Ходжа Насреддин в русской деревне

Как-то раз Ходжа Насреддин въехал в заброшенную российскую деревню, Большие Грязи, на своём верном ишаке, который к концу пути уже подозрительно хорошо научился различать оттенки русской тоски. Вокруг застыла тишина, прерываемая лишь скрипом перекошенного забора да шумом ветра в заброшенной колокольне.
— О мудрый Ходжа! — спросил его ишак (а в таких местах даже ишаки от безысходности начинают говорить по-человечески). — Почему здесь нет ни души? Куда делись люди?
Насреддин погладил бороду, посмотрел на сгнившее крыльцо без единого гвоздя и ответил:
— Ты ничего не понимаешь в государственном планировании, осёл. Люди отсюда не ушли, они просто переселились в отчеты местной администрации. Там у них и газификация, и асфальт, и Средняя Зарплата в сорок тысяч рублей. Зачем им жить в холодном деревянном доме, когда в отчетах у них двухэтажные коттеджи с центральным отоплением?
Они прошли дальше по единственной улице, где сквозь асфальт, уложенный ещё при Леониде Ильиче, пробивались березки. На одном из домов висела заржавевшая табличка: «Пункт выдачи пенсий и почта».
— Ходжа, — снова подал голос ишак, — а почему здесь на дверях замки, хотя брать явно нечего?
— Замок на двери в русской деревне, — назидательно сказал Насреддин, — повешен не для того, чтобы не вошли воры. Воры отсюда ушли ещё в девяностые, потому что красть здесь стало экономически невыгодно. Замок висит для того, чтобы Надежда не смогла вернуться. Если Надежда войдёт в этот дом, ей придётся платить налог на имущество, а у неё нет даже мелочи на хлеб.
На окраине деревни мудрец увидел старый покосившийся памятник и возле него — единственную живую душу: бабушку Марью, которая пыталась набрать воду из полуразрушенного колодца.
— Здравствуй, мать! — поклонился Насреддин. — Скажи, почему ваша деревня умерла?
— Ох, милок, — вздохнула старуха, вытирая руки о фартук. — Сначала школу закрыли — сказали, детей мало. Потом больницу убрали — сказали, оптимизация. Потом совхоз разорился, молодежь в город уехала. А потом и автобус ходить перестал — убыточно.
Ходжа Насреддин всплеснул руками и улыбнулся своей самой светлой и печальной улыбкой:
— О великая мудрость! В моей Бухаре, чтобы разорить город, требовалось трёхмесячное осада войсками хана, пожар и чума! А у вас всё то же самое делают с помощью трёх бумажек с печатями и слова «нерентабельно»! Ваш чиновник сильнее десяти монгольских туменов!
— И то правда, — усмехнулась бабушка Марья. — Нынче вот обещали «программу возрождения села» запустить.
— Не дай бог! — испуганно воскликнул Насреддин и прижал руку к сердцу. — Когда в этих краях начинают что-то «возрождать», обычно сносят последнее, что ещё не успело рухнуть само!
Мудрец достал из перемётной сумы лепёшку, разделил её пополам и отдал половину старухе.
— А почему ты не уезжаешь в город, мать? — тихо спросил он.
— А куда ж я от родных крестов уеду? — ответила бабушка, глядя на старое кладбище за рекой. — Да и кто-то же должен встречать тех, кто вспомнит, откуда он родом.
Насреддин взобрался на ишака, повернулся к деревне и громко произнес:
— О Аллах! Если ты захочешь показать людям, что такое вечность, не веди их в пустыню. Приведи их в русскую деревню: здесь время остановилось, законы природы бессильны, а люди умудряются улыбаться даже тогда, когда вокруг осталась только крапива да воспоминания.
И они поехали дальше по заросшей дороге, а вслед им тихо скрипел журавель старого колодца, словно пытаясь рассказать ветру ещё одну историю о том, как здесь когда-то была жизнь.