IX, 1 Дворец

...Ворота с оглушительным грохотом обрушились, и войска ворвались в город.
— Командир! – позвала сверху Уна. Дэннер на ходу поглядел наверх. – Следуй за мной! Разговор есть.
Дэннер с трудом отделился от сражающихся и направил разгорячённого коня вслед за нырнувшей куда-то в паутину городских улиц демоницей. Уна снизилась и шагала впереди. Сердце всё ещё бешено колотилось, но азарт битвы уже схлынул, оставляя лёгкую приятную эйфорию, как после бурного полового акта. Рубаха пропиталась потом, и теперь сделалось холодно. Копыта звонко цокали по брусчатке. Где-то на задворках сознания зазвенел тревожный колокольчик.
Улица привела в тупик, каких много в старой части города – каменный забор, узенькая стиснутая с трёх сторон – домами по бокам, забором в середине – даже не вымощенная площадка, живописные горы мусора и слегка примороженная вонь помоев. Колокольчик зазвенел настойчивей и громче.
Демоница остановилась и обернулась.
— Иди сюда, Дэннер, – с улыбкой позвала она. – Мы с тобой просто герои, а?
Что-то насторожило. В этой, будто бы хищной, улыбке, в движениях, во взгляде жёлтых глаз. Как-то резко пришло осознание.
Перед ним был кто угодно – но только не Уна. С самого начала это была не она, но он был слишком занят Путником для того, чтобы приглядеться получше. Он всё ещё слышал отдалённый шум битвы, но здесь было тихо. На сдавленном домами кусочке неба над головой обозначились первые звёздочки. Стремительно темнело, а с приходом ночи снижалась и температура воздуха, но после драки Дэннер не чувствовал холода. Хотя дыхание замерзало облачками пара. Демоница очень знакомо улыбалась.
— Давно не виделись, правда, Дэннер? – ласково произнесла она. – Как же это ты меня не узнал? – Губы приоткрылись, из-за них змеёй вынырнул синий, раздвоенный, змеиный язык, облизывая красную чешую на лице. Дэннер узнал очень знакомые треугольные зубы в три ряда. Медленно потянул из ножен меч.
— Ты ведь обещал меня убить, – напомнила демоница – и вдруг мягко прянула на четыре конечности, опираясь руками о мёрзлую массу отходов. – Ты должен держать слово! Ну, давай поиграем с тобой, согласен?
Командир усмехнулся.
— А ты любезно предоставляешь мне выбор?
Демоница мелодично расхохоталась.
— Ах, как приятно общаться с человеком, имеющим чувство юмора! Молодец, командир!
Прыжок был молниеносным. Дэннер рефлекторно вскинул руку, защищаясь от нацелившихся в лицо когтей, но демоница в последнее мгновение неведомым образом изменила траекторию полёта, мягко прянув в сторону и пружинисто приземлившись. Язык снова пробежал по пухлым губам Уны.
— Ай, молодец, командир! Ещё немного... – в голосе зазвучало карикатурное отчаяние, – и ты бы отхватил мне голову! Вот так! – Неуловимым движением она взвилась, полосуя собственную шею о клинок в руке Дэннера – и голова откатилась. Крови не было. Стукнувшись о груду мусора, голова замерла. На ней обозначились коротко стриженные рыжие кудряшки. Дэннер узнал посиневшее, искажённое в агонии, лицо Эндры. Тело неловко ползало кругами, шатаясь и шаря руками по земле.
— Ай-ай-ай, – подмигнула зелёным глазом эльфки голова, – я от тебя просто теряю голову, полуэльф! Можно, я выйду за тебя замуж?
Дэннер сверкнул глазами, тронул коня и мстительно заставил его отшвырнуть голову через забор. Через некоторое время сквозь лёд под телом просочилась липкая белая масса. Она взвилась в воздух и, против всех законов физики и анатомии, слилась с шеей, мягкой податливой глиной вылеплляя новый образ. Дэннер вздрогнул и побледнел.
— Забери меня отсюда! – взмолилась Ласточка, заливаясь слезами и цепляясь за шею коня. – Родной! Я не хочу больше быть имперкой! Я раскаялась!
— Прекрати! – не выдержал Дэннер, отшвыривая перевёртыша ударом ноги. – Это уже чересчур.
— Любовь, любовь... – томно вздохнула размазанная по стене липкая белая масса и подмигнула торчащим из неё уцелевшим глазом, снова превращаясь в Ласточку. – Ты же не убьёшь меня, а, Дэннер? Не убьёшь свою жену?..
— Как раз тебя-то я и убью в первую очередь, – сообщил Дэннер, резко прошивая пышную грудь мечом. – Благодарю за разрядку. Ладно, поиграли – и будет. Что тебе от меня нужно, позволь расширить кругозор?
— Хочешь умереть от руки любимой женщины? – доверительно поинтересовалась лже-Ласточка, извлекая откуда-то внушительных размеров нож. – Нет? И правильно. Умирать тебе, пока что, рановато.
Дэннер не защищался, по той простой причине, что прекрасно осознавал бессмысленность затеи. Перевёртыш передвигался с нечеловеческой скоростью. Не успев заметить, когда он оказался за спиной, Дэннер почувствовал мягкие женские пальцы, почти ласково сдавившие виски. И сознание затопила вязкая темнота. 

Очнулся он в камере. Голова болела вполне терпимо, всё же, его лишили сознания гуманно, без ударов. Дэннер приподнялся, мысленно обозвал себя идиотом и прислушался к своим ощущениям. Под ладонями шершавились камни, в камере было темно и очень холодно. Тихо. По полу шустро прошмыгнула крыса. Дэннер снова обозвал себя идиотом и машинально обхватил себя за плечи бесполезным жестом, отчего-то кажущимся способным спасти от холода.
— Есть тут кто-нибудь? – позвал он. Никого не было. Командир поднялся и наощупь подошёл к двери. Провёл по ней руками, стараясь угадать материал. Обшитый сталью дуб. Дэннер постучал в дверь. – Эй, торжественный приём с цветами намечается, или что? Куда все тюремщики подевались?
За дверью послышались отдаляющиеся шаги. Дэннер уселся на ступеньку. Через некоторое время шаги приблизились, в утроенном количестве. Звякнул замок – и дверь со скрежетом несмазанных петель медленно растворилась. За ней стояли трое с оружием. Один – высокий и кажущийся немного неказистым, держал факел в высоко поднятой руке. Дэннер знал, что ощущение неказистости обманчиво. Солдаты помялись.
— Давай, значит, руки, – не очень уверенно сказал один. Видимо, пленника они побаивались. Может, были наслышаны о его боевых навыках. Или просто никак не могли взять в голову, что перед ними легендарный вождь народного восстания. Дэннер хмыкнул, протягивая руки.
— А раньше связать не могли?
Имперцы растерялись окончательно. Но руки всё же связали.
— Не было приказа...
— Система, – ехидно произнёс Дэннер. Оружие у него, разумеется, отобрали.
— Ну... – протянул один из конвоиров. Они направились по коридору. Глаза успели привыкнуть к свету, и Дэннер разглядывал обстановку, на всякий случай, запоминая расположение комнат и лестниц и стараясь представить общую планировку здания. Разумеется, тюрьма. А все тюрьмы одинаковы, ибо имеют сугубо практическое назначение и построены с учетом этого самого назначения, разработанного единожды на все времена. Вышли в морозную синюю ночь, пересекли двор, направляясь к вычурному высокому зданию. Дэннер узнал дворец. Вечер – значит, без сознания он пробыл недолго, судя по расположению луны, от силы, полчаса.
Перед дверями тронного зала к конвоирам присоединились ещё трое. Кажется, Дэннера боялись сильно. До тронного зала вела длинная, украшенная барельефами, фресками и затейливой резьбой анфилада, каждая комната в которой щеголяла собственным архитектурным стилем, в которых Дэннер совершенно не разбирался, но невольно разглядывал талантливо выполненные сцены охоты, сражений и пиров, портреты на стенах, изщящные капители полуколонн. Дворец был интересен – но отчего-то не был красив. Всё это пёстрое, многообразное искусство дышало холодной пустотой. В нём не было жизни. В самой маленькой глиняной птичке-свистульке у деревенского малыша её было больше, чем во всём этом великолепии.
Двери тронного зала – большие, настоящие ворота, оказались распахнуты, и Дэннер отметил, что странно это. Ведь идёт штурм… почему не защищают императрицу?..
— Ваше величество, – учтиво поклонился идущий впереди конвоир, который по дороге в коридорах тюрьмы нёс факел. Императрица побледнела, но всё же улыбнулась. – Командир Армии Народного Восстания, Дэннер Менестрель из Семиречья.
— Вижу, – отчего-то дрогнувшим голосом отозвалась Айрин Элизабет – глава Империи Златого Солнца и первый враг народа по совместительству. – Приветствую тебя, Дэннер.
— Чтоб тебе водкой захлебнуться, – живо отозвался Дэннер, гордо распрямляясь. Зелёные глаза насмешливо сверкнули, оставляя глубоко на дне холодную ненависть. Незачем показывать очевидное. – Как тут у вас дела?
— На колени, – подсказал один из солдат. Дэннер издевательски усмехнулся.
— Ни за что, – холодно отчеканил он. – Ни за что и никогда.
— Быстро! – рявкнул солдат, ударом в бок заставляя его пошатнуться. Императрица судорожно вцепилась в подлокотники трона. Лицо у неё отчего-то застыло, словно бледная маска.
— Ни за что и никогда.
Солдаты начали нервничать. В случае чего, могло основательно достаться от вспыльчивой императрицы и им.
— Дрянь, – прошипел тот, что оказался справа, с разворота награждая Дэннера ударом в грудную клетку, затем ещё двумя – в нос и в печень. Командир согнулся – но удержался на ногах. Ненависть в зелёных глазах обжигала, вызывая какое-то паническое оцепенение.
— Тебе придётся для этого меня убить.
— На колени, мать твою!
— Стойте! – неожиданно вскрикнула императрица. Дэннер и солдаты изумлённо на неё воззрились. – Ничего у вас так не получится... Приказами вы ничего не добьётесь. Я его хорошо знаю – никто не может ему приказывать... Дэннер, подойди сюда.
— Иди к Бездну.
— Да как ты... – Тут уж удары посыпались градом – били от души.
— Довольно! – велела Айрин, распрямляясь. – Прекратите...
— Это что-то новенькое, – подал голос доселе молчавший советник. – Разве сила правителя не в умении подчинять?
— Сила правителя, – назидательно произнесла Императрица, – в умении отыскать подход к каждому человеку, а не грести всех под одну гребёнку.
Дэннер тем временем упрямо сцепил зубы и поднялся. Кровь из разбитого носа залила ворот рубахи, но он улыбался.
— Браво, Айрин. Какая сообразительность! Как ты смотришь на то, чтобы записаться в философы? Перед смертью.
— Ты смеешь угрожать её вели...
— Довольно, я же сказала!
Голос эхом отразился под сводами высокого расписного потолка – и повисла пауза. И тут двери распахнулись.
В зал, стуча по плитам окованными сапогами, вошёл офицер в воронёном доспехе. Дэннер и его конвоиры посторонились, а Императрица выжидательно уставилась на новоприбывшего. Тот опустился на колено, махнув краем плаща по идеально чистому полу, оставляя кровавый след. Затем выговорил с заметным трудом:
— Повстанцы убрались из города, Ваше Величество. Их атака не увенчалась успехом и в этот раз.
Дэннер в лице не изменился, однако его правая рука будто сама собой, медленно сжалась в кулак.
— Благодарю вас. Так, – устало распорядилась Императрица, – верните военнопленного в камеру. В человеческие условия. Он мне необходим живой и, желательно, здоровый.
— Мне даже интересно, зачем, – ехидно ввернул Дэннер. – Боюсь, что придётся тебя разочаровать – здоровым меня уж точно не назовёшь. Живым тоже. Это я тебе снюсь.
— Топай, давай, – недовольно буркнул один из конвоиров. 
 
Рональдо Штейн был счастлив.
С той поры, как его назначили маршалом Империи, минуло десять лет, и за весь этот солидный срок бедняге не посчастливилось разбить ни единого, мало-мальски приличного войска. Военачальники помладше рангом могли проявить себя в карательных рейдах, подавлении повсеместных бунтов, и прочих мелких стычках, тем самым добывая себе боевую славу. А вот Рональдо был вынужден коротать дни в виде штабной крысы, и, помилуй, Эшт, как же он ненавидел и презирал себя за это!
А когда пришли вести о неучтённом военном обозе, количеством в полтысячи человек, движущемся к столице, в голове маршала зазвенел настойчивый тревожный колокольчик.
— Кто командует? – с напускной ленивостью уточнил он у посла – главы Десницы. Как его там?.. Горислав. Глэссир… А, точно, Гесилдор. Гесилдор стоял, вожделенно косясь на кресло, и тяжело, с хрипом и присвистом, дышал, прижимая к бедру тяжёлый шлем.
— Вот, написано…
— Меня не интересует, – перебил Штейн, – что здесь написано. Вы не поняли вопроса. Я спрашиваю: кто ведёт этот змиев обоз?
Артур облизнул пересохшие губы. Соображал он неплохо.
— Информация не проверена, однако…
Взгляд чёрных глаз Рональдо упёрся в него. Казалось, он прожигал насквозь.
— …однако в народе говорят… – голос, все-таки сорвался, – Дэннер… господин маршал… Дэннер Менестрель из Семиречья.
Штейн задумчиво откинулся на спинку кресла, прижав палец к подбородку и не глядя на Артура.
— Ступайте.
— А с обозом что делать?
— Наблюдайте. Пусть идёт.
Обозы множились. Всё больше их стягивалось к Тир-Катароту – больших и поменьше, отрядов и одиночек. Люди появлялись и тут же растворялись в толпе, в тёмной паутине столичных улочек, в скалах и перелесках. Рональдо ждал.
Неучтённый обоз свернул к западу, обходя города и сёла, кружа и увеличиваясь в размерах. Штейн бережно собирал в шкатулку письма и доносы и отправлял разведчиков.
Против Магистра и его чародейского ордена у простонародья не было ни единого шанса, что бы там про этого Дэннера ни болтали.
Участились случаи нападения разбойников на территории Мантии. Рональдо ждал.
И вот, наконец, дождался. Наконец-то Эшт даровал ему шанс себя проявить.
Стоя на стене, он глядел, как повстанцы прорвали оборону, как кровавая бойня переместилась на городские улицы. Впускать врага в город не входило в его планы, однако чернь оказалась удивительно упрямой. Повстанцы дрались остервенело и яростно, казалось, будто они вовсе не чувствовали боли от ран, не предвидели скорого поражения.
Пора, решил маршал и отдал приказ.
И на город, сшибая и своих, и чужих, посыпались огненные шары.

Уна ещё успела в блестящей по исполнению бочке увернуться от появившейся будто из ниоткуда шаровой молнии, но таковые внезапно посыпались со всех сторон, не давая опомниться, словно яблоки с ветки, которую сильно тряхнули озорные мальчишки. Они возникали в воздухе и тут же врезались в гущу битвы, взрываясь, разрывая людей на куски и оставляя за собой длинные шеренги пламени, оно с одинаковой легкостью пожирало и плоть, и древесину, и даже сталь. Битва на несколько мгновений прекратилась, враги замерли, растерявшись, затем раздалось несколько одиночных взрывов. И началась паника.
Уну едва не затоптали конники. Огонь не мог причинить вреда демонице, а вот копыта перепуганных лошадей, панически молотящие в воздухе – очень даже. Рядом свалился всадник, следом за ним рухнула полыхающая что твой факел лошадь, принялась кататься, хрипя от боли и давя хозяина, брызнула кровь, окатив Уне лицо, смешиваясь с грязным снегом и помоями.
— Командир! – позвала демоница, пытаясь вывернуться, но оставалось только прижиматься к земле, надеясь, что не заденут – в невообразимой давке невозможно было даже приподнять голову. Краем глаза Уна заметила командирского коня, свернувшего в переулок, затем упала ещё одна лошадь, и демоница поспешно вжалась в кровавый снег. А когда подняла голову – командира уже нигде не было видно. Кто-то скомандовал отступление, мимо простучали чьи-то сапоги, улица стремительно опустела, и демоница осталась наедине с умирающей лошадью. Вероятно, её тоже приняли за мёртвую, и потому не взяли с собой. А может, просто не заметили в панике.
Откуда ни возьмись, вслед за взрывчатыми шарами по земле пополз зелёный туман, струясь и заползая в ноздри. Неосторожно вдохнув, Уна ощутила, как тело
перестаёт ей подчиняться, и потеряла сознание.
 
Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель скользнула женская фигурка в облегающем военном мундире и сапогах. Лицо и руки женщины озаряла свечка, упрятанная в стеклянную колбу с металлическим днищем и ручкой – фонарик.
— Какие гости, – насмешливо произнес Дэннер. – Я польщён. Простите, что встречаю вас в неподобающем виде, леди, но я, к моему глубочайшему сожалению, не имею возможности привести себя в порядок – руки скованы. Жаль, правда?
Императрица остановилась в нескольких шагах, обеими руками вцепившись в фонарь, и руки и губы у неё ощутимо дрожали. Она смотрела ему в глаза очень знакомым взглядом, с таким лицом, будто в нём воплотилось единственное спасение от чего-то невыносимо мучительного. И ещё в больших карих глазах явственно читался страх.
— Ты... ты меня не узнаёшь? – сдавленно прошептала она.
— Лучше бы я тебя не узнал.
Она вздрогнула, будто её ударили. Затем нерешительно улыбнулась.
— Ах, да... медальон. – Стянула через голову цепочку. Дэннер распахнул глаза.
— Ты?!
— Я, – опустив голову, сказала Ласточка. Это был не перевёртыш. Он чувствовал родное тепло любимого человека, чувствовал с той силой, что сейчас рвала душу на части. Отвернулся. Голос прозвучал резко и повелительно.
— Мне не о чем разговаривать с предателями. Уходи.
Ласточка всхлипнула, вскидывая голову. Глаза её переполнились слезами.
— Дэннер, я...
— Уходи! – Боль взвилась в груди обжигающей удушливой волной, не давая дышать – а голос привычно подчинился. Дэннер, задыхаясь, вцепился в цепь, приковывающую его к холодной гранитной стене, до крови закусывая губы. Хотелось заорать во всю силу лёгких, хотелось биться об стену, хотелось умереть и никогда больше не рождаться, ничего не чувствовать, ничего не знать. Ласточка разрыдалась в голос, опустившись на пол
— Я не предавала! – выдохнула она. – Не предавала! Я пытаюсь как лучше... как лучше... послушай меня, пожалуйста... Дэннер...
— Нечего слушать! – сдавленно прошипел он, голос сорвался на крик. – Нечего! Что ты можешь мне сказать?! Уходи, Змий бы тебя побрал! Ты издеваешься, что ли?!
— Нет! – Ласточка из последних сил сражалась с безумным желанием броситься к нему, обнять, прижаться к груди. Ведь оттолкнёт. Не будь цепи – он бы вообще придушил её вот этими вот руками, за всё – и за предательство, и за недолгое пребывание на троне, и за товарищей, и за то, что пришлось пережить лично ему. Слова вдруг отказались подчиняться, и Крылатая, вместо того, чтобы сказать то, что хотела сказать, объяснить всё, как-то бессвязно и беспомощно зашептала, не пытаясь вытирать слёзы. – Я не могу больше, Дэннер, мне страшно... это... это ужасно тяжело, я должна каждый день убивать наших, чтобы себя не выдать – а я не могу! Не могу! Меня уже подозревают... а они... я не могу без тебя... я тебя только во сне вижу... а они... они... всемером на одну... не могу больше... не могу... я знаю, что ты меня теперь ненавидишь... лучше убей меня, Дэннер... я больше этого не вынесу... пожалуйста...
— Может, ты меня убьёшь? – Он поднял голову. – У тебя это лучше получится.
Ласточка умолкла, резко прижала ладонь к лицу, будто желая запечатать себе рот. И вдруг протянула ему медальон на цепочке, тот самый, который сняла минуту назад.
— Вот, возьми. Тебе надо выбираться отсюда... Я знаю, ты мне больше не веришь... Только не надо меня ненавидеть! Лучше... – Тут голос упал с крика на едва различимый шёпот. – Лучше убей меня...
Дэннер разглядывал медальон, но не видел его. Не видел за её памятью. Когда он создал телепатическую связь, как и зачем – он и сам не знал. Вероятно, Дар под действием сильных эмоций вырвался из-под контроля. Должно же было хоть что-то вырваться из-под контроля, раз уж он сдерживал собственные руки и собственный голос.
Перед глазами привычно перелистывались страницы памяти. Арест, камера, ночь с пьяными солдатами, разговор с Императрицей. Вот она протягивает оружие, вот взлетает рука, вот клинок, в последний момент изменив траекторию движения, тяжёлым навершием опускается на голову Императрице, вот растерянно хлопает глазами рыжий Артур, вот Ласточка распрямляется, глядя на медальон в своей руке. А на полу раскинулись чёрным покрывалом гибкие крылья, изогнулся зазубренный хвост. Магистр, похожий на грифа с Рэдгаром Рафаэлем в образе ворона на плече – интересно, а этот-то что здесь забыл?.. – диктует слова телепатического послания. Казнь ста с лишним человек.
Тут уж Дэннер тряхнул головой, возвращаясь в реальный мир. Она сидела неподалёку от него, всё ещё машинально сжимая медальон, и по-прежнему просила её выслушать. Хрупкая, беспомощная, родная. Самая лучшая на всём свете...
— Ласточка... – выдохнул он. Слов не осталось.
Да что же это... Как же она держалась всё это время? Маленькая, отважная, упрямая, верная до конца Ласточка. А он... страшно представить, что он о ней думал. Мучительно стыдно вспомнить, как отрёкся от неё, когда она старалась изо всех сил, рискуя каждую секунду, переступая через собственный страх и свою вечную нерешительность, помогая общему делу. Предательницей назвал! Кто ещё из них после этого предатель. Разве есть хуже предательство, чем с такой лёгкостью несправедливо предъявить столь серьёзное обвинение? Предательство товарищей, предательство Родины. Хотелось сдохнуть.
Чего-чего – а вот Ласточки Аретейни вынести не могла. Сорвалась с места и бросилась ему на шею, задыхаясь от слёз и щемящей теплоты в сердце. Ну и пусть он её сейчас убьёт. Лучше умереть, чем и дальше осознавать, что он её ненавидит!
Дэннер судорожно вздохнул, прижимая её к груди. Сердце забилось неровно и часто, горло перехватило, и не хватало воздуха. Родная, тёплая, маленькая и хрупкая – Ласточка дрожала в его руках, крепко прижимаясь к нему и перебирая холодными пальцами его волосы, а тепло между ними – где-то внутри, одно на двоих – эта незримая связь, заставляющая жить – сделалась прежней.
— Родная... прошептал он, – жизнь моя, свет мой... какой же я идиот... прости меня...
Ласточка подняла на него глаза.
— Ты... ты правда меня прощаешь?
— Что? – удивился командир. – Мне не за что тебя прощать! Ласточка...
— Я... так ты меня не презираешь?
Он уткнулся ей в волосы, жадно, взахлёб вдыхая такой родной запах.
— Да за что же... я люблю тебя, всем сердцем люблю. Прошу тебя, прости...
— Не за что, – сдавленно прошептала Ласточка, целуя его руки. – Не за что тебя прощать... Разве ты виноват, что разучился верить? Что тебя отучили верить...
Тепло внутри заполнило всё существо, казалось, вот-вот разорвётся сердце. А Ласточка плакала, целовала его и судорожно гладила тёмно-медные волосы, никак не могла наглядеться на них, и всё любовалась этими волосами, потому что лицо он спрятал у неё на плече.
— Я тебя никому не отдам... – шёпотом повторял Дэннер. – Я больше никогда не оставлю тебя одну... больше не позволю тебе плакать... никогда... – Он крепко, но бережно прижимал её к груди, и всё просил прощения, чувствуя сквозь тонкий лён рубахи, как бьётся её сердце.
— Я люблю тебя, – прошептала Ласточка. – Я так ждала тебя... но теперь всё хорошо, потому что ты пришёл ко мне. Я знала, что ты придёшь. Как тогда, помнишь, у Хорлонда? Я тогда тоже знала, что ты придёшь, и думала всё время о тебе, и мне было легче переносить пытки... Там была одна такая пытка, где было темно, и много воды и камней, и кто-то пытался схватить холодными такими пальцами и утянуть под воду. А я представляла просто твоё лицо, твой голос, ловила изо всех сил образ в сознании – и они отступали, и я становилась сильнее и могла их победить... Дэннер... родной мой, единственный... как же хорошо... теперь всё будет хорошо – потому что мы вместе...
Дэннер поднял голову от её плеча.
— Тогда не плачь больше, пожалуйста, – тихо попросил он. – Я этого не выдержу. – Ласково коснулся её щеки, бережно отводя за плечо прядь волос. – Ну, чего ты всё ещё плачешь, ласточка?
Она улыбнулась, глядя на него.
— Очень просто, любимый. Я счастлива.
Он тряхнул головой и улыбнулся в ответ.
— Разве от счастья плачут?
— Да. От счастья разрешаешь?
— Разрешаю, – прошептал он, осторожно и нежно отыскивая её губы.
Как же ему её не хватало… Сейчас он и представить не мог, как это он столько времени считал её предательницей, жил без неё.
— Обними крепче… – попросила Ласточка, прижимаясь к мужу.
Она тоже не представляла, как это она справлялась без него. А теперь всё разом встало на свои места.
— А тебе не пора? прошептал Дэннер, всё ещё прижимая к груди свою Ласточку, и боясь отпустить. Вдруг исчезнет? Вдруг окажется, что это просто сон, а на деле она давно предала и умерла? От этой мысли становилось невыносимо. И он не решался разжать руки, да и сама Ласточка прижималась к нему так, будто изо всех сил старалась слиться с ним воедино – чтобы уже никогда больше не расставаться. Она даже дышала осторожно. Разум заполнило невыразимое облегчение – вместе. Наконец-то, вместе...
— Пора. Но я не могу уйти. – Ласточка вскинула голову, тревожно заглядывая в глаза. Затем судорожно вздохнула и стиснула зубы. – Тебе надо выбираться отсюда, Дэннер. Возьми вот эту медальку, она способна менять внешность. Для всех ты будешь императрицей Линнардин. Тебя не остановят. – Слёзы всё же предательски побежали по щекам – как же так, он снова уйдёт! Но она улыбнулась ему сквозь слёзы. – Ступай... пока я ещё не стала тебя удерживать. Я ведь не вынесу. Пока ещё держусь... давай, скорее.
Дэннер медленно отстранился, глядя ей в глаза. Взял за плечи и основательно встряхнул.
— Рехнулась? – спокойно произнес он. – Ты думаешь, что мне предлагаешь? А о себе ты, разумеется, не подумала. Ну да ничего, зато я о тебе подумал.
Ласточка смутилась. Затем снова улыбнулась.
— Ничего, я уж как-нибудь не пропаду.
Дэннер усмехнулся.
— Я не уйду.
Ласточка глубоко вздохнула.
— Слушай, родной...
— Слушай, родная, заткнись, а. И больше никогда не вздумай мне подобное предлагать. Я и без того уже виноват перед тобой, и очень сильно. Довольно с меня. Ласточка... – Он резко подался вперёд и обхватил её за плечи, уткнувшись ей в плечо. – Я ведь уже обещал больше никогда не оставлять тебя одну. Помнишь?..
— Ты нужен им, – полуслышно прошептала Ласточка.
— А ты нужна мне. Если я тебя здесь оставлю – ты долго не проживёшь. А вместе мы уж что-нибудь придумаем.
Они так и сидели, обнявшись, практически в полной темноте, и всё никак не могли отпустить друг друга. Свечка догорала в фонарике, и фитиль почти тонул в расплавленном воске. Молчали, как-то подсознательно опасаясь неосторожным словом, вздохом, движением, разрушить волшебный сон. Прошло очень много времени прежде, чем Ласточка осторожно заговорила.
— Я люблю тебя, – в который раз повторила она, и собственный голос показался неожиданно резким и громким. Но Дэннеру он представился прекраснейшей в мире музыкой. Ласточка перебирала его волосы. – Знаешь, я постоянно думала о тебе, и именно это помогло мне не сломаться. Было очень страшно... Ты мне веришь?
— Верю. – Слова ножом резанули по сердцу. Долго ли теперь она будет сомневаться в его доверии?.. Крылатая уютно завозилась в его руках.
— Ну вот, – продолжала она. – Я много общалась с императрицей, и догадалась о назначении медальона. Тогда же мне пришла в голову мысль, как всё разрулить без войны. Прикинуться ею и вместо неё вести государственные дела. Уже по-своему. Но всё оказалось не так-то просто. Понимаешь, она создала империю – но теперь, когда она практически завоевала победу, эта империя ей больше не принадлежит. Магистр со своим Капитулом уводит власть у неё из-под носа. Она оказалась в ловушке. Она убила Иллиордена... Он был хороший человек, он считал, что она зашла слишком далеко, и хотел помочь мне бежать, но она его убила. Идеалист... наивный идеалист. Он до последнего не хотел видеть, во что превратили его идею, отказывался верить. А когда поверил – было уже поздно. Он стал ей больше не нужен. Мне его жалко... ведь он действительно хотел как лучше для всех, и не смог помешать заговору, который плели у него за спиной. На него валили все зверства, учиняемые этими заговорщиками и императрицей. Только императрица – никакая не императрица. Дэннер, ты знаешь, это она за нами следила. Она и есть та леталка с хвостом...
Тихий голос Ласточки ласкал слух, не вспарывая, а как бы украшая собой вязкую тёмную тишину тюремной камеры, от него становилось теплее и светлее, и Дэннеру не так уж важны были слова. Информация фиксировалась в памяти – но сейчас он не придавал ей значения. Потом. Сейчас он просто слушал её голос, которого так не хватало всё это время, без которого было пусто и холодно. Теперь этот голос снова был с ним, и ему было просто хорошо рядом с Ласточкой.
Она замолчала. Повернувшись, потянулась к его губам.
— Не уходи... Не уйдёшь?
— Не уйду, – заверил он, отвечая на поцелуи. На этот раз у него выходило как-то очень бережно и нежно, он словно боялся обидеть её или напугать. Ведь после того, как он от неё отрёкся, она только-только к нему вернулась, и счастье снова казалось хрупким, словно звонкий хрустальный стаканчик. Он притянул её к себе, лаская губами ее шею, и Ласточка тихонько вскрикнула с трепетом участившегося дыхания.
— Ты здесь... – прошептала она, подавшись навстречу его поцелуям, и снова отчего-то из глаз хлынули слёзы – наверное, от этой щемящей, невыразимой нежности, нежности, в которой растворялось желание. – Ты со мной... любимый... как же я счастлива, что ты мне снова веришь...
— Прости... – Он осторожно расстёгивал форменную куртку на ней, освобождая дорогу своим рукам, осторожно и бережно ласкающим теплую мягкую родную Ласточку. – Куда же я от тебя денусь, ласточка... Я же люблю тебя... что бы я там ни говорил... всё равно люблю тебя...
— Скажи еще раз...
— Я люблю тебя...
В дверь резко постучали. Ласточка аж подпрыгнула от неожиданности и схватилась за сердце. Дэннер оперативно надел на неё медальон – он не растерялся. Снаружи донёсся неуверенный голос.
— Ваше Величество, простите за беспокойство, у вас там всё в порядке?..
Ласточка резко выдохнула и сверкнула глазами.
— Да всё у нас хорошо, – рявкнула она, подражая низкому хрипловатому голосу императрицы, – не считая того, что ты мешаешь!
— О... – смущённо вскрикнул солдат. – Простите...
Дэннер грозно прищурился. Затем вдруг рассмеялся. Ласточка поглядела на него – и тоже залилась смехом.
Смеялись долго, искренне, до слёз – на пару, приводя в легкий ступор охрану по ту сторону дверей. А когда отсмеялись, то оказалось, что напряжение между ними исчезло, рассеялось, будто бы его никогда и не было, будто бы они никогда не расставались.
— Чёрт побери... – проговорил Дэннер, вытирая выступившие от смеха слёзы тыльной стороной ладони и весело сверкая зелёными глазами. – Да что же о нас подумают... ох... Представить сложно!
— А я уже представила. – Ласточка улеглась ему на колени. – Ой...
— Ты чего?
— Стукнулась об наручник.
— Так сейчас его не будет. – Слова Истинной Речи прогремели резко и повелительно – и кандалы рассыпались в прах. Дэннер растёр освобождённые руки, восстанавливая кровообращение и улыбаясь. – Так лучше?
— Намного, – заверила Ласточка, бесцеремонно расстёгивая на нём ремень. – Чего? – глянула она на ошалевшего от столь неожиданной с её стороны смелости Дэннера. – Он тоже лишний.
— Точно, – фыркнул командир.
Ласточка прильнула к мужу, привычно поглаживая шрамы у него на груди. Он сидел, прижавшись губами к её волосам.
— Мы что-нибудь придумаем вместе, правда? – спросила Аретейни. – Знаешь… так хочется домой. К костру, к друзьям. Как они там все?
— Ты не замёрзнешь? – Дэннер накинул ей на плечи форменную куртку, впрочем, не переставая ласкать.
— Дэннер, ты чего? – насторожилась Ласточка, скорее чутьем уловив неестественность его реакции. – Что случилось?
— А что-то случилось? – в своей неизменной манере уточнил командир, заворачивая её в куртку. – А я и не знал.
Ласточка извернулась, заглядывая ему в глаза.
— Случилось, – не сдавалась она. – Ты врёшь неубедительно.
— Куда мне до тебя! – Дэннер перехватил её. – Но я очень стараюсь.
— Дэннер, в чём дело?
Он вздохнул.
— Эндру убили. Артемиса пока что, пытаются. Перевёртыш гуляет по лагерю, как у себя дома – а это значит, что Хорлонд вылез из Бездны и возможно, в ближайшее время снова захочет очень серьёзного разговора. Мерриган руководит отрядами Слепой Смерти. Эланденора ранил неизвестно кто. Хотя, я подозреваю перевёртыша. От Сиенна ни слуху, на духу, и в последний раз я его видел, когда имперцы вешали его команду, захватив несколько их кораблей, включая «Ящерицу». Всадник вернулся и впал в летаргию... Вроде, всё. Я удовлетворил твою жажду познаний?
Ласточка сидела неподвижно, прижавшись к нему и усваивая информацию. По мере усвоения выходило всё хуже и хуже.
— Зато город наш, – не очень уверенно сказала она. – А это почти победа... хотя... – Тут Ласточка сникла окончательно и замолкла.
— Это верно, – добил Дэннер. – Хотя.
— Всё равно… – не очень убедительно попыталась возразить Аретейни. – Мы же целую столицу почти захватили… и вообще…
— Не реви, – сказал Дэннер.
Аретейни яростно вытерла слёзы рукавом.
— А что… вас ни на секунду оставить нельзя!
— Тебе надо идти, – всё же напомнил Дэннер, целуя жену в макушку. – Ступай, ласточка.
— Не пойду. А ты?
Он улыбнулся.
— А мне и тут неплохо. Не беспокойся за меня.
— А если они тебя повесят?
— Не повесят. В любом случае, я для них слишком важен, чтобы вот так вот, легко принимать решение о моей смерти. Они непременно соберут совет и пригласят тебя.
Ласточка призадумалась.
— Стало быть, я смогу тебя отсюда вытащить?
— Вытащить – не сможешь, – не удержался от улыбки Дэннер. – Но что-нибудь придумать можно. Да, а где настоящая-то императрица?
— Айрин? – Ласточка уселась обратно, прижавшись к нему и неуютно поёжившись от всей этой ситуации с императрицей. – Не знаю. Наверное, умерла давно. И вообще, мне всё это не нравится. Чертовщина какая-то...
— Чертовщина, – согласился Дэннер. – Но мы всё равно справимся.
— Правда?
— Во всяком случае, постараемся, – пообещал командир. – Ну, иди… Дай только обниму в последний раз… Ласточка! За что же уши?!
— Потому что не в последний раз, а ещё раз перед уходом, – назидательно произнесла Аретейни. – В последний… ишь, чего!
Дэннер не выдержал и улыбнулся, протягивая ей медальон. Ласточка вздохнула и надела его.
Аретейни помахала рукой от двери. Дэннер разглядывал образ, скорее всего, давно погибшего человека, и это было странно, что человека давно нет, и это тело давным-давно сгнило – а он видит его перед собой наяву, настолько же ясно, насколько только что видел Ласточку. И Ласточку сложно было осознать под личиной давно погибшего человека.
— Спокойной ночи, – попрощался он. Ему не хотелось видеть любимую с лицом врага.
— Спокойной ночи, – просто сказала Ласточка. И было странно, что это произнесено устами императрицы. – Я ещё вернусь.
Дверь затворилась, и Дэннер остался один.
Уснуть так и не удавалось. И дело было не в холоде, просто всё ещё бешено колотилось сердце. Дэннер был уверен, что и Ласточка не спит тоже. И по той же причине. Поэтому просто устроился у стены, обхватив руками колени, и принялся рисовать для неё мыслеобразы. Отправлял ей воспоминания о жизни в обозе, ценные минутки уединения, в подробностях передал их свадьбу. Он знал, что ей это будет приятно. Дальше уже принялся фантазировать на тему, как всё будет, когда кончится война. И пусть он сам не верил в то, что они доживут до окончания войны – всё равно представлял и возвращение домой, и кружево берёз у реки, и поросшую тяжёлыми золотыми колосьями скатерть целины, и их общий дом, и повзрослевшего Ратибора, и Эндру с лютней на низко протянувшейся ветке яблони... Представлял – и знал, что всего этого никогда, скорее всего, не будет. Но чувствовал восторг и благодарность любимой, и почти верилось в реальность образов, и легче становилось на сердце, и тёмная холодная тюремная камера казалась уютной. Он чувствовал, что его Ласточка рядом, и мысленно держал её за руку, покуда она не уснула. Тогда и он свернулся калачиком на холодном каменном полу.
 
Ласточка шагала по тёмным предутренним коридорам, и было очень тяжело сохранить надменный образ. Особенно перед охраной у камеры Дэннера, члены которой смотрели на неё такими глазами, что стеснительной Ласточке впору было провалиться под каменный пол. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди, и ей стоило огромных трудов не прижимать машинально его руками.
Всё же было страшно. Хотелось опрометью броситься назад, вернуться к нему – а вдруг, это снова был просто сон, и всё по-прежнему, и он считает её врагом, предательницей. Она только теперь осознала, насколько же ему было тяжело. Его ведь всю жизнь предавали, и он никому больше не верил. А когда долго не веришь, а затем отдаёшь кому-то всю душу разом... Она даже вздрогнула, ощутив, какую боль ему причинила. Разве он мог продолжать по-детски упрямо доверять – после всего, что ему пришлось пережить? Ну, разумеется, не мог. Русский академик со своими исследованиями рефлексов был тысячу раз прав – любое живое существо воспринимает мир так, как его приучают. А к чему могла приучить затянувшаяся война?..
А он, между тем, блестяще держался. И как ему только это удавалось?..
Ласточка вздохнула и решительно зашагала по коридору. Встречные стражники отдавали честь.
— А что прикажете делать с заключённым, ваше величество?
— Пока – ничего, – ответила «императрица». – Ничего без моего приказа.