняет, что крещение решит все проблемы). Ему отказывают все. Без единого исключения. Он чужой. Он не наш. Герцль тратит свои деньги. Огромные деньги — наследство, гонорары, сбережения. Он оплачивает конгрессы, поездки, газеты, переводы, секретарей. Он понимает, что государство при его жизни не возникнет. Он пишет в дневнике с пугающей трезвостью: «Я делаю дело, которое не успею увидеть завершённым. Может быть, мои дети не увидят. Может быть, мои внуки». У него нет команды. Вокруг него — кучка энтузиастов и сомнительных личностей, которые сами не знают, что делают. Нет чёткого плана. Нет ни одной страны, которая его поддержала бы. Нет ни одного крупного еврейского лидера, который встал бы за ним. Никто его об этом не просил. Никто его не назначал.
Сионисты его воспринимали как чужого. Он не вырос в «Ховевей Цион». Он не знал их. Он не был одним из них. На первых порах его работа не производила на них впечатления. Ахад ха-Ам, главный идеолог «духовного сионизма», пишет уничтожающие статьи: «Этот человек не знает ни еврейского народа, ни его души, он принёс нам политическую механику вместо духовного возрождения». Да и надо отдать должное: труды духовного сионизма отличались большей глубиной и концептуальностью. Он был чужой для всех.
У него начинаются боли в сердце. Врачи говорят: переутомление. Он не слушает. Это и было его «чрево рыбы». Не физическая темнота, а та историческая и духовная теснота, в которой человек остаётся один на один со своим призванием. Ты зажат между стенками чужой реальности и не знаешь: выплюнет ли она тебя когда-нибудь на берег или ты так и сгинешь здесь, в глазах современников, оставшись в памяти как безумец, потративший состояние на утопию. Но именно в такой темноте и рождается то, что потом назовут чудом.
Иона молился оттуда. Герцль — писал. Писал письма, статьи, протоколы, речи. И вот что странно: именно в этой темноте, среди всех этих отказов, он впервые начинает выглядеть как человек, который знает, что делает. Раньше — в Вене, в Париже — он был блестящим, но обычным журналистом. Теперь, когда он потерпел поражение за поражением, в нём появилась какая-то новая, странная тяжесть. В той тишине отказов, медленно, день за днём, умирал венский денди, чтобы освободить место для чего-то, что было больше него.
Он пишет в дневнике: «Крупные вещи не нуждаются в прочном фундаменте. Чтобы яблоко не упало, его можно положить на стол. Земля вертится в воздухе. Поэтому я, возможно, смогу создать и укрепить еврейское государство, не имея твёрдой опоры. Весь секрет в движении. Точно так же я верю, что рано или поздно изобретут управляемый летательный аппарат».
Не бросается ли вам в глаза неестественность такого рывка? Такой резкой, почти физической ломки ценностей?
Посмотрите на Герцля «до». Венский денди. Человек, который носит безупречные костюмы от лучших портных, у которого в кармане всегда есть визитная карточка с тиснением золотом. Он пишет фельетоны о светских львицах, рецензии на оперетты. Он — часть этого мира. Он хочет быть его частью. Его ассимиляция — не идеология, а образ жизни. Он решил вопрос своего еврейства так, как решают вопрос со старой мебелью: аккуратно выносят её из гостиной.
И вдруг — этот человек бросает всё.
Он бросает работу, которая кормит его семью. Он бросает привычный круг — людей, с которыми пил кофе в кафе «Централь». Он бросает идею, которую сам только что сформулировал как единственно разумную: ассимиляция. Он тратит своё состояние — огромное состояние успешного журналиста — на конгрессы, на газеты, на поездки в концы света. Как писал Уолтер Лакер: «Он довёл себя до полного изнурения, несмотря на то, что результат этого весьма рискованного предприятия казался весьма сомнительным». Он жертвует семьёй — жена Юлия постепенно сходит с ума от его одержимости.
С точки зрения здравого смысла — это безумие. С точки зрения карьеры — это самоубийство. С точки зрения семьи — это катастрофа.
Но в этом мире нет ничего иррационального. В мире, где гравитация рассчитана до миллиметра и подстроена под существование жизни, не может быть ничего по-настоящему иррационального. Всё, что мы называем иррациональным, — это лишь непостижимый для нас, ещё не распознанный рационализм.
Он сам описывал это состояние:
«Я считаю, что для меня жизнь закончилась, и началась мировая история. В течение трёх часов я бродил по Булонскому лесу, чтобы избавиться от мук тёплых идей. Становится только хуже... Еврейское государство — мировая необходимость».
Он писал о лихорадке. О наваждении. О том, что идея гонит его из сна — как лихорадка, как голод, который не давал жить обычной жизнью.
Он чувствовал, что ему открыто то, чего другие ещё не видят. Как будто он стоял на горе и видел землю, которую другие ещё не могли увидеть.
Это не язык политика. Это язык человека, которого ведёт наваждение.

Глава 6
И помолился Иона Г-споду Б-гу своему из чрева рыбы, и сказал: Воззвал я к Господу в скорби моей, и Он услышал меня; из чрева преисподней я воззвал, и Ты услышал голос мой (Иона, 2:2–3).
Я писал этот текст и несколько раз переписывал его — пытаясь уйти от пафоса и восторженности, увести свой голос в тень. Но чем больше я мучил текст, тем яснее понимал: пафос — не мой. Он в самой ткани этих событий. И пытаясь его спрятать, я разрушал текст.
Когда человек не знает Б-га, когда сердце человека нечувствительно к покаянию, Всевышний загоняет его в нужные рамки лихорадкой, наваждением. Жизненными обстоятельствами.
Герцль написал книгу за несколько месяцев.
Он собрал Первый сионистский конгресс в Базеле уже в 1897 году — через год после публикации. Двести делегатов. Со всего мира.
Он записал в дневнике:
«В Базеле я основал Еврейское государство. Если бы я сказал это сегодня вслух, мне ответил бы всеобщий смех. Возможно, через пять лет, во всяком случае через пятьдесят, это поймут все».
Мы не знаем, замечал ли он чудеса на своём сионистском пути.
Он сказал это 3 сентября 1897 года. Ровно через 50 лет — в ноябре 1947 года — Генеральная Ассамблея ООН голосует за раздел Палестины. Резолюция 181. Мир «понял». Ровно через 51 год — 14 мая 1948 года — Давид Бен-Гурион провозглашает Государство Израиль. Герцль не знал, что он пророк. Он думал, что он политик. Но цифру он назвал точно. Потому что считал не он.
После Базеля последовали ещё пять конгрессов — в 1898, 1899, 1900, 1901 и 1903 годах. Все они прошли под знаком нарастающего движения. На втором конгрессе, в 1898 году, треть делегатов составляли русские евреи — те самые, которые бежали от погромов и мечтали не о политической декларации, а о земле, о кибуцах, о социализме на своей земле. Именно тогда возник левый блок — будущая основа партии Авода. Движение перестало быть делом венского денди. Оно стало делом тысяч.
На пятом конгрессе, в 1901 году, был основан Еврейский колонизационный банк (Jewish Colonial Trust) — финансовый инструмент, который должен был собирать деньги у евреев всего мира и покупать землю в Палестине. Через два года его филиал — Англо-Палестинский банк — открыл отделение в Яффо. Позже он станет Банком Леуми. Это была первая капля той финансовой системы, которая превратит пустыню в государство.
В том же 1901 году Герцль добился личной аудиенции у султана Абдул-Хамида II в Стамбуле. Султан выслушал его предложения о еврейской автономии в Палестине в обмен на финансовую помощь Османской империи.
Переговоры не привели к видимым результатам, но Герцль произвёл хорошее впечатление на Абдул-Хамида: «Этот Герцль похож на пророка, вождя своего народа», — сказал султан через несколько лет.
Отказ султана был не просто дипломатической неудачей. Это был приговор самой идее. И тогда начались метания. Герцль бросился в сторону Англии — единственной державы, которая, казалось, говорила с ним на одном языке.
Сначала был проект с Египтом. Земли Эль-Ариш — песчаная полоса на границе с Палестиной, где можно было бы поселить евреев под британским протекторатом. Герцль вёл переговоры с лордом Кромером, британским генеральным консулом в Египте. Казалось, ещё немного — и дверь откроется. Но Каир сказал «нет». В Эль-Арише не хватало воды для колонистов, а отдавать воду Нила на сторону британцы не собирались. Проект умер, не родившись.
Тогда Герцль поехал в Россию. В июле 1903 года он встретился в Петербурге с Вячеславом фон Плеве, всесильным министром внутренних дел империи, человеком, чьё имя для евреев было синонимом погромов. Герцль просил его о немыслимом: чтобы царь надавил на султана и открыл Палестину для еврейской эмиграции. Разговор закончился ничем.
И тогда, в отчаянии, Герцль ухватился за соломинку, которую протянул ему Джозеф Чемберлен, британский министр колоний. Уганда. Точнее, земли Британской Восточной Африки, на территории нынешней Кении. Чемберлен предложил это как «ночлежку» — временное убежище для евреев, бегущих от погромов. Герцль согласился. Он знал, что это не Сион. Но он также знал, что после Кишинёвского погрома, всего несколько месяцев назад, сотни тысяч евреев остались без крова.
Он привёз этот план на Шестой конгресс в Базеле в августе 1903 года.
Зал казино в Базеле. Август 1903 года. Пятый год подряд Герцль стоит на этой сцене. Пятый год подряд он смотрит в лица людей, которые его слушают. Но сегодня — другое.
Он говорит об Уганде. О "ночлежке". О том, что после Кишинева, где убили десятки евреев, нужно спасти жизни здесь и сейчас. Он знает, что это не Сион. Но он также знает, что сотни тысяч евреев в России, в Румынии, в Галиции не могут ждать.
И тогда поднялись русские делегаты. Усышкин. Членов. Шмарьяху Левин. Люди, которые бежали от погромов, которые мечтали не о политической декларации, а о земле, о кибуцах, о социализме на своей земле. Для них Уганда — это предательство.
Усышкин говорит: «Если мы предадим Сион, мы предадим себя». Зал взрывается.
Герцль стоит на сцене. Он смотрит на лица людей, ради которых он бросил всё. И видит, как они отворачиваются от него.
Голосование дает формальное большинство: 295 за, 178 против. Но это пиррова победа. Русские делегаты покидают зал. В коридоре кто-то кричит Герцлю в лицо: «Предатель!»
Он не отвечает. Но впервые за шесть лет понимает: его собственные люди не понимают его. Они видят в нем человека, который предал мечту ради политики. А он видит в себе человека, который готов пожертвовать мечтой ради жизней.
А через несколько месяцев, в декабре 1903 года, в Париже, на ханукальном балу, молодой русский еврей по имени Хаим Зелиг Лубан подойдет к Максу Нордау — ближайшему соратнику Герцля, тому, кто защищал угандийский план на конгрессе — и выстрелит в него. Дважды. Пули пройдут мимо, ранив случайного студента. Лубан будет кричать: «Смерть Нордау, африканцу!»
Это будет первый раз, когда сионист стреляет в сиониста.
 Герцль, узнав об этом, написал Нордау: «Глубоко возмущён гнусным покушением».
К 1903 году Герцль был истощён. После Угандского плана Герцль — человек, который отдал движению всё, — увидел то, что знал с самого начала: он начинал это дело в одиночестве — и в одиночестве его завершит.
В дневнике он записал: «Я устал. Я хочу покоя — ничего, кроме покоя».
Он писал, что прошло уже почти шесть лет с тех пор, как он начал это движение, шесть лет, приведших его к старости, усталости и бедности. В последние месяцы он сам признавал: движение зашло в тупик.
Он чувствовал себя проигравшим. Он не знал, что через сорок четыре года после его смерти тот самый банк, который он основал, будет финансировать создание государства. Он не знал, что те самые русские евреи, которые кричали на него в 1903 году, через полвека станут основой израильской армии. Он не знал, что Угандийский план забудут, а Базельский конгресс будут помнить.

Глава 7
Герцль умер в 1904 году. Сорок четыре года. Сердечная недостаточность, истощение, нищета. Герцль сам признавал безуспешность движения. Но для сотен тысяч евреев Восточной Европы это был самый печальный день жизни. Герцль, создавший сионистское движение почти без посторонней помощи, стал символом стремления к лучшему будущему. Символом того, что еврей может не просто выживать, не просто молиться о возвращении в Сион, а действовать. Что их положение не есть приговор, который нужно терпеливо сносить.
Часто помыслы уходят вместе с человеком. Как писал псалмопевец Давид: «Выходит дух его, и он возвращается в землю свою: в тот день исчезают все помышления его». Герцль умер. Но идея не умерла. Потому что это была не его идея.
Он не увидел чудесного спасения Ниневии. Он не увидел чудес сионизма и чудес Израиля.
Он не увидел, как его современник Элиэзер Бен-Йехуда, приехавший в Палестину ещё в 1881 году, начнёт делать невозможное: воскрешать мёртвый язык.
Иврит, который не звучал на улице почти две тысячи лет. На нём молились. На нём писали комментарии к Торе. На нём не говорили о любви, о погоде, о мечтах. Ни один народ в истории никогда не возвращал себе священный язык как язык повседневности — это лингвистическое чудо, сравнимое с тем, как если бы сегодня кто-то заговорил на языке египетских пирамид или на латыни.
Он не увидел, как пустыня Негев зацветёт. Как там, где его корабль в Таршиш никогда бы не пристал, появятся леса, виноградники, города. Как капельное орошение, изобретённое в кибуце Хацерим Симхой Блассом, изменит сельское хозяйство планеты.
Пророк Исайя писал: «И пустыня и сухая земля будут радоваться, и невредимая будет ликовать и цвести как роза» (Исайя 35:1).
Он не увидел Декларацию Бальфура 1917 года.
Двадцать лет назад, в 1897 году, когда Герцль писал свою брошюру, любой дипломат, банкир, политик рассмеялся бы ему в лицо. «Еврейское государство? Это фантазия венского литератора».
А через двадцать лет после его смерти — 2 ноября 1917 года — министр иностранных дел Великобритании Артур Джеймс Бальфур пишет лорду Ротшильду письмо. Всего шестьдесят семь слов. Но в этих словах — то, о чём Герцль мечтал: «Правительство Его Величества благосклонно относится к созданию в Палестине национального очага для еврейского народа». Величайшая империя мира, владычица морей, признаёт то, что венский журналист назвал «мировой необходимостью».
Он не увидел 14 мая 1948 года.
В этот день в Тель-Авиве, в музее на улице Ротшильда, должно было состояться провозглашение независимости. Но музей — это не парламент. Это просто комната с картинами. Там не было ни трибун, ни кресел, ни даже микрофона.
Государство зарождалось с тем же ничем не объяснимым энтузиазмом. За несколько часов до церемонии организаторы заняли стулья в соседних учреждениях, аппаратуру одолжили у военных, столы снесли из соседних офисов и кафе. За час до начала комната была обставлена.
Это было именно то, о чём писал Герцль полвека назад. Не прочный фундамент. Не стол, на котором лежит яблоко. А земля, которая вертится в воздухе — и не падает.
Он не увидел Шестидневную войну 1967 года. Шесть дней, после которых Иерусалим впервые за две тысячи лет стал еврейским. Когда парашютисты Мота Гура плакали у Стены Плача, а весь мир замер.
Он не увидел, как евреи Йемена — те самые, что хранили традицию со времён Первого Храма, — прилетят в Израиль в ходе операции «Ковры-самолёты» в 1949 году. Как евреи Эфиопии, хранившие Тору в горах Африки две с половиной тысячи лет, пройдут пешком через пустыню в Судан и будут вывезены самолётами (воздушным мостом) в Израиль за 36 часов — 14 000 человек на военных самолётах, в ходе операции «Соломон». Как евреи Советского Союза — миллионы людей, которым запрещали изучать иврит, сажали за чтение Танаха, — вдруг, именно в тот момент, когда Израиль был готов их принять, получат разрешение на выезд.
Как писал Исайя: «И поднимет Он знамя для народов, и соберёт изгнанников Израиля, и рассеянных Иудеи созовёт с четырёх концов земли» (Исайя 11:12).
Он не увидел, как арабские страны, голосовавшие против его мечты в ООН, одна за другой будут подписывать с Израилем мирные договоры — Египет, Иордания, ОАЭ, Бахрейн, Марокко.
Он не увидел ничего из этого.
Сегодня Герцлия — один из самых красивых городов Израиля. Улицы Герцля в Тель-Авиве, в Иерусалиме, в Хайфе. Гора Герцль. Его имя — синоним сионизма. Его символ.
Но мало кто заметил руку Б-га в этих обстоятельствах. Творца, использовавшего тщеславие Герцля, его гордыню и характер, его литературный дар, его ассимиляцию.»
Как незримо Он вёл его, позволив ему до конца поверить в иллюзию эмансипации, чтобы затем, через крушение этих иллюзий, сделать его орудием великого и прекрасного процесса.
Герцль не понял, кто стоял за его лихорадкой. Но что он понял, так это то, что он еврей. Потому что он не мог быть ничем другим. Это не выбор — это не сон и не наваждение. Это кровь. Это реальность. Это то, от чего нельзя убежать в Таршиш.
Спасибо за всё, Вс-вышний.
Спасибо за всё, Герцль.
Спасибо, что у меня сегодня есть Израиль.