Апельсиновые корки на асфальте

Двадцать шестая осень нового тысячелетия в Петербурге не хочет сдаваться. Опрокинуты все прогнозы. Синоптики регистрируют новые рекорды погоды для этого времени года, но осень не уступает, сохраняя власть над настроением горожан. Она дарит последнюю надежду на продолжение безмятежности и солнечного настроения, выглядывая из-за туч – прямо в лица, под кепки и шляпы, к счастью, уже не скрытые темными стеклами очков, и только изредка оставляет улыбку обреченности на лицах. В октябре все знают, что зима неизбежна, но каждое подаренное мгновение «вчерашнего» лета становится бесценным, как сладкий глоток воздуха при отъезде с берега теплого моря.

Осень всегда хороша у прозрачного Румянцевского сада на Васильевском. Кто-то раскидал на тротуаре апельсиновые корки, неожиданно ставшие украшением на фоне окружающей серости и хмари. Яркий оранжевый цвет резонирует, подобно золоту Маккенны в прериях, но сфинксы, застывшие у Невы в ожидании дворников, будут молчать.

Величие обелиска «РУМЯНЦОВА ПОБЕДАМЪ», как живая нить времен, прерывается на коротком отрезке асфальта под гримасой Трезини, похожего на знаменитого политического кулинара, дом которого расположен за скульптурой. Придворный архитектор улыбается, но под строгим взором Крузенштерна в сумерках быстро исчезает безвкусица современных творений, не дотягивающая до вершин зодчества императорского времени.

Прогулка в безветрие погружает в созерцание набережной с ее пологими одетыми в камень спусками к воде. Перед тобой открывается вид на пришвартованные корабли и буксиры, словно замершие в преддверии дальних путешествий, – туда, куда тянет и тебя самого. И хочется дойти до Горного института, где, повернувшись к заливу, ждать заката, который, впрочем, теперь не увидеть из-за жилья, построенного на участке от 23-й до Косой линии.

У Петербурга нет хозяина – он принадлежит всем и никому в отдельности. Каждый может признаться в любви этому городу, но никогда не узнаешь, кто был действительно дорог творению Петра. Наверное, самым любимым сыном был его создатель, но кто ж теперь об этом скажет – только одни фантазии писателей и художников: импровизации на питерские темы, этюды и картины, ломающие традиции и преемственность; мы живем вместе с городом как одно целое.

Нередко кому-то надоедает центр, и он поселяется на окраине. Кто-то, наоборот, прожив пару десятилетий, записывает себя коренным петербуржцем, живя на канале Грибоедова или Мойке. Что с них взять? Чаще всего они не знают Петербурга так, как знают его только родившиеся здесь – те, кто в первые мгновения своей жизни вдохнул промозглый воздух из открытой форточки в Институте Отта, лежа на руках у самого дорогого человека, своей матери, подарившей жизнь новому петербуржцу.

Будем продолжать и двадцать шестой, и последующие годы третьего тысячелетия.

2026