фантазия

+18


Эдди стоял в саду, вдыхая морозный воздух, и его дыхание вырывалось белыми облачками пара. Зима в этом году выдалась особенно жестокой — ветви деревьев покрылись толстым слоем инея, а земля затвердела, словно кость. Но для него это было идеальное время.
Он поднял руки — если это можно было назвать руками — и серебристые лезвия сверкнули в бледном свете зимнего солнца. Ножницы вместо правой руки, длинные изогнутые ножи вместо левой. Он давно привык к этому. Привык к странным взглядам, к шепоту за спиной, к тому, как люди отшатывались, когда он проходил мимо.
Но здесь, в этом заброшенном саду на краю города, никто не смотрел. Никто не шептал.
Юноша-киборг опустился на колени перед глыбой льда, которую сам же и создал — заморозил воду в старом каменном колодце, дождался, пока она схватится до самой сердцевины. Теперь перед ним стоял прозрачный блок высотой ему по грудь, и в его глубине уже угадывались очертания чего-то прекрасного.
Он начал вырезать.
Лезвия входили в лёд с тихим хрустом, и белая крошка летела в стороны, словно снежная пыль. Эдди работал медленно, сосредоточенно, позволяя интуиции вести свои руки — или то, что от них осталось. Он никогда не планировал заранее, что именно вырежет. Образ рождался сам, будто уже жил внутри льда и ждал, когда его освободят.
Сегодня это была девушка.
Она вырисовывалась постепенно — сначала силуэт, потом изгиб плеч, тонкая шея, лицо с высокими скулами. Этот странный скульптор старался передать каждую деталь: пухлые губы, чуть приоткрытые, словно она хотела что-то сказать; большие глаза, широко распахнутые...
Он остановился.
Что-то изменилось в воздухе. Тонкий, едва уловимый запах — паутина и пыль, старая ткань и что-то ещё, сладковато-горькое, как увядшие розы. Эдди поднял голову и посмотрел на свою тень, падающую на снег.
Рядом с ней была другая тень.
Длинная, неестественно вытянутая, с тонкими, как спицы, руками, которые тянулись к нему через снег. И резко обернулся, лезвия инстинктивно поднялись в защитном жесте.
Никого.
Только голые деревья, покачивающиеся на ветру, и снег, медленно кружащийся в воздухе. Эдди постоял несколько мгновений, всматриваясь в пустоту сада, потом медленно опустил руки. Сердце колотилось в груди, но он заставил себя дышать ровно.
— Показалось, — прошептал он, и его голос прозвучал глухо в морозной тишине.
Он вернулся к работе.
К вечеру скульптура была готова. Ледяная девушка стояла в центре сада, и заходящее солнце окрашивало её в розовые и золотые тона. Эдди отошёл на несколько шагов, любуясь своей работой.
Она была прекрасна.
И она смотрела на него.
Её творец моргнул. Глаза ледяной девушки были пустыми — просто углубления в прозрачной толще, — но ему показалось... нет, он был уверен, что мгновение назад в них было что-то. Какое-то движение. Словно тени за стеклом.
Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Слишком долго работал, слишком устал. Вот и всё.
Но когда он уходил из сада, то спиной чувствовал взгляд ледяных глаз, провожающих его до самых ворот.

Прошло три дня.
Эдди не мог забыть ту тень. Он возвращался в сад каждый день, проверял ледяную скульптуру, обходил все уголки заброшенного парка, но ничего не находил. Ни следов, ни знаков, ни намёка на присутствие кого-то ещё.
И всё же он чувствовал.
Чувствовал, как воздух иногда становится тяжелее, словно наполняется невидимой паутиной. Как тени в сумерках двигаются чуть иначе, чем должны. Как тишина иногда нарушается едва слышным шорохом — будто кто-то в длинном платье проходит по сухим листьям.
Сегодня он решил работать с живым материалом. В дальнем углу сада рос огромный розовый куст — дикий, запущенный, с толстыми одеревеневшими стеблями и колючками размером с палец. Эдди давно присматривался к нему, представляя, что можно из него создать.
Он начал с обрезки лишних ветвей. Ножницы с тихим щелчком срезали стебель за стеблем, и Эдди постепенно освобождал форму, скрытую внутри хаоса растительности. Это была кропотливая работа, требовавшая терпения и точности — одно неверное движение, и можно испортить всё.
Он работал уже около часа, когда почувствовал это.
Взгляд.
Не просто ощущение чужого присутствия, а именно взгляд — пристальный, немигающий, прожигающий затылок. Эдди медленно повернул голову.
Между ветвями куста, в глубине зелёной тени, что-то блеснуло.
Два круглых, тёмных пятна. Пуговицы.
Эдди замер, вглядываясь в гущу листвы. Пуговицы — если это были они — не двигались, но и не исчезали. Они просто смотрели на него, как глаза куклы, забытой в тёмном углу.
— Кто здесь? — спросил Эдди, и его голос дрогнул.
Тишина.
Он шагнул вперёд, раздвигая ветви лезвиями. Колючки царапали его кожаный костюм, цеплялись за ткань, но он не обращал внимания. Ему нужно было увидеть. Убедиться.
Но когда он добрался до того места, где блестели пуговицы, там ничего не было. Только пустота между ветвями и несколько опавших лепестков на снегу.
Эдди стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как холод пробирается под одежду. Не зимний холод — что-то другое. Что-то, что шло изнутри.
Он обернулся, чтобы посмотреть на свою розовую скульптуру — и застыл.
Там, где он только что вырезал фигуру, теперь угадывалось что-то иное. Не просто абстрактная форма, а... женский силуэт. Тонкие руки, поднятые в танцевальном жесте. Голова, чуть склонённая набок. Платье, струящееся, словно сотканное из паутины.
Эдди не вырезал этого.
Он был уверен.
Он смотрел на скульптуру, и ему казалось, что розовые ветви складываются в улыбку. Пухлые губы, чуть припухшие, как у той ледяной девушки. И глаза — два тёмных пятна, которые смотрели прямо на него.
— Ты... — прошептал Эдди.
Ветер прошёл по саду, и ветви зашелестели, словно смеясь.
Эдди развернулся и почти побежал к выходу. За спиной ему слышался тихий шорох — будто кто-то шёл следом, не отставая, но и не приближаясь. Длинное тёмное платье, волочащееся по снегу. Тонкие руки, тянущиеся к нему.
Он не обернулся.

Той ночью юноша долго не мог уснуть.
Он лежал в своей маленькой комнате на чердаке старого дома, смотрел в потолок и слушал, как ветер воет за окном. Лезвия его рук тускло поблёскивали в лунном свете, проникающем сквозь щели в ставнях.
Сон пришёл внезапно, как провал в темноту.
И в этой темноте была она.
Девушка стояла перед ним — та самая, которую он вырезал изо льда. Но теперь она была живой. Её кожа светилась бледным серебром, а вместо глаз... вместо глаз у неё были пуговицы. Большие, чёрные, отполированные до блеска. Они смотрели на него, и в них отражалось что-то, чего Эдди не мог понять.
Её руки были длинными. Неестественно длинными. Тонкими, как спицы, с острыми концами, которые поблёскивали в тусклом свете. Она была одета в старинное тёмное платье, порванное и покрытое паутиной, и это платье двигалось само по себе, словно живое.
— Здравствуй, Эдди, — сказала она, и её голос был как шёпот ветра в сухих листьях.
— Кто ты? — спросил он, но не почувствовал страха. Только странное, тянущее чувство узнавания.
Она улыбнулась — чуть припухлые губы раздвинулись, обнажая зубы, белые и острые.
— Меня зовут Бельдам. Я живу в Розовом Замке.
Эдди огляделся и только теперь заметил, что они стоят не в пустоте. Вокруг них возвышался огромный замок — весь из розового камня, покрытый шипами и колючками, с окнами, забранными чёрными решётками. Он был прекрасен и ужасен одновременно, и от него веяло таким холодом, что Эдди казалось, будто его кости превращаются в лёд.
— Розовый Замок совсем осиротел без души, — продолжила Бельдам, и в её голосе звучала печаль. — Он ждёт. Он всегда ждёт.
— Чего ждёт?
— Меня. Мою душу. — Она подошла ближе, и её длинные руки-спицы потянулись к нему. — Но ты... ты даёшь надежду, Эдди. Красота, которую ты вносишь своими ножницами, — она легонько коснулась лезвия его правой руки, и Эдди почувствовал странное тепло, — она даёт надежду, что моя душа вернётся.
Её пальцы-иглы скользнули по его волосам, погладили по голове. Это было странно — одновременно нежно и опасно, словно ласка ножа.
— Тебе не нужно больше прятаться, — прошептала она. — Подобно моему сыну, что искал гул из могилы...
— Сыну? — переспросил Эдди.
Бельдам отвела взгляд. Её пуговицы потускнели на мгновение, словно она вспоминала что-то болезненное.
— У меня был сын. Давно. Он был прекрасен, как ты. Но моя мать... она отняла у меня глаза в наказание за неблагодарность. Она сказала, что я не ценила то, что мне дали. И тогда я перестала видеть мир так, как видят его люди. — Она снова посмотрела на Эдди, и в её пуговицах отразилось что-то тёмное. — Мой сын искал меня. Он слышал гул из могилы — там ждала моя мать, та, что играла так со мной в прятки. Он шёл на этот гул, и он... он не вернулся.
Эдди хотел спросить больше, но Бельдам приложила палец к его губам. Её игла была холодной, но не ранила.
— Танцуй со мной, — сказала она. — Забудь на время о том, что снаружи. Здесь только мы.
И они начали танцевать.
Музыки не было — только тишина и шорох её платья, только стук его сердца и странное, ритмичное пощёлкивание её пуговиц. Они кружились в пустом зале Розового Замка, и Эдди чувствовал, как её длинные руки обвивают его, как иглы скользят по его коже, оставляя невидимые следы.
Это было чувственно. Опасно. Неправильно.
И он не хотел останавливаться.
Он не замечал, как в его миниатюрную кукольную копию — крошечного Эдди, стоящего на столе в углу зала — втыкают иголки. Одна за другой, тонкие, серебристые, они пронзали маленькое тело, и с каждым уколом настоящий Эдди чувствовал странную слабость.
Его руки-лезвия покрывались призрачной кровью в тех местах, где иглы пронзали куклу. Он смотрел на свою правую руку — ножницы, испачканные чем-то тёмным, что не было кровью, но выглядело как она, — и не понимал, что происходит.
— Что... — начал он, но Бельдам прижала его к себе, и её пуговицы оказались совсем близко, огромные, бездонные, и в них он видел своё отражение. Маленького, беспомощного, привязанного к ней невидимыми нитями.
— Ты чувствуешь это? — прошептала она. — Нашу связь? Она крепче, чем ты думаешь. Ты уже мой, Эдди. Ты был моим с того момента, как вырезал меня изо льда.
Он хотел оттолкнуть её. Хотел закричать.
Но вместо этого притянул её ближе.

Эдди проснулся в холодном поту.
Его руки-лезвия лежали на одеяле, и на них были тёмные пятна — те самые, что он видел во сне. Призрачная кровь, которая не смывалась.
Он вскочил с кровати, подбежал к умывальнику, начал тереть лезвия тряпкой, но пятна не исчезали. Они были внутри металла, словно часть его самого.
— Это сон, — сказал он вслух. — Просто сон.
Но он знал, что это не так.
С этого дня знаки начали появляться повсюду.
Сначала это были мелочи. Эдди шёл по улице и замечал на снегу следы — маленькие, женские, словно кто-то ходил босиком. Он оборачивался, но никого не было. Следы вели к стене и обрывались, словно человек прошёл сквозь неё.
Потом начались пуговицы.
Однажды утром Эдди обнаружил, что все пуговицы на рубашках, оставленных жильцами, заменены на чёрные, гладкие, отполированные. Он не делал этого. Он вообще не держал в доме таких пуговиц.
Потом он начал видеть дом.
Фантомный дом в Розовом Замке — тот самый, что привиделся ему во сне. Он появлялся в самых неожиданных местах: отражением в луже, тенью на стене, силуэтом в тумане. Эдди шёл по улице и вдруг замечал, что за углом стоит огромное здание из розового камня, покрытое шипами. Он моргал — и оно исчезало.
И везде, всегда, он видел её.
Девочка-призрак в лабиринте сада. Бельдам появлялась на периферии зрения — мелькание тёмного платья между деревьями, блеск пуговиц в темноте, шорох длинных рук-игл. Эдди бросался за ней, но находил только пустоту.
Он начал искать её глаза.
Это стало наваждением. Он знал, что у Бельдам пуговицы вместо глаз, но во сне он видел что-то другое. Настоящие глаза — где-то они были. Спрятаны. Ждали, когда их найдут.
Он обыскивал сады, заброшенные дома, старые кладбища. Он искал везде, где могла быть она. Но каждый раз, когда ему казалось, что он близко, пуговицы рассыпались чёрным дождём, и Бельдам исчезала, оставляя после себя только запах паутины и увядших роз.

Эдди не помнил, как оказался в Розовом Замке.
Он просто шёл по улице — и вдруг оказался перед огромными воротами из розового камня. Они были открыты, и за ними виднелся сад — тот самый сад, где он вырезал свои скульптуры, но одновременно другой. Больше. Страшнее. Прекраснее.
Он вошёл.
Бельдам ждала его в центре зала. Она стояла неподвижно, и её длинные руки-иглы были опущены вниз, словно она отдыхала. Платье из паутины струилось вокруг неё, и в тусклом свете свечей казалось, что она парит над полом.
— Ты пришёл, — сказала она, и в её голосе была радость. Настоящая, глубокая радость. — Я знала, что ты придёшь.
— Кто ты? — спросил Эдди. — Настоящая ты. Не та, что была во сне.
Бельдам медленно подняла голову. Её пуговицы блеснули.
— Хочешь знать мою историю? — Она улыбнулась. — Что ж. Ты заслужил.
Она повела рукой, и стены зала начали меняться. Камень стал прозрачным, и Эдди увидел... другое время. Другое место.
— Я пыталась быть Другой Бельдам, — начала она. — Давно. Очень давно. Так чтоб моя матушка из могилы гордилась мной. Я приручила призраков Крыс и пауков и ловила ей детей. Но она меня не простила. Она отрубила мне руку камнем, когда я хотела бежать...
Она сделала паузу, и её пуговицы потускнели.
— Я не помню, куда пропал мой сын, как пропала моя душа... — Бельдам горько усмехнулась. — Она сказала лишь, что я научусь быть "любящей дочерью"...
— Тот призрак - ты сама...— прошептал Эдди.
— Да. — Бельдам подняла руку и коснулась своих пуговиц. — Она вырвала моё детство в фантома, пока я спала. Представляешь? Я проснулась от боли и увидела её — стоящую надо мной со мной-призраком. я не ценила то, что мне дали. Теперь я никогда его не почувствую снова.
Пуговицы блеснули, словно наполняясь слезами.
— Я не могла больше жить в замке. Я ушла. Бродила по миру, училась видеть без глаз — чувствовать тени, слышать шёпот, осязать пустоту. И однажды я нашла это место. — Она обвела рукой зал. — Розовый Замок. Он был заброшен, но он был... живым. Он принял меня. Он стал моим домом.
— А твой сын? — спросил Эдди.
Бельдам замерла.
— Мой сын, — повторила она, и её голос стал холодным. — был беспокойным. Он всегда искал что-то. Что-то, чего я не могла ему дать.
Она отвернулась, и её длинные руки задрожали.
— Он слышал гул. Голос из-под земли. Она звала его. И он пошёл.
— Что случилось? — тихо спросил Эдди.
— Он нашёл её. И она... она забрала его. — Бельдам снова повернулась к нему, и её пуговицы были чёрными, как бездна. 
Эдди молчал. Он чувствовал её боль — физически, словно она была его собственной. Словно иглы её рук пронзали его сердце.
— Я ждала, — продолжила Бельдам. — Столетиями. Я ждала, когда кто-то придёт. Когда кто-то увидит меня — по-настоящему увидит. И тогда... — она шагнула к нему, — тогда я смогу вернуть свою душу. Ту, что моя мать забрала вместе с глазами.
— И ты думаешь, что я... — начал Эдди.
— Ты не такой, как другие, — перебила она. — Ты видишь красоту в том, что другие считают уродством. Ты создаёшь из льда и роз то, что живёт. — Она коснулась его руки-ножниц, и Эдди почувствовал тепло. — Ты — тот, кто может вернуть мне душу.
Она подошла ещё ближе. Её длинные руки обвили его, и иглы скользнули по его спине, оставляя невидимые следы. Эдди чувствовал её дыхание — холодное, пахнущее паутиной и мёртвыми цветами.
—Сон твой я рассказала или правду... - Не думай об этом Танцуй со мной, как во сне, но взаправду... — прошептала она. — Здесь. Сейчас. Забудь обо всём.
И они начали танцевать.

Музыка была странной — не звук, а вибрация. Розовый Замок пел, и его песня проникала в кости Эдди, заставляя их дрожать в такт. Бельдам кружилась вокруг него, и её платье из паутины развевалось, словно крылья огромной ночной бабочки.
Эдди чувствовал её руки на своей талии, на плечах, на шее. Иглы скользили по его коже, оставляя тонкие, едва заметные царапины, из которых сочилась не кровь, а что-то серебристое, светящееся.
— Ты чувствуешь? — прошептала Бельдам, и её пухлые губы оказались совсем близко от его губ. — Нашу связь? Она растёт с каждым мгновением.
Он чувствовал это как гипноз, как приятный усыпляющий туман. Чувствовал, как невидимые нити натягиваются между ними, как его сердце бьётся в такт её сердцу — если у неё вообще было сердце. Чувствовал, как её боль становится его болью, её одиночество — его одиночеством.
— Почему я? — спросил он, и его голос дрогнул. — Почему именно я?
Бельдам улыбнулась. Её пуговицы блеснули.
— Потому что ты тоже одинок, Эдди. Потому что ты тоже прячешься. — Она коснулась его лица, и её игла оставила тонкую царапину на щеке. — Ты думаешь, что твои руки — это проклятие. Но это дар. Ты создаёшь красоту там, где была пустота. Ты даёшь жизнь тому, что было мертво.
Она чуть осторожно прижалась к нему, и Эдди почувствовал, как дрожь пробила его полумеханическое тело — холодное, твёрдое, словно фарфор. Это было странно. Неправильно.
И возбуждающе.
— Я хочу тебя, — прошептал он. — Не так, как хотят люди. Я хочу твою душу, Бельдам. Твою красоту. Твою боль.
Его рука скользнула вниз, и ножницы оставили следы на ее животе, на бёдрах. Девушка задрожала — от холода, от страха, от чего-то ещё, чему она не могла найти названия.
— Бельдам... — выдохнул он.
— Ш-ш-ш, — она приложила палец к его губам, и игла уколола его, но не больно — скорее приятно. — Не думай. Просто чувствуй.
Они танцевали, и с каждым движением Эдди чувствовал, как теряет контроль. Его руки-лезвия двигались сами по себе, словно танцевали отдельный танец. Его тело подчинялось ей, её ритму, её воле.
А где-то в глубине зала, на столе, стояла его кукольная копия — маленький Эдди из розовых ветвей. И в неё втыкали иголки. Одна за другой. Тонкие, серебристые, они пронзали кукольное тело, и настоящий Эдди чувствовал каждый укол — не как боль, а как... удовольствие.
— Что ты делаешь? — прошептала она, но не пыталась остановить его (он, обнимая её, сжал ножницы под ней крепко, в миллиметре от её губ).
— Привязываю тебя к себе, — ответил он. — Навсегда.
Он поцеловал ее.
Его губы были холодными, но поцелуй обжигал. Бельдам чувствовала, как что-то тёмное и сладкое перетекает из него в нее, как ее собственные мысли тускнеют, уступая место его присутствию. Они тонули в друг друге, растворялись, теряя себя.
И ему это нравилось.

Они стояли у окна Розового Замка.
Окно было разбито — осколки стекла торчали из рамы, словно зубы. За ним зияла чёрная пустота, и где-то в глубине этой пустоты Эдди слышал шум воды.
— Колодец, — сказала Бельдам, словно прочитав его мысли. — Глубокий. Тёмный. Он ждёт нас.
— Нас? — переспросил Эдди.
Она повернулась к нему. Её пуговицы блестели в лунном свете, и в них отражалось что-то, чего Эдди не мог понять. Печаль? Радость? И то, и другое?
— Я устала, Эдди, — сказала она тихо. — Я так долго ждала. Так долго искала. И теперь, когда ты здесь... я не хочу отпускать тебя.
— Что ты хочешь сделать?
Бельдам улыбнулась. Её длинные руки потянулись к нему, обвили его, притянули ближе.
— Я хочу упасть с тобой, — прошептала она. — Вниз. В темноту. Туда, где нас никто не найдёт. Где мы будем вместе. Навсегда.
Эдди посмотрел в разбитое окно. Там была только тьма — бесконечная, холодная, пустая.
И всё же...
— Почему? — спросил он. — Почему ты хочешь этого?
— Потому что я люблю тебя, — ответила Бельдам просто. — Потому что ты — первый, кто увидел меня настоящей. Первый, кто не испугался. Первый, кто дал мне надежду.
Она коснулась его лица, и её иглы оставили тонкие, кровавые следы на его щеках.
— И потому что я не могу жить без тебя. Буквально. Твоя душа теперь связана с моей. Если ты уйдёшь... я умру. Окончательно.
Эдди молчал. Он чувствовал эту связь — тёмную, тянущую, пульсирующую где-то в глубине его существа. Он знал, что она говорит правду. Знал, что уже не может уйти. Ведь он чувствовал то же самое.
— Хорошо, — сказал он.
Бельдам улыбнулась — по-настоящему, искренне. И шагнула к окну.
— Держи меня за руку, — сказала она. — Не отпускай.
Эдди взял её за руку. Её пальцы-иглы впились в его ладонь, но он не чувствовал боли. Только тепло. Только странное, безумное счастье.
Они прыгнули вместе.
Ветер засвистел в ушах, тьма обступила их со всех сторон. Эдди чувствовал, как падает, как летит вниз, в холодную бездну колодца. И рядом с ним падала она — её платье из паутины развевалось, словно крылья, её пуговицы блестели в лунном свете.
Они смотрели друг на друга.
Влюблённо.
Безумно.
Обречённо.
И когда тьма сомкнулась над ними, Эдди понял, что наконец-то нашёл своё место. Рядом с ней. В Розовом Замке. 

В заброшенном саду на краю города, среди голых деревьев и заснеженных дорожек, стояли две ледяные скульптуры.
Одна — девушка с длинными, тонкими руками и пуговицами вместо глаз. Другая — юноша с ножами вместо рук и пышным начёсом чёрных волос.
Они стояли рядом, лицом к лицу, и их руки переплетались.
Иногда прохожие замечали, что в глазах ледяных фигур мерцает что-то — словно тени за стеклом. Иногда слышали тихий шёпот — словно кто-то танцует в пустоте.
Но никто не останавливался. Никто не всматривался.
Только старый розовый куст в углу сада цвёл круглый год — яркими, кровавыми розами, которые никто никогда не срезал.
А глубоко под землёй, в тёмном колодце, два сердца бились в унисон.
Навсегда.