Время дождей. Глава 10. Заяц

Утро в открытом море всегда приходило как-то незаметно. Ещё совсем недавно за иллюминаторами мостика стояла густая ночная темнота, в которой различались только зеленоватые цифры приборов да редкие белые полосы пены у борта, а теперь восточный край горизонта начал понемногу светлеть. Сначала чёрное небо стало пепельно-серым, затем в нём появилась едва заметная голубизна, и вода отделилась от неба тонкой светлой полосой. Где-то далеко за кормой оставался Лагос — жаркий, душный, шумный, пропахший пылью, дизельным топливом и человеческой суетой. Здесь же, за пределами берега, всё снова становилось простым и понятным: курс, ветер, океан и ровная дрожь корпуса под ногами.
«Балтийская надежда» уверенно шла на север. Лёгкая зыбь неторопливо поднимала и опускала нос судна, по стеклу мостика время от времени пробегали отблески первых лучей, а за кормой тянулась широкая белая дорога, вспененная винтом. После нескольких дней портовой суматохи судно словно само облегчённо вздохнуло, вернувшись в привычную стихию. В машинном отделении ровно работал главный двигатель, на палубе ещё оставались следы вчерашней выгрузки, а в жилом блоке постепенно затихали люди, отработавшие ночные часы после отхода.
Для большинства экипажа закончился очередной тяжёлый порт. Впереди начиналась знакомая морская рутина: вахты, работы, обслуживание механизмов, приёмы пищи по расписанию, короткие перекуры и разговоры о доме. Через день-два Лагос должен был превратиться в обычную запись в судовом журнале — порт прибытия, время швартовки, грузовые операции, отход. Ещё одна точка на длинной линии рейса.
Для Артёма всё было иначе.
Он стоял у картографического стола, проверяя положение судна, но взгляд то и дело соскальзывал с карты. Во внутреннем кармане куртки лежала сложенная в несколько раз записка Кунле, и Артём словно физически ощущал её присутствие. Иногда ему казалось, что бумага жжёт через ткань. Всего несколько коротких строк, а за ними — смерть отца Наи, сгоревший дом, мать и дети, которых больше нет. И где-то совсем рядом, несколькими палубами ниже, за металлической обшивкой его собственной каюты, сидела сама Ная, ещё ничего не знавшая.
Вчера, когда он прятал её за переборкой, всё казалось предельно ясным: сначала пережить стоянку, потом выйти в море. Он даже позволил себе думать, что как только берег исчезнет за кормой, станет легче. Но сейчас, стоя на спокойном мостике среди привычного мерцания приборов, Артём впервые понял, насколько наивной была эта надежда. В море они действительно ушли. Только вместе с ними в море ушла проблема, которая теперь принадлежала уже не Лагосу, не Кунле и не несчастной семье Наи, а лично ему.
Он проверил курс, сделал запись в журнале и снова невольно коснулся кармана.
«Как я ей это скажу?..»
Перед глазами возникло её лицо — испуганное, измождённое, но всё ещё живое надеждой. Вчера она рассказывала о матери, об отце, о младших. Говорила про Кунле так, как говорят о человеке, которому доверяют без остатка. Ная верила, что где-то за кормой осталась её семья, что когда-нибудь она сможет дать о себе знать, услышать родной голос, сказать, что спаслась.
Артём сжал зубы и заставил себя вернуться к работе.
Не сейчас.
Сначала нужно было дождаться момента, когда можно будет безопасно выпустить её из этого железного тайника. Ная просидела там почти сутки. Он не знал, насколько ей тяжело, хватает ли воздуха, не стало ли плохо от духоты и неподвижности. Но открыть переборку посреди утренней суеты он не мог. На судне после отхода всё ещё ходили люди, передавали дела, убирали палубу, проверяли помещения. Любой случайный визит в каюту мог закончить всё.
У иллюминатора стоял капитан. Он держал в руке кружку с кофе и молча смотрел вперёд. Лицо выглядело уставшим: ночь после отхода редко позволяла капитану нормально отдохнуть. Сначала лоцман, буксиры, швартовные операции, затем связь с агентом, последние документы, подтверждение отхода, маршрут, сообщения в компанию. Только теперь, когда берег окончательно исчез, напряжение понемногу отпускало.
Капитан открыл бортовую дверь, достал сигарету и закурил. Свежий воздух ворвался на мостик, принёс запах соли и на мгновение рассеял тяжёлый табачный дым.
— Хорошо всё-таки в море, — произнёс он, глядя на горизонт. — В порту каждому от тебя что-нибудь надо. Агенту — бумагу, стивидору — решение, офису — отчёт, властям — ещё десять бумажек. А тут хотя бы всё честно: ветер дует, море качает, машина работает.
Артём невольно улыбнулся.
— Пока телефон не зазвонил.
Капитан хмыкнул.
— Не каркай.
Словно услышав его, сотовый телефон  тут же ожил резким звонком.
Оба на секунду замерли.
— Вот зараза, — тихо выругался капитан. — Накаркал всё-таки.
Он затушил сигарету и снял трубку.
— Captain speaking.
[Перевод: Капитан говорит.]
Первые несколько секунд разговор казался обычным. Капитан коротко подтвердил отход и время, потом спросил, чем может помочь. Но уже через минуту его лицо изменилось. Он поставил кружку на консоль и отошёл немного в сторону, вслушиваясь в то, что говорил собеседник.
— No, nobody was found onboard... Yes, I am sure.
[Перевод: Нет, на борту никого не нашли… Да, я уверен.]
Артём замер над картой. Карандаш продолжал лежать между пальцами, но рука перестала двигаться.
Капитан нахмурился.
— Before departure we carried out the search together with shore gangs. All accessible spaces were checked. There was nobody.
[Перевод: Перед отходом мы провели проверку вместе с береговыми бригадами. Все доступные помещения были осмотрены. Никого не было.]
Слово «nobody» прозвучало слишком отчётливо.
[Перевод: Nobody — «никого».]
Артём почувствовал, как внутри начинает медленно подниматься холод. Он ещё пытался убедить себя, что разговор может касаться какого-нибудь рабочего, который не отметился на берегу, потерянного портового сотрудника или обычной путаницы. Но следующая фраза капитана не оставила пространства для надежды.
— Stowaway? What stowaway?
[Перевод: Безбилетный пассажир? Какой ещё безбилетный пассажир?]
Шум вентиляции вдруг стал непривычно громким. Артём положил карандаш на стол и заставил себя посмотреть на карту так, будто происходящее его совершенно не касается.
Капитан слушал долго. Иногда перебивал, задавал вопросы, снова молчал. По тому, как он сжимал губы, было понятно: новости ему не нравятся.
— Who reported this?... Yes... I understand. But I repeat: there was a full search before departure. Nothing was found.
[Перевод: Кто это сообщил?.. Да… Я понимаю. Но повторяю: перед отходом был проведён полный поиск. Ничего не нашли.]
Голос в трубке, судя по всему, настаивал.
Капитан начал ходить по мостику, прижимая аппарат к уху.
— Of course we can search again... Yes, full search... No, I do not need to be reminded about the consequences.
[Перевод: Конечно, мы можем провести поиск ещё раз… Да, полный поиск… Нет, мне не нужно напоминать о последствиях.]
Последнюю фразу он произнёс уже раздражённо. Потом ещё несколько раз коротко ответил и закончил разговор обещанием доложить результаты повторного осмотра.
Когда разговор был закончен, капитан несколько секунд стоял молча. Затем потёр ладонью лицо и посмотрел в окно.
— Вот ведь геморрой...
Артём выдержал небольшую паузу. Слишком быстрое любопытство могло выглядеть странно, а полное отсутствие интереса — ещё страннее.
— Что случилось?
Капитан повернулся к нему.
— Из офиса звонили. Нигерийцы подняли шум по поводу какой-то  пропавшей девушки. По их информации, она могла проникнуть в порт и уйти на одном из иностранных судов.
Он взял оставшуюся сигарету, покрутил между пальцами, но не закурил.
— И среди судов, которые теперь проверяют по этой истории, почему-то есть наше.
— Наше? — Артём позволил себе нахмуриться. — С чего вдруг?
— Вот и я спросил. Ничего толком не объяснили. Говорят, информация поступила от местных властей. Возможно, выяснили, что кто-то из портовых рабочих имел отношение. В общем, пока всё мутно, но DPA уже на ушах.
[Перевод: DPA (Designated Person Ashore) — назначенное лицо компании на берегу.]
Капитан вздохнул и снова посмотрел на море.
— Сам понимаешь, если они эту историю официально протащат дальше, то в Петербурге нас встретят не цветами. Погранцы перевернут судно вверх дном, а нас потом задолбают письмами.
Артём кивнул, стараясь не показывать, насколько точно каждое слово попадает в его собственные мысли.
— Перед отходом же искали.
— Искали. Поэтому я и спокоен был. Но теперь требуют повторить. И, если честно, правильно требуют. Лучше мы сами ещё раз всё посмотрим сейчас, чем через неделю кто-нибудь вылезет из вентиляции и скажет «hello Russia».
[Перевод: Hello Russia — «привет, Россия».]
Капитан усмехнулся собственной шутке, однако Артёму было не до смеха.
— После завтрака соберём всех. Старпом организует палубу, стармех — машину. Нужно пройти судно нормально, не для галочки. Кладовые, мастерские, жилой блок, румпельное, всё, куда теоретически может забиться человек. Если где-нибудь есть подозрительный лаз — тоже посмотреть.
Последняя фраза прозвучала для Артёма почти как удар.
Он опустил взгляд на карту и сделал вид, что сверяет отметку. Именно за обшивкой сейчас находилась Ная. Место было таким, куда обычному человеку без причины и в голову не пришло бы лезть: узкий технический карман, закрытый панелью в душевой, пространство между конструкциями надстройки. Но когда ищут нелегального пассажира, понятие «без причины» исчезает.
Артём заставил себя спокойно вдохнуть.
Паника сейчас могла оказаться опаснее самого обыска. На судне  люди месяцами живут бок о бок, знают привычки друг друга, замечают любую мелочь. Стоит ему внезапно начать метаться, часто бегать в каюту или, наоборот, слишком демонстративно избегать её — и кто-нибудь обязательно обратит внимание.
Нужно было вести себя так, как вёл бы себя человек, которому нечего скрывать.
И верить, что Ная запомнила его слова.
Вчера, закрывая панель, он несколько раз повторил ей через переводчик: что бы ни услышала — не выходить, не отвечать, не двигаться. Даже если кто-то войдёт в каюту. Даже если будут говорить рядом.
Теперь эти слова становились единственным, что отделяло их от катастрофы.
***
После завтрака экипаж собрали в столовой. Люди приходили без особой спешки, ещё не понимая причины внепланового собрания. Кто-то прихватил кружку кофе, кто-то продолжал жевать бутерброд, кто-то недовольно зевал после короткого сна. После тяжёлой портовой стоянки всем хотелось хотя бы несколько часов обычной морской жизни без новых распоряжений.
Адам Николаевич появился одним из последних. Калабаха вошёл с видом человека, чьё законное право на отдых было грубо нарушено, оглядел столовую и тяжело опустился рядом с боцманом.
— Ну и что ещё случилось? — спросил он, вытягивая ноги. — Только от Африки оторвались, уже опять всех собирают.
— Мастер сейчас все расскажет, — лениво ответил боцман.
— Если опять техника безопасности, я её и без собрания знаю.
— Конечно. Особенно наизусть раздел «пьяный на вахте».
Несколько человек засмеялись. Адам Николаевич недовольно покосился на боцмана, но отвечать не стал. Артём сидел чуть в стороне и наблюдал за обычной перебранкой экипажа с каким-то почти болезненным чувством. Ещё вчера он сам воспринимал бы всё это как нормальную судовую жизнь, а сейчас ему казалось, что между ним и остальными возникла невидимая стена. Они шутили, думали о кофе, о сне, о предстоящих работах. Он же считал минуты до обыска собственной каюты.
Когда вошли капитан и старпом, разговоры постепенно стихли. Капитан остановился у края стола и не стал тратить время на долгие вступления.
— Значит так, мужики. Из Лагоса пришла информация по возможному «зайцу». Пропала местная девушка. Есть подозрение, что она могла проникнуть на территорию порта и попытаться уйти на одном из иностранных судов. Наше судно тоже попало в список тех, которые проверяют по этой истории.
По столовой сразу прошёл гул. Кто-то переспросил соседа, моторист у стены удивлённо присвистнул, а Адам Николаевич громко хмыкнул.
— На нашем? Да не смешите.
Капитан посмотрел на него.
— А что именно тебя так веселит?
— Потому что не мог никто пройти. Трап весь порт под контролем был.
— Прямо весь?
— А как иначе? — Калабаха даже выпрямился. — Мы что, первый раз в Африке? Там, если расслабишься, через час полдеревни на судне будет. Я лично говорю: у нас мышь бы не проскочила.
Кто-то снова засмеялся. Артём опустил глаза к столу, чтобы не выдать выражение лица. Фраза получалась настолько абсурдной в свете случившегося, что в другой ситуации он наверняка не удержался бы от шутки. Человек, возле которого Ная фактически прошла на борт, теперь с полной уверенностью гарантировал непроницаемость трапа.
В дальнем конце столовой сидел матрос, который в ту ночь вернулся на пост и увидел Адама Николаевича спящим. Артём заметил, как парень сначала поднял голову. Губы чуть разомкнулись, будто он хотел что-то сказать. Потом взгляд метнулся к капитану, к Калабахе — и снова опустился.
Он промолчал.
Артём прекрасно понимал почему. Если сейчас сказать правду, вопрос о возможном «зайце» мгновенно превратится ещё и в разбирательство по несению вахты. Почему не доложил? Сколько времени трап оставался без контроля? Кто ещё знал? Почему нарушение скрыли? Матросу совершенно не хотелось добровольно становиться центром этого водоворота, особенно когда повторный поиск ещё ничего не обнаружил.
Капитан дождался, пока шум стихнет.
— Сейчас никого обвинять не будем. Перед отходом поиск был, никого не нашли. Но компания требует ещё один полный осмотр, и мы его проведём. Нормально, внимательно. Если кто-то видел в Лагосе что-то странное — постороннего рабочего в надстройке, кого-то, кто шёл не туда, открытые двери, необычное поведение — говорите сейчас. Потом будет хуже.
Он медленно обвёл взглядом столовую.
Артём знал, что капитан смотрит на всех, но в какой-то момент возникло почти физическое ощущение, будто взгляд задержался именно на нём. Сердце ударило сильнее. Хотелось отвести глаза, но он заставил себя спокойно встретить взгляд капитана и так же спокойно перевести его на старпома, который уже раскрывал блокнот.
Никто не заговорил.
— Хорошо. Старпом — палуба и жилой блок. Стармех — машина. Проверить не только очевидные помещения. Всё, где человек теоретически может спрятаться. После завершения доклад мне лично.
Люди начали вставать. Адам Николаевич, проходя мимо Артёма, покачал головой и пробормотал так, чтобы слышали ближайшие:
— Заяц у них на судне... Совсем уже с ума сошли.
Слово оказалось удачным и прицепилось мгновенно. Через полчаса никто из экипажа уже не говорил «нелегальный пассажир» или «stowaway». По судну разошлось короткое и понятное морякам определение — «заяц».
[Перевод: Stowaway — безбилетный, нелегально находящийся на судне пассажир.]
***
Когда поиск начался, «Балтийская надежда» неожиданно показалась Артёму огромной.
Обычно судно воспринимаешь не целиком, а отдельными знакомыми маршрутами. Мостик, каюта, столовая, палуба, нужная кладовая. Механики живут в своём мире ниже ватерлинии, палубная команда — в своём, навигаторы — в своём. Есть десятки помещений, куда можно не заходить месяцами, если работа того не требует. Но стоило представить, что где-то внутри может прятаться человек, и привычный корпус превращался в настоящий металлический лабиринт.
Поиск начали с носовой части. Старпом разделил людей на небольшие группы, назначил ответственных и распорядился не просто заглядывать в помещения, а действительно осматривать их. Открывали кладовые, отодвигали лёгкие ящики, светили фонариками за стеллажи. На баке проверили пространство возле швартовного оборудования и доступные части цепного ящика. Затем постепенно пошли в корму.
В первые полчаса экипаж относился к происходящему серьёзно. Люди переговаривались коротко, отмечали проверенные помещения, докладывали старпому. Потом, когда стало ясно, что «заяц» не сидит ни в первой кладовой, ни во второй, напряжение начало превращаться в обычный морской юмор.
— Эй, красотка! — крикнул кто-то, открывая дверь палубной мастерской. — Выходи, билет проверять не будем!
Из соседнего помещения ответили:
— Она уже у капитана прописалась!
— Тогда пусть за питание платит.
— Уже рассчиталась!
Смех разнёсся по коридору.
Для Артёма эта весёлость была почти невыносимой. Он шёл вместе с одной из групп, открывал двери, светил под трапы и даже сам предлагал проверить очередную нишу. Внутренне он понимал: лучше сейчас выглядеть чуть более старательным, чем чуть менее. Человек, который знает, где находится спрятанная девушка, не должен производить впечатление человека, избегающего поиска.
Но с каждым пройденным помещением группа приближалась к жилому блоку, и внутри росло тяжёлое, липкое напряжение.
Иногда Артём представлял, что сейчас происходит с Наей. Она сидит в темноте, возможно слышит через металл далёкий топот и голоса. Русских слов не понимает, но по звуку наверняка чувствует: на судне что-то случилось. Вчера он объяснил ей условные сигналы, попросил лежать тихо, не двигаться. Только одно дело — слушать эти инструкции в спокойной каюте, и совсем другое — выполнять их, когда прямо за тонкой обшивкой ходят люди, открывают двери и что-то ищут.
Ная действительно всё слышала.
В техническом кармане почти не было света. Только через небольшую щель возле панели пробивалась тонкая полоска, по которой она могла различить собственные руки и край одеяла. Сначала после ухода Артёма вокруг долго стояла обычная судовая тишина: ровный гул вентиляции, вибрация корпуса, иногда шаги в коридоре. Потом шумов стало больше. Кто-то ходил туда-сюда, хлопали двери, голоса то приближались, то снова исчезали.
Она прижалась спиной к холодному металлу и вспомнила слова Артёма.
Не выходить.
Не отвечать.
Даже если страшно.
В какой-то момент совсем рядом раздался мужской голос. Потом другой. Ная не понимала ни одного слова, но по интонации почувствовала, что мужчины что-то обсуждают. Она перестала даже нормально дышать, стараясь делать короткие бесшумные вдохи через нос. Ноги давно затекли, хотелось изменить положение, вытянуть колено, но девушка боялась любого движения. Ей казалось, что малейший шорох мгновенно услышат снаружи.
Она закрыла глаза и мысленно повторила единственное, во что теперь могла верить:
«Артём сказал ждать. Значит, надо ждать».
Тем временем в коридоре жилого блока старпом уже открывал очередную каюту.
— Здесь чисто. Следующая.
Артём шёл позади и почти не слышал разговоров. Его каюта приближалась. Сначала до неё оставалось четыре двери. Потом три. Две.
Он вдруг ясно почувствовал собственный пульс — не где-то в груди, а в висках, в горле, в кончиках пальцев. Руки, наоборот, стали холодными.
«Не суетись».
Ключ он достал заранее, но не сжимал в ладони, а держал так, как делал сотни раз. Когда очередь дошла до его двери, Артём сам повернул замок и шагнул в сторону.
— Заходите.
Каюта выглядела совершенно обычно. Койка была застелена кое-как, на столе лежали бумаги и навигационные записи, возле шкафа стояли рабочие ботинки. На спинке стула висела одежда. После ночной уборки ещё сохранялся слабый запах хлорки, но в судовых помещениях подобный запах никого особо не удивлял.
Один матрос сразу заглянул под койку. Другой распахнул шкаф, провёл рукой между висящими куртками и наклонился посмотреть в нижнее отделение. Старпом осмотрел рабочий стол, затем направился в душевую.
Артём остался возле двери.
Самым трудным оказалось не смотреть туда, где была Ная. Взгляд словно сам тянулся к металлической панели за сантехникой, и приходилось сознательно держать глаза на матросе у шкафа.
— Чего у тебя хлоркой так воняет? — спросил старпом из душевой.
На долю секунды Артём растерялся. Вчера этот запах казался спасением: он отмывал всё, к чему прикасалась Ная. Теперь та же мера предосторожности неожиданно могла вызвать вопрос.
— Да стакан ночью разбил, — ответил он, пожав плечами. — Всё липкое было. Решил заодно душевую нормально пройти, пока не спится.
Старпом выглянул и усмехнулся.
— Это что же Африка с людьми делает. Ты скоро носки по цветам раскладывать начнёшь.
— До такого рейс ещё не дошёл.
Старпом хмыкнул и снова отвернулся.
В этот момент один из матросов зашёл в душевую глубже. Артём видел только его спину. Парень наклонился, посмотрел за унитаз, затем выпрямился и провёл ладонью по панели.
За несколькими миллиметрами металла Ная услышала прикосновение так отчётливо, будто ладонь легла ей на плечо.
Она замерла.
Казалось, сердце сейчас ударится о металл и выдаст её громче любого крика. Девушка зажала рот рукой, хотя понимала, что дышит почти бесшумно. В голове мелькнула дикая мысль: если панель откроется, куда бежать? Ответ был очевиден — некуда.
Снаружи матрос постучал костяшками по обшивке.
Один раз.
Второй.
Звук гулко прошёл по всей металлической полости.
Артём стоял у двери и чувствовал, как внутри всё сжимается. Хотелось сказать: «Да там ничего нет, пошли дальше». Но именно эта фраза могла уничтожить их. Поэтому он молчал.
Матрос ещё секунду посмотрел на панель, потом пожал плечами.
— Тут чисто.
— Пошли дальше, — ответил старпом.
Люди вышли в коридор.
Артём закрыл каюту и присоединился к ним, не позволив себе даже лишний раз оглянуться. Только пройдя несколько метров, он понял, что всё это время почти не дышал.
Внутри каюты Ная услышала удаляющиеся шаги. Потом дверь соседней каюты открылась, раздались голоса, и шум постепенно ушёл дальше по коридору. Ей хотелось плакать от облегчения, но даже этого она себе не позволила. Она продолжала сидеть неподвижно, потому что Артём сказал ждать до его возвращения.
Поиск растянулся ещё на несколько часов. Проверили прачечную, кладовые, служебные помещения, камбузные подсобки, доступные пустоты в надстройке. В машинном отделении механики прошли по мастерской, сепараторной, запасным выходам и тем местам, где посторонний человек теоретически мог укрыться между оборудованием. Осмотрели румпельное. Проверили провизионные камеры и палубные кладовые.
Никого.
Чем дольше продолжался поиск, тем больше уверенности появлялось у экипажа, что вся история — обычная береговая путаница. Шутки становились громче, а осмотр — хоть и оставался добросовестным — уже не сопровождался прежним напряжением.
К обеду старшие собрались у капитана с докладами. Палубная часть — чисто. Машинное отделение — чисто. Жилые помещения — чисто. Кладовые — чисто. Никаких чужих вещей, следов пребывания человека или чего-то действительно подозрительного.
Капитан выслушал всех, кивнул и коротко распорядился отправить в офис сообщение о повторном полном поиске с отрицательным результатом.
— Всё, — сказал он. — Возвращаемся к нормальной жизни. Но глаза открыто держите. Если что-то увидите — сразу доклад.
Для экипажа на этом история почти закончилась.
В столовой за обедом уже спорили, кто первым придумал «зайца», и строили нелепые версии. Один моторист уверял, что девушка наверняка перепутала суда и сейчас едет куда-нибудь в Южную Америку. Боцман предположил, что никакой девушки вообще не было, а местные власти просто «закрывают какую-нибудь свою задницу». Адам Николаевич сиял особенно заметно.
— Я же говорил, — повторял он, словно именно его профессионализм окончательно доказал отсутствие посторонних на борту. — Через нормальную вахту никто не пройдёт. Хоть два раза ищите, хоть десять.
Матрос, видевший его спящим, молча ел суп и не поднимал глаз.
Артём слушал всё это, иногда даже улыбался вместе с остальными, но внутри облегчение смешивалось с усталостью. Самая опасная часть дня закончилась. Наю не нашли. Однако это вовсе не означало, что опасность исчезла. Наоборот, теперь он ясно понимал: в Петербурге, если информация дойдёт до пограничников, поиск будет совсем другим. Не дружеские группы моряков, которым через пару часов надоест лазить по кладовым, а люди, для которых подобная проверка — работа.
До Петербурга оставалось девять дней.
Эта цифра неожиданно обрела вес.
Девять дней — одновременно много и страшно мало.
***
После обеда Артём несколько раз проходил мимо своей каюты, но не заходил. Очень хотелось проверить Наю, дать воды, просто убедиться, что с ней всё хорошо. Однако коридор всё ещё жил дневной жизнью. Кто-то ходил в прачечную, кто-то возвращался с палубы, открывались двери. После утреннего обыска слишком раннее и слишком частое появление в каюте могло привлечь ненужное внимание.
Он решил ждать.
На море ожидание даётся странно. Часы идут по тем же шестидесяти минутам, но когда чего-то боишься, время начинает растягиваться. Артём пытался занять себя работой, проверял сертификаты, приводил в порядок бумаги, готовился к следующей вахте. Но мысли снова и снова возвращались вниз.
Ная находилась в темноте почти весь день.
В техническом кармане она давно перестала понимать время. Иногда судно слегка покачивалось, и тогда по металлу проходила мягкая вибрация. Иногда над головой или где-то сбоку возникали шаги. Девушка пила воду маленькими глотками, экономя её, хотя Артём оставил достаточно. Несколько раз пыталась задремать, но каждый шорох заставлял открывать глаза.
После того страшного момента, когда по панели стучали рукой, стало особенно тяжело. Ей всё время казалось, что люди вернутся. Она представляла, как металл снова отходит в сторону и вместо лица Артёма появляется кто-то незнакомый. Тогда всё закончится.
Но Артём не приходил.
Ная заставляла себя не думать о плохом. Он помог ей тогда, когда мог просто вызвать охрану. Принёс еду, одеяло, воду. Спрятал. Значит, если сейчас не открывает, на то есть причина.
Она прижала к груди колени и закрыла глаза.
В памяти возник дом. Мать. Отец. Младшие. Кунле.
Ная представила, как однажды сможет сообщить им, что действительно ушла в море. Мать, наверное, будет плакать. Отец, если поправится, будет молчать и только кивать. Дети станут перебивать друг друга и спрашивать, какая Россия, холодно ли там, правда ли снег белый и можно ли его есть.
От этой картины стало немного легче.
Она не знала, что в кармане куртки Артёма лежит бумага, перечёркивающая все эти надежды.
***
Ночная вахта началась спокойно. Океан лежал вокруг тёмной ровной массой, на горизонте виднелись редкие огни встречных судов. Радар размеренно вращался, автопилот держал курс. После утренней суматохи мостик снова выглядел так, как должен выглядеть мостик в обычную ночь: тихое рабочее место, отделённое от остального спящего судна.
Артём стоял у иллюминатора и смотрел вперёд. Обычно на таких вахтах мысли постепенно успокаивались. Море умело вычищать голову. Но сегодня происходило обратное.
Он достал записку Кунле.
Бумага уже стала мягкой на сгибах от того, сколько раз он её разворачивал. Артём прочитал текст снова, хотя давно знал каждую строку.
«Они убили твою семью...»
Он медленно сложил лист.
Весь день он находил причины не говорить Нае правду. Сначала поиск. Потом люди в коридоре. Потом работа. Но теперь, среди ночной тишины, пришлось признать: дело было не только в безопасности.
Он просто боялся.
Не того, что она закричит и их обнаружат. Этого тоже, конечно. Но сильнее боялся момента, когда увидит, как в её глазах исчезнет последняя надежда. Артём не знал, что делать с чужим таким горем. Не знал, как удержать человека, которому за несколько секунд сообщишь, что весь его мир сгорел.
Можно было бы сказать сразу, как только выпустит её. Наверное, так было бы честнее.
Но потом он представил Наю после суток в темноте: уставшую, голодную, испуганную. И понял, что не сможет.
Пусть сначала поест. Помоется. Поспит на нормальной кровати. Пусть хотя бы несколько часов почувствует, что самое страшное закончилось.
Правда никуда не денется.
Артём спрятал записку обратно.
— Прости, — тихо сказал он в пустой мостик, сам не зная, к кому обращается — к Нае или к себе.
***
Около четырех утра сменщик поднялся на мостик чуть раньше положенного. Передача вахты прошла как обычно: курс, погода, ближайшие цели, состояние навигационного оборудования, замечания по ночи. Никаких происшествий.
— Доброй вахты, — сказал Артём, закрывая журнал.
— Спасибо. Иди спать. Вид у тебя как после трёх суток без смены.
— Примерно так и есть.
Спустившись с мостика, Артём сначала направился не в каюту, а на камбуз. Ещё вечером он попросил оставить часть ужина, сославшись на ночную вахту. Теперь достал контейнер из холодильника, разогрел еду, взял хлеб, пару фруктов и две бутылки воды. Подумав, добавил несколько пакетиков сахара и кофе.
Коридоры в этот час почти пустовали. Судно находилось в той короткой паузе, когда ночная вахта уже сменилась, а дневная ещё толком не проснулась. Где-то хлопнула дверь, потом снова стало тихо.
Артём быстро вошёл в каюту и закрылся изнутри.
Несколько секунд просто стоял, прислушиваясь.
Тишина.
Он поставил еду на стол и пошёл в душевую. Когда рука легла на крепление панели, впервые за весь день появилось настоящее волнение другого рода.
А если Нае стало плохо?
Если она потеряла сознание?
Если не хватило воздуха?
— Ная, — тихо позвал он. — Ная, это я.
Ответа не было.
Сердце тут же ударило сильнее.
— Ная?
Артём постучал условным сигналом.
Через пару секунд из глубины послышался слабый ответный стук.
Он облегчённо выдохнул.
— Ну, слава Богу.
Крепления поддались не сразу. Артём старался работать тихо, придерживал металл рукой, чтобы тот не звякнул. Наконец панель отошла, и в тёмном проёме показалось лицо Наи.
Она щурилась даже от слабого света. Волосы растрепались, кожа была влажной от духоты, взгляд выглядел уставшим и настороженным. После долгого пребывания в темноте обычное освещение душевой казалось ей почти ослепительным.
— Артём?.. — прошептала она.
— Да. Всё. Выходи.
Ная попыталась спуститься сама, но ноги плохо слушались. После долгих часов в тесном положении они затекли, и девушка едва не потеряла равновесие. Артём успел подхватить её за руки.
— Тихо, тихо. Не спеши.
Несколько секунд она просто стояла, держась за него и привыкая к тому, что вокруг снова есть пространство. Потом подняла глаза.
Страх в них никуда не исчез.
Артём понял, что первым делом должен сказать главное.
— Ная, всё хорошо! Успокойся и ничего не бойся! У нас всё получилось и мы уже в море!
Она смотрела непонимающе.
Тогда он повторил по-английски медленно, подбирая самые простые слова:
— We are at sea. Lagos is behind. Ship departed. You are safe now. Understand? Safe. For now.
[Перевод: Мы в море. Лагос остался позади. Судно вышло из порта. Теперь ты в безопасности. Понимаешь? В безопасности. Пока.]
Последние два слова он добавил уже тише.
Ная будто не сразу поверила. Она посмотрела в сторону иллюминатора, затем снова на Артёма.
— Sea?
[Перевод: Море?]
— Yes. Sea.
[Перевод: Да. Море.]
— Lagos... gone?
[Перевод: Лагос… позади?]
— Gone. Far behind.
[Перевод: Остался позади. Далеко позади.]
На её лице что-то изменилось. Сначала исчезло напряжение в глазах, потом дрогнули губы. Ная закрыла рот ладонью, будто боялась, что из неё вырвется слишком громкий звук, и по щекам потекли слёзы.
Артём на секунду испугался, что начинается истерика, но девушка только тихо рассмеялась сквозь плач.
— We did it?.. Really?
[Перевод: У нас получилось?.. Правда?]
— Really.
[Перевод: Правда.]
Ная вдруг обняла себя руками и опустила голову. Плечи дрожали. Несколько секунд она не могла ничего сказать, а затем подняла глаза и впервые с момента их знакомства улыбнулась.
Настоящей улыбкой.
Не благодарной, не испуганной, не той, которой человек пытается показать, что всё понимает. Обычной молодой улыбкой, неожиданно преобразившей её лицо.
Артём поймал себя на том, что просто смотрит.
— Вот так уже намного лучше, — сказал он по-русски.
— What?
[Перевод: Что?]
— Ничего. Улыбайся чаще.
Она не поняла слов, но по его лицу догадалась, что ничего плохого он не сказал.
Потом её взгляд упал на собственную одежду. Мужская роба, в которой Ная пробралась на судно, помялась, пропиталась потом и пылью. Она смущённо потянула ткань на груди.
Артём понял.
— Shower.
[Перевод: Душ.]
Он показал на душ.
— Hot water. Wash. Take your time.
[Перевод: Горячая вода. Помойся. Не торопись.]
Достал чистое полотенце, большую футболку и спортивные штаны.
Ная взяла вещи и несколько секунд просто держала их в руках, словно подобный обычный человеческий жест был чем-то удивительным.
— Thank you, Артём.
[Перевод: Спасибо, Артём.]
— Иди уже. Потом поешь.
Он вышел из душевой и прикрыл дверь.
Через несколько мгновений за стеной зашумела вода.
Артём остался посреди каюты. Шум душа почему-то подействовал успокаивающе. Обычный звук. Такой домашний и простой, что на несколько минут можно было забыть: в соседнем помещении моется нелегально проникшая на судно нигерийская девушка, которую несколько часов назад искал весь экипаж.
Он поставил чайник. Достал две кружки, потом решил, что после такой ночи нужен кофе покрепче. Пока вода закипала, начал раскладывать на столе еду.
И тут взгляд остановился на куртке.
В кармане лежала записка.
Артём замер.
За дверью душевой Ная впервые за несколько суток чувствовала горячую воду, безопасность и возможность не прятаться каждую секунду. Она только что улыбалась, потому что поверила: самое страшное осталось позади.
А он мог сейчас за несколько фраз уничтожить это чувство.
Артём отвернулся от куртки.
Не сейчас.
Пусть ещё немного поживёт в этом заблуждении.
***
Ная вышла из душа минут через двадцать. Мокрые волосы лежали на плечах, огромная футболка Артёма доходила почти до колен, а спортивные штаны пришлось подвернуть несколько раз. Вид у неё был одновременно нелепый и трогательный.
Артём оглядел её и усмехнулся.
— Ну вот. Совсем другое дело.
Ная вопросительно посмотрела.
— Good?
[Перевод: Хорошо?]
— Very good.
[Перевод: Очень хорошо.]
Она улыбнулась снова.
Артём показал на стол.
— Eat.
[Перевод: Ешь.]
Ная села, сначала осторожно взяла кусок хлеба, потом несколько ложек горячей еды. В первые минуты она явно пыталась есть медленно, будто стеснялась показаться слишком голодной. Но организм быстро взял своё. Скоро девушка уже ела с таким аппетитом, что Артём невольно отвёл взгляд, чтобы не смущать.
Он налил кофе.
Ная сделала глоток и тут же сморщилась.
— Strong.
[Перевод: Крепкий.]
— А какой ещё? Морской кофе. Здесь ложка стоять должна.
Она не поняла ни слова, но увидела его довольное лицо и тихо засмеялась.
Этот смех неожиданно задел Артёма сильнее, чем слёзы. Он впервые услышал, как Ная смеётся, и вдруг осознал, насколько молодая она на самом деле. Все последние события словно добавили ей десять лет: побег, страх, мужская одежда, шкаф, тёмный технический карман. Сейчас, с мокрыми волосами и кружкой в руках, перед ним снова была просто девушка.
Артём поспешно занял себя кофе.
«Только этого ещё не хватало».
Они начали разговаривать. Сначала короткими фразами на английском, потом, когда слов стало не хватать, Артём достал телефон и открыл переводчик. Так получалось медленнее, но зато они наконец могли задавать друг другу нормальные вопросы.
Ная хотела знать, где они находятся и сколько будут идти до России. Артём показал ей электронную карту, объяснил, что сейчас судно идёт Атлантикой и впереди ещё много дней пути. Она долго смотрела на экран, пытаясь осознать расстояние, которое теперь отделяет её от дома.
— So far... — прошептала она.
[Перевод: Так далеко… — прошептала она.]
— Far.
[Перевод: Далеко.]
Артём кивнул.
— Very far.
[Перевод: Очень далеко.]
Ная несколько секунд молчала, потом неожиданно улыбнулась.
— Good.
[Перевод: Хорошо.]
Он понял почему. Для неё расстояние сейчас означало безопасность.
Она подошла к иллюминатору и долго смотрела на воду. За стеклом медленно светало. Океан был серо-голубым, совершенно пустым до самого горизонта.
— I never... — Ная задумалась, пытаясь подобрать слово. — Never see... so much water.
[Перевод: Я никогда… никогда не видела столько воды.]
Артём рассмеялся.
— А я двадцать лет смотрю и всё равно иногда много.
Пришлось перевести. Ная прочитала текст на экране и снова улыбнулась.
Постепенно разговор стал свободнее. Они привыкали к паузам, к переводчику, к тому, что иногда нужное слово проще показать жестом. Ная рассказала, что в детстве часто сидела с Кунле возле реки и представляла, куда уходит вода. Ей казалось, что если идти по ней достаточно долго, обязательно попадёшь в другой мир.
— Now I go, — сказала она, глядя в окно. — Other world.
[Перевод: Теперь я еду… в другой мир.]
Артём почувствовал, как внутри снова болезненно кольнуло имя Кунле.
Он представил парня у трапа, его усталое лицо, взгляд, когда записка переходила в руки русского офицера. Где сейчас Кунле? Артём тогда ещё не знал ответа и почему-то надеялся, что тот вернулся домой. Может быть, прячется. Может быть, ждёт новостей.
Ная продолжала рассказывать. О матери, которая всегда ругала её за поздние возвращения. О младшем брате, который мечтал когда-нибудь увидеть большой корабль. О сестре, любившей брать её вещи без спроса. Об отце она говорила тяжелее, но всё равно с надеждой.
— I hope my father alive, — произнесла она после длинной паузы. — Hospital... maybe doctor help.
[Перевод: Я надеюсь, мой отец жив. Больница… может быть, доктор поможет.]
Артём почувствовал, как пальцы сильнее сжали кружку.
Ная не заметила.
— When possible, I call my mother? From Russia? I tell I am safe.
[Перевод: Когда будет можно, я смогу позвонить маме? Из России? Сказать, что я в безопасности?]
Он опустил глаза.
Вот он — момент.
Достаточно одного предложения.
Нужно просто достать записку.
Но перед ним сидела девушка, которая впервые за долгое время нормально поела, помылась и перестала дрожать от каждого звука. В глазах появилась жизнь. Артём понял, что сейчас не сможет.
— Later, — сказал он. — We will think how. Later.
[Перевод: Позже. Мы придумаем, как это сделать. Позже.]
Ная кивнула, совершенно не почувствовав скрытого смысла.
— My mother worry.
[Перевод: Моя мама волнуется.]
— Наверняка, — тихо ответил Артём по-русски и сразу отвёл взгляд.
Ему стало стыдно за эту почти ложь, но другого ответа он не нашёл.
Чтобы сменить тему, Артём спросил про Кунле. Ная оживилась. Рассказала, что они дружат с детства, что именно он придумал план с портом, достал одежду, договорился с Чимой у проходной. Она несколько раз повторила, что без него никогда бы не решилась.
— He saved me, — сказала она просто.
[Перевод: Он спас меня.]
Артём подумал, что теперь спасение Наи каким-то непостижимым образом перешло из рук Кунле в его собственные.
От этой мысли стало неуютно.
Он не был спасателем. Не герой. Ещё пару недель назад самым большим его желанием было закончить рейс, напиться и не думать ни о Светке, ни о себе, ни вообще о будущем. А теперь напротив него сидела девушка, вся дальнейшая жизнь которой зависела от решений, которые он сам пока не умел принять.
Разговор продолжался до рассвета. Иногда они говорили серьёзно, иногда смеялись над ошибками переводчика. В какой-то момент телефон перевёл обычную фразу так нелепо, что Ная сначала удивилась, а потом рассмеялась до слёз. Артём тоже не удержался.
Этот короткий смех среди тихой каюты казался почти невозможным после всего, что произошло.
Потом Ная зевнула.
Сначала попыталась скрыть, прикрыв рот ладонью. Через минуту зевнула снова.
Артём посмотрел на часы.
— Всё. Хватит. Sleep.
[Перевод: Всё. Хватит. Спать.]
Он показал на койку.
Ная тут же отрицательно покачала головой и указала на Артёма.
— Your bed.
[Перевод: Твоя кровать.]
— Сегодня твоя.
Он ткнул пальцем в небольшой диван у стены.
— Me — sofa.
[Перевод: Я — на диване.]
Ная явно чувствовала себя неловко.
— No, no. I can...
[Перевод: Нет, нет. Я могу…]
— Ная, не спорь. Я моряк, я и сидя могу спать.
Переводчик передал смысл, и она наконец улыбнулась и сдалась.
Артём помог расправить одеяло. Ная легла осторожно, словно всё ещё не верила, что ей разрешено просто лечь в нормальную кровать и закрыть глаза. Несколько секунд смотрела на него.
— Thank you, Артём.
[Перевод: Спасибо, Артём.]
Он махнул рукой.
— Спи.
Через несколько минут её дыхание стало ровным.
Артём лёг на диван, подложив под голову свёрнутую кофту. Диван был коротким, ноги пришлось согнуть, но усталость оказалась сильнее неудобства.
Сон, однако, не пришёл сразу.
В полутьме он смотрел на спящую Наю и думал, насколько безумно изменилась жизнь всего за сутки. Ещё недавно он знал эту девушку только как случайную незнакомку, вылезшую из шкафа в его каюте. Теперь боялся за неё больше, чем за собственный контракт.
И где-то глубоко внутри впервые возникла мысль, которую он пока не хотел оформлять словами:
«Я её уже не брошу».
***
Проснулся Артём через несколько часов от лёгкой качки и дневного света, пробивавшегося сквозь иллюминатор. Первое мгновение не мог понять, почему спит на диване. Потом увидел Наю и всё вспомнил.
Она уже не спала. Сидела возле иллюминатора, завернувшись в одеяло, и смотрела на море. Судя по выражению лица, могла провести так довольно долго.
Артём поднялся, размял затёкшую спину и посмотрел на часы.
До вахты оставалось немного.
— Morning, — сказала Ная.
[Перевод: Доброе утро, — сказала Ная.]
— Уже скорее day.
[Перевод: Уже скорее день.]
Она улыбнулась.
Артём умылся, переоделся и достал переводчик. Перед уходом нужно было объяснить самое важное.
Он больше не хотел загонять её за переборку каждый раз, когда уходил на мостик. В море, после двух поисков, никто без причины не станет вламываться в запертую каюту второго помощника. Сидеть часами в темноте было бессмысленно и жестоко. Но осторожность всё равно оставалась обязательной.
— Listen carefully, — сказал он и дал телефону перевести следующую фразу. — Пока мы в море, тебе не нужно всё время сидеть там.
[Перевод: Слушай внимательно, — сказал он и дал телефону перевести следующую фразу. — Пока мы в море, тебе не нужно всё время сидеть там.]
Он показал на душевую.
Ная с явным облегчением посмотрела на него.
— You stay here. In cabin. I lock door outside. You can sleep, eat, look through window. But no noise.
[Перевод: Ты остаёшься здесь, в каюте. Я запру дверь снаружи. Можешь спать, есть, смотреть в окно. Но никакого шума.]
Она кивнула.
Артём продолжил:
— Если кто-то постучит — молчишь. Никому не открываешь. Если услышишь мой голос за дверью — тоже сначала молчишь.
Ная нахмурилась.
Он объяснил ещё раз, медленнее.
— Только когда я открою дверь сам — тогда всё хорошо. Если скажу hide — сразу туда. Быстро. Understand?
[Перевод: Только когда я открою дверь сам — тогда всё хорошо. Если скажу «прячься» — сразу туда. Быстро. Понимаешь?]
— Understand.
[Перевод: Понимаю.]
Ная снова кивнула.
Артём прошёлся по каюте, машинально проверяя, что может понадобиться. Вода есть. Еда есть. Телефон он оставить не мог, но нашёл старую книгу с картинками и какой-то журнал, хотя сразу понял, что пользы от них немного. Потом остановился у двери.
Ная смотрела на него.
— You come back?
[Перевод: Ты вернёшься?]
Вопрос прозвучал настолько просто, что Артём на секунду растерялся.
— Конечно.
Он улыбнулся.
— I come back after watch.
[Перевод: Я вернусь после вахты.]
На лице Наи появилось спокойствие.
— I wait.
[Перевод: Я буду ждать.]
Артём вышел в коридор и закрыл дверь на ключ.
Несколько секунд стоял снаружи, прислушиваясь. Потом убрал ключ и направился на мостик.
***
День был ясным. После утренней облачности небо очистилось, и океан растянулся до горизонта огромной синей равниной. «Балтийская надежда» шла полным морским ходом, оставляя за кормой длинный белый след. На мостике всё было спокойно. Целей немного, погода хорошая, курс устойчивый.
И именно поэтому думать оказалось слишком легко.
Артём стоял у окна и впервые попытался посмотреть на ситуацию не как на цепочку срочных проблем, а целиком.
До сих пор каждое решение было только на один шаг вперёд.
Не выдать Наю в каюте.
Спрятать до отхода.
Пережить первый поиск.
Пережить второй.
Выйти в море.
Все эти задачи уже закончились.
А следующая была несравнимо сложнее.
Что делать в Петербурге?
Он мысленно представил прибытие. Подход, лоцман, швартовка. Потом пограничники и оформление прихода. Проверка экипажа, документы, списки, проходная, камеры. Даже если Ная сумеет пересидеть всё это в каюте, дальше что? Оставить её на судне невозможно. Когда-нибудь её найдут. Просто провести через порт за руку — абсурд. У неё нет ни паспорта с российской визой, ни миграционных документов, вообще ничего, что объясняло бы её присутствие.
Артём начал перебирать варианты.
Переодеть в рабочую одежду и вывести как члена экипажа? Не получится. На проходной проверяют пропуска и документы, количество людей известно.
Спрятать среди судового снабжения? Бред и слишком опасно.
Шипчандлер? Прачечная? Береговые рабочие?
Чем дольше он думал, тем нелепее становились варианты.
В Лагосе всё получилось во многом случайно. Толпа рабочих, суматоха, чужой порт, расслабившийся Калабаха. Петербург — совсем другое. Свой порт, нормальная система контроля, пограничники, камеры. Надеяться на такое же чудо нельзя.
Он потёр переносицу и посмотрел на карту.
До Петербурга оставалось девять дней.
Девять дней назад эта цифра показалась бы огромной. За девять дней в море успеваешь привыкнуть к погоде, переделать кучу работы, несколько раз пожаловаться, что время не идёт. Сейчас же девять дней выглядели пугающе коротким сроком.
Нужно было найти настоящий выход.
Не временно спрятать проблему ещё на несколько часов, а решить, как вывести Наю на берег и что делать с ней после этого.
И здесь появилась ещё одна мысль, от которой Артёму стало совсем неуютно.
Допустим, он каким-то чудом выведет её из порта.
А дальше?
Посадит в такси и скажет: «Ну всё, удачи»?
Он почти физически почувствовал отвращение к этой картине.
Нет.
Так не получится.
Если уж он взялся за эту историю, бросить Наю на первой улице Петербурга без денег, документов, языка и понимания, куда идти, было бы почти тем же самым, что выдать её в Лагосе.
«Бросать нельзя, если уж взялся».
Мысль прозвучала спокойно и окончательно.
Артём посмотрел на горизонт.
Ему вдруг стало ясно: проблема не заканчивается на трапе судна. Она только начинается там.
Но пока никакого решения не было.
Он знал лишь одно — времени девять дней.
Девять дней, чтобы придумать, как провести Наю через невидимую стену между морем и берегом.
Девять дней, чтобы решить, что делать потом.
И девять дней, прежде чем «Балтийская надежда» войдёт в Санкт-Петербург, где любая ошибка может уничтожить всё, ради чего уже погибли другие люди.
Артём долго смотрел вперёд, на чистую линию горизонта, словно там мог появиться ответ.
Потом тихо произнёс:
— Нужно что-то решать.
Продолжение следует…