139. 369 Проект 369 Протоколы реальности Рождение

Проект 369 — Протоколы реальности: Рождение Главного Демократа…

Главный демократ рождается не тогда,
когда народ получает право выбирать.
Он рождается тогда,
когда сама система делает выбор
главным способом своего существования,
а постоянной становится
уже не власть человека,
а власть созданной конструкции.

 

В предыдущей статье мы проследили, каким образом революции постепенно перестали быть стихийными общественными потрясениями и начали превращаться в инструмент глубокой перестройки государств. Что разрушение прежнего порядка, само по себе, никогда не являлось конечной целью. Любая революция, какой бы справедливой или несправедливой она ни казалась современникам, лишь освобождала место для НОВОЙ КОНСТРУКЦИИ управления. Но разрушить старую систему значительно легче, чем создать новую. Если внимательно посмотреть на историю последних столетий, становится очевидным, что ПОСЛЕ КАЖДОЙ крупной революции начинался куда более сложный процесс — строительство принципиально иной политической архитектуры. Именно этот этап чаще всего остаётся незаметным. Из(с)тория подробно рассказывает о битвах, восстаниях, декларациях и героях, но почти никогда не объясняет, каким образом после хаоса рождается устойчивая система, способная существовать десятилетиями и даже столетия. Это вполне закономерно. Любая устойчивая система управления проходит несколько последовательных этапов своего становления. СНАЧАЛА ФОРМИРУЕТСЯ новая информационная среда. Затем изменяется коллективное сознание общества. После этого перестраиваются институты власти. И только в САМОМ КОНЦЕ возникает новая государственная конструкция, которая начинает восприниматься людьми как единственно возможная и естественная форма общественного устройства.

Мы уже увидели, каким образом были созданы финансовые механизмы новой эпохи, как формировались невидимые контуры управления, каким образом выстраивалась архитектура власти и почему революции становились инструментом преобразования политического пространства. Теперь перед нами возникает следующий, гораздо более важный вопрос: как превратить разрозненные идеи и революционные преобразования в государство нового типа, способное не только существовать, но и воспроизводить самого себя? Если рассматривать этот процесс через призму развития генотипов мозга, описанных в работах Александра Хатыбова и в «Основах Формирования Человечества», становится заметно, что одновременно изменялась НЕ ТОЛЬКО политическая система, но и сама организация общественного мышления. Управление постепенно переносилось с уровня прямого принуждения на уровень формирования среды, в которой человек начинал считать естественными именно те формы общественного устройства, которые ещё недавно казались невозможными. Власть всё меньше нуждалась в силе и ВСЁ БОЛЬШЕ опиралась на коллективные представления, традиции, институты и нормы, воспроизводящие себя уже без непосредственного вмешательства их создателей.

Поэтому рождение новой государственности нельзя рассматривать только как политическое событие. Это был значительно БОЛЕЕ МАСШТАБНЫЙ процесс — создание новой цивилизационной модели, где главным объектом управления становились уже не отдельные правители и даже не государства, а сама логика общественного развития. Так постепенно рождается то, что впоследствии станет образцом новой эпохи — ГЛАВНЫЙ ДЕМОКРАТ, вокруг которого начнёт формироваться совершенно иной мировой порядок. Именно понимание механизма его возникновения позволяет увидеть за чередой исторических событий внутреннюю логику процессов, о которой практически не говорят традиционные исторические исследования.

Одного изменения финансовой системы было недостаточно. Любая новая конструкция управления должна обладать устойчивостью. Создать механизм — лишь половина задачи. Значительно труднее сделать так, чтобы этот механизм сохранял своё устройство НЕЗАВИСИМО ОТ смены людей, поколений и политических обстоятельств. Поэтому следующим этапом становится создание такой социально-политической модели, которая сама воспроизводила бы необходимые условия своего существования. 1Речь идёт уже не о борьбе отдельных государств или политических сил. Происходит проектирование новой управляющей среды. Система стремится построить такую архитектуру, в которой главный центр управления остаётся неизменным, тогда как все остальные элементы находятся в постоянном движении. Так постепенно формируется модель, получившая впоследствии название ЛИБЕРАЛЬНОЙ ДЕМОКРАТИИ. Её главной особенностью становится не столько наличие выборов, сколько обязательная сменяемость видимой власти. Именно этот принцип превращается в основу всей конструкции.

На первый взгляд такая система выглядит воплощением свободы. Однако если рассматривать её как инженерную конструкцию, СТАНОВИТСЯ ОЧЕВИДНО, что сменяемость выполняет совсем иную функцию. Она не позволяет какой-либо политической группе сосредоточить управление настолько, чтобы выйти за пределы заданной ей роли. Очень быстро обнаруживается естественная закономерность. Любой человек, получивший власть, стремится сохранить её. Это НЕ ВОПРОС идеологии, национальности или личных качеств. Это свойство любой сложной социальной системы. Власть обладает собственной динамикой. Получив возможность принимать решения, человек неизбежно начинает искать способы продлить своё влияние. История показывает, что эта закономерность проявляется практически повсеместно. Независимо от лозунгов и политических деклараций ИЗБРАННЫЕ РУКОВОДИТЕЛИ стремятся изменить правила так, чтобы оставаться у власти как можно дольше. Если этому процессу ничто не препятствует, демократическая конструкция постепенно начинает возвращаться к привычной для человеческой истории форме — КОНЦЕНТРАЦИИ ВЛАСТИ.

В известном смысле это напоминает действие фундаментальных законов природы. Вода течёт вниз, огонь поднимается вверх, а социальная власть стремится к устойчивости и централизации. Если тысяча людей окажется на необитаемом острове без внешнего управления, очень скоро возникнет иерархия, распределение ролей и центр принятия решений. Никто специально НЕ СТАНЕТ проектировать такую систему. Она возникнет как естественное следствие организации человеческого сообщества. Именно поэтому, подобные процессы не как случайность, а как проявление глубинных закономерностей развития организованных систем. Любая сложная структура СТРЕМИТСЯ УМЕНЬШИТЬ внутреннюю неопределённость. Одним из способов такого уменьшения становится концентрация управления.

По этой причине либеральная демократия НЕ МОЖЕТ долго существовать самостоятельно. Предоставленная исключительно собственной внутренней динамике, она постепенно воспроизводит те формы власти, против которых первоначально была направлена. Иначе говоря, система начинает возвращаться к состоянию, из которого сама когда-то вышла. И здесь проявляется главный инженерный замысел новой конструкции. Чтобы сохранить принцип сменяемости, необходимо СДЕЛАТЬ НЕВОЗМОЖНЫМ длительное пребывание одного человека у власти независимо от его личных желаний. Ограничение сроков становится не политической декларацией, а обязательным элементом устойчивости всей системы. Но этого оказывается недостаточно. Настоящим объектом управления является не отдельный политик, а горизонт его мышления. Если руководитель успевает увидеть устройство всей конструкции, он неизбежно начинает действовать уже не как элемент системы, а как САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР управления. Следовательно, сама организация власти должна быть построена таким образом, чтобы этого не произошло.

Поэтому временной цикл нахождения у власти приобретает особое значение. Он должен быть достаточно продолжительным, чтобы руководитель освоил текущие вопросы государственного управления, но одновременно недостаточным для формирования стратегического взгляда на всю систему в целом. Основная часть его времени неизбежно уходит на решение текущих задач, аппаратные противоречия, экономические проблемы, согласование интересов многочисленных групп влияния. Именно поэтому внимание оказывается приковано к текущей политике, тогда как сама архитектура управления остаётся за пределами непосредственного восприятия. Если рассматривать этот процесс через ПРОЦЕСС РАЗВИТИЕ генотипов мозга, можно увидеть ещё одну закономерность. По мере усложнения общественных процессов возрастает потребность в людях, СПОСОБНЫХ УДЕРЖИВАТЬ длинные причинно-следственные цепочки. Однако массовая система управления не заинтересована в том, чтобы подобное мышление становилось нормой для всех участников политического процесса. Напротив, она значительно устойчивее функционирует тогда, когда большинство занято решением ближайших задач, не выходя за пределы собственного временного горизонта. В результате складывается весьма своеобразная конструкция. Видимая власть ПОСТОЯННО МЕНЯЕТСЯ, общество воспринимает происходящее как непрерывное обновление, политическая жизнь наполнена борьбой, выборами и сменой руководителей. Но сама управляющая архитектура остаётся практически неизменной. Именно эта устойчивость скрытого уровня и обеспечивает ДОЛГОВРЕМЕННОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ всей конструкции. Поэтому, анализируя из(с)торию, важно различать смену фигур и смену самой системы. Очень часто меняются лица, лозунги, партии и даже государственные институты. Но это ещё не означает изменения принципов управления. Настоящие изменения происходят значительно глубже — там, где формируется САМА КОНСТРУКЦИЯ реальности, определяющая пределы возможных решений. Однако одного ограничения сроков пребывания у власти было недостаточно. Любая инженерная конструкция жизнеспособна лишь тогда, когда обладает механизмом самосохранения. Возникал главный вопрос: каким образом обеспечить неизбежную смену власти, если сам правитель однажды решит изменить правила игры?

История многократно показывала, что ДОБРОВОЛЬНЫЙ ОТКАЗ от власти является скорее исключением, чем закономерностью. Получив возможность управлять, человек почти неизбежно начинает искать способы сохранить своё положение. И дело здесь не столько в личных качествах, сколько в САМОЙ ПРИРОДЕ социальных систем. Власть всегда стремится к самосохранению, а значит — к расширению собственных полномочий. Следовательно, для устойчивости новой модели требовался механизм, превосходящий возможности любого отдельного государства и любого правителя. Только внешняя по отношению к национальной власти сила могла гарантировать неизменность установленных правил. Здесь проявляется один из фундаментальных принципов построения организованных систем – каждый уровень управления способен сохранять устойчивость лишь тогда, КОГДА СУЩЕСТВУЕТ вышестоящий уровень, контролирующий соблюдение его функций. Если такого уровня нет, система неизбежно начинает перестраиваться под интересы собственного центра управления. Поэтому одних законов было недостаточно. Закон сам по себе НЕ ОБЛАДАЕТ собственной силой. Его действие определяется тем, кто способен обеспечить его исполнение. Пока высшей силой остаётся сам правитель, закон неизбежно превращается в инструмент его воли. Он перестаёт быть ограничителем власти и становится её продолжением. Отсюда закономерно возникает идея надгосударственного механизма, способного контролировать соблюдение единых политических принципов независимо от желания конкретных руководителей. Если внутренняя власть начинает отклоняться от заданной конструкции, ДОЛЖЕН СУЩЕСТВОВАТЬ внешний инструмент, возвращающий её в установленные рамки.

Так постепенно вырисовывается образ своеобразного международного арбитра — силы, задачей которой становится уже не управление отдельным государством, а сохранение самой модели управления. Его назначение состоит не в осуществлении текущей власти, а в поддержании устойчивости всей конструкции. Если посмотреть на этот процесс внимательно, СТАНОВИТСЯ ОЧЕВИДНО, что речь идёт о переходе ещё на один уровень организации. До этого управление распространялось преимущественно внутри отдельных государств. Теперь же начинает формироваться надгосударственный контур управления, объединяющий множество самостоятельных систем в единую архитектуру.

Из этого логически следует НЕОБХОДИМОСТЬ СОЗДАНИЯ мировой иерархии демократических государств. Но в отличие от привычных империй её основой становится не прямое подчинение, а единые правила функционирования. Каждое государство сохраняет внешние признаки самостоятельности, однако одновременно признаёт существование общего стандарта, которому обязано соответствовать. Подобная конструкция требует существования своеобразного эталона. Как невозможно производить точные измерения без образца меры, так невозможно сохранять единство политической модели без центра, определяющего её критерии. ИМЕННО ПОЭТОМУ постепенно возникает представление о мировом центре, который становится хранителем не столько власти, сколько её нормативной формы.

Здесь просматривается интересная историческая аналогия. На протяжении столетий религиозный мир ориентировался на духовный центр, определявший каноны веры. Теперь начинает складываться иной механизм, где место религиозного эталона постепенно занимает эталон политический. Если раньше предметом контроля становились вопросы вероучения, то теперь объектом наблюдения становится СООТВЕТСТВИЕ ГОСУДАРСТВ установленным принципам новой модели. При этом сама конструкция должна была выглядеть не как мировое господство одного центра, а как результат коллективной воли множества независимых участников. Только при таком восприятии сохранялась бы главная особенность новой системы — незаметность реального механизма управления. Поэтому важнейшим элементом новой архитектуры становится перенос ответственности с одного субъекта на коллектив. Решения начинают подаваться КАК ИТОГ общего согласия, хотя сама логика их возникновения определяется значительно более глубокими уровнями организации. Такая форма оказывается значительно устойчивее прямого принуждения, поскольку создаёт у участников ощущение собственного свободного выбора. Этот этап приобретает дополнительное значение. Чем сложнее становится конструкция управления, ТЕМ МЕНЬШЕ она опирается на прямое насилие и тем больше — на способность общества самостоятельно воспроизводить необходимые модели поведения. Управление постепенно переходит из сферы приказов в сферу формирования представлений, ценностей и норм. Такой переход становится одним из главных признаков новой эпохи, когда наиболее эффективной оказывается не та власть, которая заставляет, а та, которая создаёт условия, при которых общество НАЧИНАЕТ ПОДДЕРЖИВАТЬ заданную конструкцию как единственно возможную форму собственного существования. Если новая политическая конструкция должна была сохраняться веками, недостаточно было лишь создать её институты. Любая система живёт ровно настолько, насколько она способна воспроизводить саму себя. Следовательно, необходимо было сформировать такую общественную среду, в которой отклонение от принятой модели воспринималось бы не как альтернативная точка зрения, а как нарушение самой нормы.

Из(с)тория показывает, что подобные механизмы человечеству уже БЫЛИ ИЗВЕСТНЫ. На протяжении столетий такую функцию выполняли религиозные институты. Они не только формулировали догматы, но и охраняли их от любых отклонений. Любая ересь воспринималась не как повод для дискуссии, а как угроза существованию всей системы.

В этом смысле показательна деятельность средневекового Ватикана. Его задача заключалась не просто в распространении христианства, а в сохранении единого канона. Любое отклонение рассматривалось как опасность для целостности всей конструкции. Поэтому, в борьбе с ересью, использовались САМЫЕ РАЗНЫЕ средства — от богословских диспутов и проповедей до инквизиции, военных походов и политического давления. Для системы главным было не наказание отдельных людей, а сохранение единства управляющей программы.

Если посмотреть на этот из(с)торический опыт внимательно, то становится очевидно, что речь идёт об УНИВЕРСАЛЬНОМ ПРИНЦИПЕ управления. Любая надсистема стремится сохранить собственную устойчивость. Для этого она неизбежно создаёт механизмы распознавания отклонений и их последующей коррекции. Меняются эпохи, идеологии и формы организации общества, но сам принцип остаётся неизменным.

По мере формирования новой политической архитектуры подобная функция должна была перейти уже не к религиозному центру, а к центру политическому. Его задачей становилось поддержание единого понимания того, что считать правильной демократией, а что — её искажением. При этом использоваться должны были самые разнообразные инструменты воздействия: дипломатия, экономическое давление, информационное влияние, санкции, специальные операции, а в крайних случаях — и военная сила. Всё это должно было подаваться не как борьба за собственные интересы, а КАК ЗАЩИТА общепризнанных ценностей и восстановление нарушенного порядка. Подобно тому как религиозные войны объявлялись защитой истинной веры, любые действия нового центра должны были представляться борьбой за свободу, права человека, законность и демократию. Меняется словарь, но сама логика системы остаётся удивительно похожей. Она всегда стремится представить собственные действия не проявлением силы, а исполнением нравственного долга. Однако, никакая конструкция НЕ СМОЖЕТ долго существовать, если её принципы не укоренятся в самом человеке. Поэтому постепенно главным объектом управления становится уже не государство, а общественное сознание. Именно здесь проходит граница между обычным административным управлением и управлением системным. Пока человек исполняет правило лишь из страха наказания, конструкция остаётся неустойчивой. Но когда правило становится ВНУТРЕННЕЙ НОРМОЙ, система начинает воспроизводить себя практически автоматически. Поэтому было необходимо сформировать особый тип общественного восприятия, при котором временный характер власти воспринимался бы не как предмет политического обсуждения, а как естественный и единственно допустимый порядок вещей. Эта установка должна была перейти с уровня сознательных убеждений на уровень культурной программы, определяющей эмоциональную реакцию человека ещё до появления рациональных рассуждений. Подобные процессы рассматриваются как переход информации на уровень устойчивых управляющих состояний. На этом уровне человек уже НЕ АНАЛИЗИРУЕТ каждое положение заново. Он воспринимает его как очередную данность, не требующую доказательств. Именно так формируются глубинные программы коллективного поведения. С точки зрения развития генотипов мозга – это особенно интересно.

По мере усложнения цивилизации всё большую роль начинают играть не прямые приказы, а устойчивые информационные конструкции, определяющие реакцию больших человеческих сообществ. Управление постепенно переносится из сферы внешнего принуждения в сферу формирования внутренних ограничений. Человек НАЧИНАЕТ СЧИТАТЬ собственным убеждением то, что было сформировано окружающей его культурной средой. И поэтому, главным препятствием для новой модели, становилась Европа. Несмотря на революции и реформы, её культурная память продолжала сохранять многовековой образ монархической власти. Литература, предания, семейные традиции, рыцарская культура, исторические герои — всё это продолжало воспроизводить представление о сильном и постоянном правителе как о естественном центре общественной жизни.

Такое культурное наследие неизбежно вступало в противоречие с новой политической архитектурой. На уровне сознания человек мог соглашаться с необходимостью сменяемости власти. Но на более глубоком уровне коллективной памяти, сохранялось СОВСЕМ ИНОЕ представление о порядке вещей. Именно поэтому всегда возникало искушение сделать исключение для «хорошего правителя», оставить его ещё на один срок, затем ещё на один, а затем постепенно вернуть прежнюю модель власти.

История XX века наглядно показала, насколько устойчивыми оказались подобные архетипы. Многие европейские общества, формально исповедовавшие демократические принципы, в критические моменты достаточно быстро переходили к авторитарным формам управления. Это свидетельствует о том, что внешнее изменение политических институтов ещё НЕ ОЗНАЧАЕТ изменения глубинных программ общественного сознания. Поэтому для устойчивости новой конструкции требовалось не только изменение законов и государственных институтов. Необходимо было изменить саму информационную среду, в которой формируется человек. Только тогда сменяемость власти переставала быть юридическим требованием и превращалась в естественную норму коллективного восприятия. Именно этот переход от изменения институтов к изменению самого общественного сознания становится одним из важнейших этапов формирования НОВОЙ МОДЕЛИ управления цивилизацией.

Демократическая модель могла приобрести устойчивость лишь в том случае, если в общественном сознании безусловно утверждался принцип «Dura lex, sed lex» — «Закон суров, но это закон». Если закон устанавливает, что власть не может быть постоянной, значит, какой бы успешной ни казалась деятельность правителя, каким бы популярным он ни был, он обязан уйти в установленный срок. Закон должен был стать выше личности, выше обстоятельств и выше текущей выгоды. Но подобный принцип невозможно было утвердить одним лишь принятием закона. Любой закон живёт ровно столько, сколько существует общественная среда, признающая его безусловную ценность. Следовательно, необходимо было создать человека НОВОГО ТИПА, для которого сама мысль о постоянной власти казалась бы столь же невозможной, как для средневекового человека казалось невозможным отрицание Бога.

ГЛАВНОГО ДЕМОКРАТА можно было построить только из людей, воспитанных в атмосфере абсолютной приверженности либерально-демократической модели. Эта атмосфера должна была окружать человека с момента рождения и до самой смерти, не оставляя пространства для иных представлений об устройстве общества. По сути, речь шла о создании новой религии — религии без Бога, где место догматов занимали политические принципы, а место священных канонов — законы новой системы. Именно в этом месте историческое повествование приобретает особое значение. И становится заметно, что речь шла НЕ ПРОСТО о политической реформе, а о формировании новой информационной среды, способной воспитать иной тип общественного сознания. В терминологии работ Александра Хатыбова подобные изменения НЕИЗБЕЖНО ЗАТРАГИВАЛИ уровень коллективного мышления и постепенно формировали условия, при которых могли проявляться новые качества развивающихся генотипов мозга. Сначала изменяется среда, затем — восприятие, и лишь после этого возникают новые формы организации общества.

В качестве образца возьмём одну из самых известных исторических моделей смены поколений — библейский Исход. Как пребывавшие в египетском рабстве евреи НЕ ПОДХОДИЛИ для строительства новой государственности, потому что рождались и умирали в атмосфере власти фараона, не представляя иной жизни, так и жители Европы, выросшие в многовековой традиции монархии, не могли стать основой принципиально новой политической системы. Поэтому искомый человеческий материал предполагалось получить по своеобразной «технологии Исхода». Как Моисей вывел евреев из Египта в пустыню, чтобы там выросло поколение, НЕ ЗНАВШЕЕ власти фараона и воспитанное уже в иной среде, так теперь необходимо было вывести из Европы и Англии значительные массы людей в новую «пустыню». Там должно было родиться поколение, которое с первых дней своей жизни уже не знало бы власти королей и феодалов. Старое поколение сохраняло память о прежнем мире, новое — должно было знать только новый.

Для этого новому обществу требовалось создать атмосферу максимально возможной свободы. Люди должны были ощущать себя хозяевами собственной судьбы. Им ПРЕДОСТАВЛЯЛОСЬ ПРАВО владеть оружием, чтобы они могли защищать новые демократические порядки в случае появления угрозы. Элита должна была быть разделена на постоянно конкурирующие между собой группы, НЕ ПОЗВОЛЯЮЩИЕ никому сосредоточить всю полноту власти в одних руках. С первых дней жизни новое поколение должно было воспитываться в убеждении, что демократия является не одной из возможных форм государственного устройства, а единственно допустимой. Дух свободы должен был стать не политическим лозунгом, а ЧАСТЬЮ МИРОВОЗЗРЕНИЯ. У людей всех сословий — от бедняка до богатейшего землевладельца — должна была выработаться устойчивая внутренняя неприязнь к любой форме постоянной власти.

Новая государственная конструкция проектировалась таким образом, чтобы ею управляли прежде всего институты, а не личности. Какой бы талантливой ни была конкретная фигура, она НЕ ДОЛЖНА была определять стратегическое направление развития. Генеральная линия должна была сохраняться независимо от смены руководителей. Поэтому для элиты, находившейся на ключевых узлах управления, постоянная власть должна была стать не просто нежелательной, а смертельно опасной. Если всенародно избранный руководитель однажды попытался бы превратить временную власть в постоянную, первыми против него должны были выступить его же ближайшие союзники. Именно они ОБЯЗАНЫ БЫЛИ остановить подобную попытку ещё до того, как она станет угрозой всей системе. Личная преданность здесь уступала место преданности самой конструкции.

Общий замысел постепенно приобретал законченный вид. Оставалось решить главный вопрос — ГДЕ СОЗДАТЬ новую среду, способную воспитать поколение людей, не связанное с европейским прошлым? Такая территория должна была находиться настолько далеко от Европы, чтобы переселенцы были фактически отрезаны от прежнего мира. До них не должны были доходить ни старые политические традиции, ни привычная общественная атмосфера, ни сама память о прежнем устройстве жизни.

В качестве возможных вариантов рассматривались Австралия, Африка, Северная и Южная Америка — земли, населённые немногочисленными народами с иной культурной традицией. В конечном счёте выбор БЫЛ СДЕЛАН в пользу Северной Америки. Именно её начинают представлять своеобразной «землёй обетованной», распространяя рассказы о без(с)крайних плодородных землях, богатых лесах, полноводных реках и золоте, которое будто бы лежит буквально под ногами.

Так же как когда-то из Египта начался Исход евреев, теперь начинается МАССОВЫЙ ИСХОД людей из Англии и Европы. Новые «Моисеи» рисуют Америку как землю свободы, где каждый способен стать собственником, разбогатеть, получить участок земли и начать новую жизнь. Даже осуждённым в Англии всё чаще предлагают заменить наказание переселением в Северную Америку. Именно туда устремляются люди особого склада — авантюристы, первопроходцы, предприниматели, пассионарные личности, ГОТОВЫЕ РИСКНУТЬ привычной жизнью ради неизвестного будущего. На Североамериканском континенте начинает формироваться общество, не знавшее наследственной европейской аристократии и выросшее уже вне традиций монархической Европы. Именно здесь должно было появиться первое поколение людей, с рождения не знавших власти королей и феодалов и воспитанных уже в совершенно иной общественной среде.

Параллельно с переселенцами в Северную Америку отправляются и те, кому предстояло заниматься не освоением новых земель, а СТРОИТЕЛЬСТВОМ НОВОЙ общественной конструкции. Это были масоны — теоретики, организаторы и финансисты проекта. Они не отвлекались на второстепенные вопросы, ясно понимая главную цель. Их задача состояла в том, чтобы создать такие государственные институты, которые сами по себе препятствовали бы возврату к диктаторской форме власти. Они выстраивали сложную систему сдержек и противовесов, заранее закладывая механизмы, не позволяющие нарушить базовые принципы новой политической модели. Если посмотреть на этот процесс не стандартно, как трактуют из(с)торики, становится заметно, что изменение начиналось не с законов и не с государственных учреждений. Сначала формировалась новая информационная среда, затем новое общественное сознание, и лишь после этого создавались институты, которые закрепляли возникшее состояние. И поэтому, столь БОЛЬШОЕ ЗНАЧЕНИЕ придавалось воспитанию нового поколения.

Образование нового общества также предполагалось строить иначе, чем в Европе. Здесь не стремились развивать у большинства людей способность к абстрактному мышлению, позволяющему видеть систему в целом. Основной упор предполагалось сделать на организаторские способности, лидерские качества, практические навыки и узкопрофессиональные знания. Природную потребность человека искать ответы на большие вопросы предполагалось постепенно перенаправить в сферу бизнеса, карьеры и личного успеха. Девиз нового общества можно было выразить одной короткой формулой: «Богатей и больше ни о чём не думай».

В подобной атмосфере САМА ПОСТАНОВКА фундаментальных вопросов постепенно уходила с горизонта общественного сознания. Подобно тому как до Эйнштейна практически никто не ставил вопрос о связи геометрии с физикой, так и в новом обществе человек не должен был задаваться вопросами, выходящими за пределы его непосредственной деятельности.

Одновременно вместе с демократией распространялся и новый взгляд на жизнь. Простые лозунги — «Бери от жизни всё», «Живи здесь и сейчас», «Не дай себе засохнуть» — ПОСТЕПЕННО СТАНОВИЛИСЬ новой жизненной философией. Возникавший идейный вакуум делал общество особенно восприимчивым к подобным формулам, и вместе с ними постепенно менялась вся система общественных ценностей. Если в прежнюю, религиозную эпоху человек, пусть и в упрощённом виде, получал представление о прошлом, настоящем и будущем, о смысле жизни и своём месте в мире, то теперь подобные вопросы постепенно выводились ЗА ПРЕДЕЛЫ общественного внимания. Человеку предлагалось жить сегодняшним днём, заботиться о личном благополучии и не задумываться о том, что находится за пределами его непосредственных интересов. Когда придёт старость — её следует просто принять, а внутреннее успокоение искать в привычных религиозных обрядах, НЕ ПЫТАЯСЬ соединять их с пониманием происходящих процессов.

Подобное положение вещей вполне устраивало среднестатистическое сознание. Большинство людей не видело противоречия в том, чтобы одновременно считать себя гуманистами и, например, христианами. Их не смущало, что гуманизм строится на одних философских основаниях, а христианство — на совершенно других. Подобные внутренние противоречия мало кого интересовали. Однако переселение людей из Европы и Англии в Северную Америку являлось лишь ПЕРВЫМ ЭТАПОМ задуманной операции. Вторым этапом должна была стать трансформация колонии в самостоятельное государство нового типа. Для этого ещё на стадии формирования колоний в будущую конструкцию были заранее заложены внутренние противоречия, которые в нужный момент оставалось только привести в действие.

Чтобы понять механизм этой конструкции, необходимо обратить внимание на положение английских переселенцев. И жители Лондона, и жители Северной Америки считали себя подданными английской короны. Формально между ними НЕ СУЩЕСТВОВАЛО различий. Но фактически различия были. Английские колонисты считали себя такими же англичанами, как жители Лондона. Они полагали, что обладают теми же правами, что и любой подданный короны. Однако жители метрополии смотрели на них иначе. Как столица почти всегда считает себя выше провинции, так и Лондон постепенно начинал воспринимать заморские территории как земли второго порядка. К людям, живущим за океаном, отношение становилось ещё более снисходительным.

Британские острова являлись метрополией, тогда как все остальные владения империи, независимо от того, кто их населял — коренные жители, папуасы или бывшие лондонцы, — воспринимались прежде всего КАК КОЛОНИИ. На уровне политического сознания колонии рассматривались главным образом как источник ресурсов. Забота об их благополучии не входила в число первоочередных задач метрополии.

Пока североамериканские поселения были немногочисленны, Лондон ещё стремился учитывать мнение своих сограждан, живших за океаном, в вопросах налогообложения и управления. Но постепенно ситуация изменилась. Североамериканские колонии начали рассматриваться наравне со всеми остальными владениями Британской империи. Тем самым возникло противоречие, которое практически неизбежно ДОЛЖНО БЫЛО привести к конфликту. Одно дело — не согласовывать налоги и законы с туземным населением далёких колоний. Совсем другое — не спрашивать мнения у англичан и европейцев, считавших себя равноправными гражданами английского государства.

Колонисты были готовы платить налоги на содержание империи и развитие собственной земли. Но они всё меньше понимали, почему обязаны оплачивать благоустройство Лондона, НЕ ИМЕЯ при этом возможности влиять на принимаемые там решения. Именно здесь постепенно формировалось то внутреннее напряжение, которое вскоре станет отправной точкой следующего этапа построения новой политической системы.

Когда английская власть вводит для североамериканских колоний новые налоги, предназначенные главным образом для решения внутренних проблем Британских островов, ЗАИНТЕРЕСОВАННЫЕ СИЛЫ немедленно используют возникшее недовольство. Искра превращается в пламя. Людям начинают внушать простую и эмоционально понятную мысль: «С вами обращаются как со стадом овец, которых никто не спрашивает, когда приходит время стричь шерсть. Этот налог — последняя капля. Терпеть больше нельзя. Настало время бороться за свободу». Из(с)тория словно начинает повторяться. Так же, как незадолго до Французской революции, внезапно во всех североамериканских колониях возникают прекрасно организованные и хорошо финансируемые объединения, называющие себя «СЫНАМИ СВОБОДЫ». Они призывают население отказаться от покорности, объявляют существующее положение несправедливым и убеждают людей взяться за оружие. Фермеры, ремесленники, торговцы, владельцы мастерских, кузнецы, сапожники и представители множества других профессий начинают объединяться в вооружённые отряды почти так же, как несколькими годами ранее в Париже объединялись трубочисты, булочники, повара и прочие участники революционных событий.

Перед нами вновь возникает уже знакомая схема. Толпа вооружённых граждан НЕОЖИДАННО ПОБЕЖДАЕТ профессиональную армию одной из сильнейших держав своего времени. Для полного сходства с Французской революцией не хватает лишь женского марша на Версаль и знаменитой Свободы, ведущей народ на баррикады. Символично, что позднее сама Франция словно завершит этот образ, подарив Соединённым Штатам статую Свободы.

Разумеется, существует и важное отличие. Североамериканские колонисты постоянно воевали с индейскими племенами и потому обладали значительно большим боевым опытом, чем парижские ремесленники. Но даже этот опыт НЕ УСТРАНЯЕТ главного вопроса. Вести борьбу с разрозненными племенами — одно. Побеждать регулярную армию крупнейшей мировой державы — совершенно другое. Любая хорошо организованная масса уже самим фактом своей организованности свидетельствует о наличии организаторов, координаторов и источников финансирования. Самопроизвольное возникновение столь сложных структур представляется крайне маловероятным. Если внимательно посмотреть на историю борьбы североамериканских колоний за независимость, СТАНОВИТСЯ ЗАМЕТНО присутствие силы, направлявшей события в определённое русло. При этом большинство исторических исследований подробно рассказывает о мужестве колонистов, их любви к свободе, героизме и самоотверженности. Но вопрос финансирования революции либо вообще остаётся за пределами повествования, либо упоминается настолько вскользь, что создаётся впечатление, будто восстание существовало исключительно на добровольных пожертвованиях самих участников.

Между тем именно источник организационного и финансового обеспечения ПОЗВОЛЯЕТ ПОНЯТЬ внутреннюю логику происходящего. В 1773 году происходит событие, вошедшее в историю как «Бостонское чаепитие»1. В символическом смысле оно становится тем же, чем позднее для российской революции станет выстрел крейсера «Аврора» — точкой, после которой обратного пути уже не существует.

Через десять лет, в 1783 году, Англия признаёт независимость своих бывших колоний. Возникает новое государство — Соединённые Штаты Америки. Теперь начинается уже не борьба за независимость, а строительство ПРИНЦИПИАЛЬНО ИНОЙ политической системы.

Во времена колониального периода все территории подчинялись Лондону и не обладали властью друг над другом. После обретения независимости прежний центр управления исчез. Не существовало ни единой столицы, ни главного штата, ни признанного всеми политического центра. Все штаты считали себя равными. Каждый опасался появления новой власти над собой. Но одновременно все понимали, что государство НЕ МОЖЕТ существовать без общего центра управления. Выход находят в системе выборов. Однако сразу закладывается главный принцип новой конструкции — никакая власть не должна становиться постоянной. Именно здесь рождается то, что впоследствии станет фундаментом всей либерально-демократической модели. Впервые в мировой истории принцип временности власти закрепляется не как пожелание, а КАК ОСНОВА государственного устройства. Высшая власть получает заранее установленный предел существования. В таком виде возникает первая страна, построенная на принципе обязательной сменяемости власти, — будущий ГЛАВНЫЙ ДЕМОКРАТ.

Первый президент новой страны Джордж Вашингтон создаёт политический эталон, добровольно ограничив своё пребывание у власти двумя сроками. Позднее этот поступок превратится почти в неписаную государственную святыню, определив традицию американской политической системы. Эта модель напоминает древнюю Спарту, где законы Ликурга считались настолько неприкосновенными, что всякий, кто предлагал изменить их, заранее рисковал собственной жизнью. В Соединённых Штатах подобного наказания, конечно, НЕ СУЩЕСТВОВАЛО, однако сама идея ограничения власти постепенно приобрела почти сакральный характер. Единственным серьёзным исключением впоследствии стало длительное президентство Франклина Рузвельта, объяснявшееся чрезвычайными обстоятельствами мировой войны.

Молодое государство буквально с первых дней существования оказывается туго связано системой взаимных ограничений, разделения полномочий и постоянных противовесов. Даже различия законодательства отдельных штатов становятся НЕ СЛУЧАЙНОЙ особенностью, а элементом общей конструкции. Президент получает значительные полномочия, но одновременно оказывается связан многочисленными ограничителями, превращающими его прежде всего в координатора работы институтов, а не в единоличного правителя. Если рассматривать происходящее в более широком масштабе, становится заметно, что создаётся не просто новое государство, а новая технология управления обществом. Именно здесь завершается переход к иной модели организации социальной среды. Управление постепенно переносится с личности на институты, а устойчивость системы начинает обеспечиваться уже не качествами конкретного человека, а ЗАРАНЕЕ СОЗДАННОЙ конструкцией. Для общества с преобладанием генотипов мозга 42-й серии, такая модель становилась особенно устойчивой, поскольку опиралась не на понимание всей системы, а на доверие к её правилам и процедурам. Поэтому, при подобной конструкции единственной по-настоящему постоянной силой становится уже не избираемая власть, а тот центр, который ОСТАЁТСЯ НЕИЗМЕННЫМ независимо от результатов любых выборов. Для него совершенно не важно, кто становится очередным президентом. Любой победитель приходит лишь на ограниченное время и неизбежно уходит. За этот срок он успевает разобраться лишь с текущими вопросами управления, тогда как сама архитектура системы продолжает существовать значительно дольше любого отдельного политика. И в этом, вероятно, заключается главный инженерный принцип новой политической конструкции: сменяются люди, но не меняется механизм, который обеспечивает смену людей. И он постепенно становится подлинной ПОСТОЯННОЙ ВЕЛИЧИНОЙ всей системы.

Молодое государство буквально с первых дней своего существования оказывается туго связано системой взаимных ограничений, разделения полномочий и постоянных противовесов. Даже различия законодательства отдельных штатов становятся не случайной особенностью, а сознательно заложенным элементом общей конструкции. Новорождённые Соединённые Штаты словно туго пеленаются в либеральные пелёнки, укреплённые системой сдержек и противовесов. То, что в разных штатах действуют различные законы, — не случайность и не историческое недоразумение. ЭТО ЧАСТЬ общей инженерной конструкции, постепенно сводящей роль президента скорее к функции согласующего центра, чем единоличного правителя. Его полномочия и без того ограничены, однако сама система делает их ещё более зависимыми от множества институтов, процедур и взаимных ограничений.

8Если посмотреть на происходящее через призму «Основ Формирования Человечества»2, становится заметно, что здесь завершается переход к совершенно иной модели управления обществом. Управление переносится с личности на институты, а устойчивость системы начинает определяться уже не качествами конкретного человека, а ЗАРАНЕЕ СОЗДАННОЙ архитектурой общественного устройства. Для общества с преобладанием генотипов мозга 42-й серии подобная модель оказывалась особенно устойчивой, поскольку она опиралась не на понимание всей конструкции, а на доверие к её правилам, процедурам и внешне очевидной логике. При такой организации единственной по-настоящему постоянной силой становился уже не президент и не парламент. Единственной постоянной величиной ОСТАВАЛСЯ БАНК — тот самый Храм новой эпохи. Для него было совершенно неважно, кто победит на очередных выборах. Любой победитель приходил лишь на ограниченный срок и неизбежно уходил. Малый цикл власти НЕ ПОЗВОЛЯЛ ему выйти за пределы текущего управления, осмыслить всю архитектуру системы и увидеть её центральный узел. Пока один политик только начинал разбираться в механизмах власти, уже приближался срок передачи полномочий следующему временному управляющему. В этом и заключался главный инженерный принцип новой политической конструкции. Сменялись президенты, партии, министры и политические лозунги, но сама система ОСТАВАЛАСЬ НЕИЗМЕННОЙ. Постоянной становилась уже не власть конкретного человека, а власть созданной конструкции. Именно с этого момента начинает окончательно оформляться тот механизм, который в последующих десятилетиях выйдет далеко за пределы США и станет образцом для переустройства значительной части мира. Но это уже следующая глава из(с)тории, без понимания которой невозможно увидеть, каким образом локальный политический эксперимент постепенно превратился в глобальную систему управления цивилизацией.

Продолжение следует…

 

1 Бостонское чаепитие — это знаменитая акция протеста американских колонистов 16 декабря 1773 года, когда активисты организации «Сыны свободы», переодевшись в костюмы местных жителей, проникли на британские корабли и выбросили в воду 342 ящика с чаем в знак несогласия с налоговой политикой метрополии

2 «Основы Формирования Человечества» 4 части – коллективный труд русских ученых