13. Павел Суровой Красная река

  Жестокость партизанской войны: пепелища ущелья Черного Ключа

 Тропа, указанная старым партизаном Степаном Кузьмичом, петляла по отвесным склонам и мертвой, заброшенной тайге, куда не ступала нога человека с начала революции. Но стоило нашему передовому отряду преодолеть гребень и спуститься к окраинам лесного посёлка у ущелья Черного Ключа, как перед нашими глазами предстала вся жуткая, беспощадная изнанка партизанской войны на Урале.
Посёлок лежал в руинах. От деревянных изб остались лишь обугленные печные трубы, торчавшие из снега и грязи, как черные надгробия. Земля была усыпана гильзами, битой посудой и разбросанными детскими игрушками.
— Что здесь произошло, Кузьмич? — тихо спросил я, останавливая коня перед остовом сожженной школы.
Партизан помрачнел, сплюнул сквозь зубы и зло сжал револьвер в руке: — Каратели барона Унгерна и каппелевские разъезды здесь три дня назад хозяйничали. Искали связь с нашими отрядами. За то, что бабы партизанам хлеба вынесли, сожгли село вместе с жителями. Стариков и детей заперли в амбаре. А наши в ответ неделю назад их конный обоз перехватили — всех пленных белых казаков порубили в овраге до единого, без суда и следствия. Здесь пленных не берут, комиссар. Тут либо ты их, либо они тебя на куски разрежут.
Эта бесконечная, затягивающая воронка взаимной мести стирала последние остатки человечности. На Урале война давно превратилась в архаичное истребление, где каждый сожженный дом порождал новую кровь, а каждый труп требовал ответного удара, не оставляя надежды на пощаду.
 
 Пуля из тайги: хрупкость человеческой жизни

 Пройдя сожженный посёлок, наш сводный отряд ускорил шаг, стремясь выйти к железнодорожной насыпи до рассвета. Мы шли по узкой лесной дороге — впереди саперы во главе с поручиком Воронцовым, за ними наш штабной расчет и взвод красноармейского охранения.
Тишину утренней тайги нарушил сухой, резкий одиночный выстрел. Звук эхом отразился от каменных стен ущелья.
— Засада! В укрытие! — прокричал я, падая на мокрый мох и срывая с плеча карабин.
Но было поздно. Поручик Воронцов, шедший впереди с саперной вешкой в руках, внезапно взмахнул руками, выронил инструмент и тяжело рухнул лицом в папоротник.
Я подбежал к нему первым, перевернул на спину и попытался зажать рану. Пуля снайпера-белогвардейца, засевшего на вершине скалы, вошла точно под ребро, пробив грудную клетку. На белой гимнастерке Воронцова быстро расплывалось темное, липкое пятно крови. Бывший царский офицер, ставший моим надежным товарищем в этом аду, тяжело и хрипло дышал, изо рта у него шла розовая пена.
— Ну вот... и всё, Иван... — прошептал он едва слышно, с трудом разлепив побелевшие губы. — Кажется... мой личный фронт... закончен...
— Терпи, Воронцов! Санитара сюда, живо! — кричал я, прижимая ладонь к ране, чувствуя, как горячая кровь заливает пальцы, а жизнь человека уходит сквозь них с пугающей, хрупкой быстротой.
Через минуту всё было кончено. Воронцов затих, глядя стекленеющими глазами на кроны вековых сосен. Война в очередной раз доказала свою страшную простоту: одно мгновение, один скрытый в ветвях стрелок — и от человека остается лишь холодное тело в уральской грязи.
 
 Прорыв на оперативный простор: восточные склоны Урала

 Оставив группу прикрытия хоронить Воронцова под сенью тайги, наш отряд, движимый слепой яростью и приказом командования, прорвал тыловую оборону белых и на рассвете вырвался из теснины ущелий на оперативный простор.
Перед нашими глазами открылись бескрайние, залитые холодным утренним солнцем просторы восточных склонов Урала и зауральские степи, уходящие далеко на восток к Челябинску и Омску. Горные кручи остались позади. Внизу, в дымке предрассветного тумана, лежали стратегические железнодорожные узлы и открытая дорога для нашей кавалерии и бронепоездов.
Мы вышли на финишную прямую летнего наступления девятнадцатого года. Но победа эта давалась такой страшной ценой, омытая кровью товарищей и сожженными деревнями, что радости на лицах бойцов не было — лишь тяжелая, злая поступь людей, идущих сквозь этот исторический излом до самого конца.

Часть 5. Челябинский узел и партизанская стихия (Июль 1919 г.)
 
 Подход к Челябинску: крупная железнодорожная и стратегическая развязка

 Июльское солнце палило безжалостно, поднимая клубы серой степной пыли над колоннами нашей наступающей 5-й армии. После тяжелого преодоления Уральского хребта войска вышли на оперативный простор Зауралья. Впереди, раскинувшись среди плоской равнины, лежал Челябинск — гигантский железнодорожный узел, ворота в Сибирь и ключевая артерия, без которой белогвардейская армия Колчака не могла ни держаться, ни отступать.
Мы развернули временный полевой штаб в придорожной лесополосе. Карта перед нами пестрела красными стрелками и карандашными пометками.
— Товарищ военспец, разведка докладывает: белые стянули к Челябинску последние резервы, — докладывал молодой краснокомдив, вытирая рукавом вспотевший лоб. — У них там бронепоездная дивизия «Свободная Сибирь» и свежие батальоны каппелевцев. Укрепляют подходы по самое некуда.
Я оторвался от бинокля, в который разглядывал дымные силуэты городского вокзала на горизонте, и тяжело вздохнул: — Знаю, комдив. Колчак понимает: потеряет Челябинск — покатится до самого Байкала без остановки. Нам нужно прорвать их оборону с ходу, пока они не успели эвакуировать заводы и запасы.
— С ходу? — хрипло усмехнулся подошедший комиссар Ковалев, перезаряжая маузер. — С ходу тут не получится. Там сплошной железобетон и пулеметные гнезда в каменных складах. Готовь саперов, Суворов. Нам понадобятся взрывчатки больше, чем под Уфой.
  Ожесточенные бои за город: бронепоезда с обеих сторон сходятся в дуэли

 Штурм Челябинска начался на рассвете следующего дня с грандиозного грохота, от которого закладывало уши. Белые встретили нас не просто пехотным огнем — из депо на окраинах выползли два тяжелых бронепоезда белогвардейцев, изрыгая огонь из башенных орудий и поливая наши цепи свинцом из десятков пулеметов.
— Бронепоезда! Слева по путям! — прокричал связист, падая в пыль возле нашего окопа.
— Где наш артиллерийский дивизион?! — крикнул я, перекрикивая рев канонады. — Почему молчит бронепоезд «Пролетарий»?
— Идет наперерез, товарищ военный инженер! Идет на дуэль! — ответил боец, указывая рукой в сторону железнодорожной насыпи.
Наш красный бронепоезд «Пролетарий», окутанный клубами белого пара и черного угольного дыма, с грохотом вылетел из-за поворота кривой, сближаясь с броневиками белых. Началась страшная, ослепительная артиллерийская дуэль. Снаряды с визгом разрывались в воздухе, разметая шпалы, щебень и куски железа. Земля ходила ходуном, а воздух пах перегретым металлом, гарью и пороховой гарью.
— Огонь прямой наводкой по стрелкам у поворотного круга! — орал я в полевой телефон, пытаясь перекричать сплошной грохот боя. — Не давайте им отступить к депо!
 
 Взятие Челябинска: дымящиеся вокзалы и брошенные эшелоны белых
 
 К вечеру июля ожесточенный бой стих, перейдя в вялые перестрелки на восточных окраинах. Белые дрогнули и начали поспешное отступление на восток, бросая тяжелое вооружение и составы.
Мы вошли в Челябинск победным, но мрачным маршем. Город встретил нас зловещим зрелищем: центральный железнодорожный вокзал был наполовину разрушен бомбежкой, над путями поднимались густые черные столбы дыма от горящих цистерн с нефтью, а на запасных путях стояли десятки брошенных эшелонов.
Я шел вдоль длинной цепи брошенных товарных вагонов, заглядывая внутрь. Там валялись ящики с патронами, разбитая офицерская утварь, брошенные шинели и горы нераспакованной британской гуманитарной помощи.
— Смотри, Иван, сколько добра оставили, — подошел ко мне Ковалев, пихнув сапогом брошенный чемодан с царскими бумагами. — Теперь вся эта дорога — наша. До самого Омска путь свободен.
— Свободен... — горько усмехнулся я, вытирая сажа с лица. — Ценой каких жертв только, Ковалев. Посмотри вокруг: город пуст, обыватели заперлись по подвалам, а склады забиты кровью и железом. Разве это победа, о которой мы мечтали в тихих комнатах?
Ковалев посмотрел на меня жестко, без тени сочувствия: — Хватит рефлексировать, Суворов. Революция не в кружевных платочках ходит. Нам нужно разгребать этот тыл, пока сюда не хлынули новые банды. Иди в здание управления дороги, там чекисты уже опечатали архивы белой контрразведки. Нам нужно знать имена их агентов в тылу.
 
 Иван исследует брошенные архивы белогвардейской контрразведки

 Здание управления железнодорожной дороги в центре Челябинска чудом уцелело от пожаров. В просторном кабинете бывшего начальника дороги царил полный хаос: ящики столов были выдвинуты, бумаги валялись на паркете, а в углу догорал небольшой костер из секретных папок, которые не успели уничтожить отступающие офицеры.
Я вошел внутрь вместе с парой бойцов охраны, отбросил ногой обгоревший планшет и опустился на стул у массивного дубового стола. На столе лежала толстая кожаная папка с золотым тиснением: «Управление контрразведки при штабе главнокомандующего армиями Восточного фронта».
— Товарищ комиссар, здесь в сейфе еще целые стопки доносов и агентурных картотек нашли! — окликнул меня из соседней комнаты молодой чекист, с грохотом распахивая железную дверцу. — Все местные меньшевики, эсеры, сочувствующие большевикам и просто подозрительные лица! С фамилиями, адресами и пометками дознавателей!
Я взял в руки первую попавшуюся карточку. На пожелтевшем бланке аккуратным поч;;ком было выведено имя знакомого мне уфимского учителя, которого две недели назад увезли на тех самых десяти подводах в овраг. Ниже шла резолюция следователя белой контрразведки: «Подлежит изоляции за укрывательство красных агитаторов».
Я перевернул лист. Другая карточка. Третья. Сотни человеческих судеб, сломанных, перечеркнутых, пущенных под нож с обеих сторон этой страшной мясорубки.
— Принести всё это Дорману? — деловито спросил чекист, указывая на кипы папок. — Пусть Особый отдел сверяет списки для новой зачистки города.
Я медленно поднялся из-за стола, сжав в руке хрустящие листки бумаги, и посмотрел на бойца тяжелым, холодным взглядом.
— Нет, — тихо, но твердо произнес я. — Никакого Дормана. Эти архивы остаются здесь под моей личной охраной. Сначала я сам изучу каждый документ.
Боец удивленно моргнул, явно не понимая моего упрямства, но спорить со старшим комиссаром не осмелился. Я остался один в полутемном кабинете бывшей контрразведки, окруженный призраками чужих доносов и допросов, чувствуя, как границы между «нашими» и «врагами» в этой войне окончательно стираются, оставляя лишь зияющую пустоту человеческой трагедии.