Время дождей. Глава 11. Девять дней

До Санкт-Петербурга оставалось девять дней.
В другое время Артём едва ли придал бы этой цифре какое-то особенное значение. Для моряка девять суток перехода — почти ничего. Несколько смен вахт, несколько однообразных завтраков и ужинов, несколько рассветов, которые встречаешь на мостике, и столько же ночей, когда за широкими стёклами ходовой рубки нет ничего, кроме чёрной воды, редких огней встречных судов и собственного отражения. Потом где-то далеко впереди начинают появляться берега, меняется движение, всё чаще оживает УКВ, появляется лоцман и привычная морская жизнь постепенно уступает место портовой суете.
Но теперь эти девять дней воспринимались иначе.
Артём стоял у иллюминатора мостика и уже который раз мысленно отсчитывал их, словно не приближался к родному городу, а двигался навстречу чему-то, к чему совершенно не был готов. «Балтийская надежда» уверенно шла на север, оставляя за кормой Африку. Тёплый воздух постепенно становился прохладнее, в море исчезала яркая тропическая синева, а над горизонтом всё чаще висели длинные полосы тяжёлых облаков. Судно жило привычной жизнью: на палубе боцман с матросами занимался своими работами, из машинного отделения периодически доносились сообщения по внутренней связи, повар готовил обед, капитан сидел у себя с почтой и отчётами. Всё было настолько обыкновенно, что порой Артёму казалось: случившееся в Лагосе ему просто приснилось.
Достаточно было опустить руку в карман форменной куртки, чтобы убедиться в обратном.
Сложенная в несколько раз записка Кунле всё ещё лежала там.
За последние сутки Артём прочитал её столько раз, что уже почти знал каждую строку наизусть, но всё равно не решался переложить куда-нибудь в стол. Возможно, боялся, что её случайно найдут. Возможно, просто чувствовал странную ответственность за этот клочок бумаги, ставший последней ниточкой между Наей и человеком, который помог ей уйти. Сам Артём пока ещё не знал, что Кунле уже нет в живых. Для него тот оставался где-то там, далеко за кормой, в Лагосе, — парень с уставшими глазами, который молча смотрел на него возле трапа, пока записка переходила из рук в руки.
Но остальное он знал.
Отец Наи умер, дом сожгли, мать и младшие дети погибли, а Ная, сидевшая сейчас в его каюте всего несколькими палубами ниже, продолжала жить в мире, где всё это ещё не произошло.
Эта мысль не давала ему покоя.
Накануне, когда девушка впервые после выхода в море выбралась из своего укрытия, помылась, поела горячего и улыбнулась, Артём так и не смог разрушить этот короткий миг облегчения. Он несколько раз собирался достать записку, однако каждый раз находил причину отложить разговор. Сначала было рано. Потом Ная слишком устала. Потом наступил рассвет, пришло время спать. Теперь прошёл ещё почти день, а бумага по-прежнему лежала в его кармане.
Артём прекрасно понимал, что ведёт себя трусливо. Просто сказать «я жалею её» было бы слишком удобным оправданием. Он боялся не её слёз и даже не возможной истерики. Боялся того момента, когда увидит, как у человека прямо на глазах исчезнет всё, что ещё связывает его с прежней жизнью. Боялся оказаться рядом и не знать, что делать. В море Артём умел многое: вести судно, рассчитывать манёвр, работать с картами, принимать решения в сложной навигационной обстановке. Там существовали правила, опыт, процедуры. Даже если происходило что-то серьёзное, всегда можно было разложить ситуацию на последовательность действий.
Как сказать девушке, что у неё больше нет семьи, ни в одной инструкции не объяснялось.
Он медленно выдохнул и посмотрел на экран радара. Обстановка оставалась спокойной. Впереди, немного справа от курса, проходило встречное судно, которое через полчаса должно было остаться на траверзе. Матрос у другого крыла мостика лениво протирал стёкла бинокля, иногда поглядывая на горизонт. Обычная вахта. Артём даже позавидовал этой обычности. Ещё несколько недель назад самым тяжёлым вопросом для него было, что делать со Светкой и собственной развалившейся жизнью. Он уходил в море именно потому, что надеялся спрятаться здесь от лишних мыслей.
Получилось великолепно.
Теперь в его каюте жила нелегальная нигерийская девушка, которую искали власти, а он размышлял, каким образом провести её через российскую границу.
Артём невольно усмехнулся.
— Совсем башню снесло, — тихо пробормотал он.
Стоявший неподалёку матрос повернул голову.
— Что, Артём Сергеевич?
— Ничего, Серёг. Я сам с собой разговариваю.
— Это нормально, — с серьёзным видом ответил матрос. — Главное, чтобы собеседник не начал спорить.
Артём засмеялся.
— Пока вроде сходимся во мнениях.
Матрос снова отвернулся к иллюминатору, и на несколько минут всё вернулось к обычному судовому спокойствию.
Только цифра никуда не исчезла.
Девять дней.
За девять дней нужно было найти способ вывести Наю с судна.
И чем дольше Артём думал об этом, тем яснее становилось: просто довезти её до Петербурга недостаточно. Самая опасная часть истории, возможно, ещё даже не началась.
Когда вахта закончилась, Артём не сразу пошёл вниз. Задержался возле карты, ещё раз посмотрел на расстояние до Балтики, будто надеялся, что цифры каким-то образом подскажут решение. Потом передал вахту сменщику, коротко обсудил обстановку и спустился в жилую надстройку. По дороге заглянул в столовую, дождался, пока оттуда уйдут несколько человек, и попросил у повара оставить ему побольше риса с мясом.
— Ты чего последнее время жрёшь как не в себя? — удивился тот, накладывая вторую порцию.
— Организм восстанавливается после Африки.
— От чего восстанавливается? Ты там мешки таскал?
— Морально тяжело работал.
Повар фыркнул, но вопросов больше не задавал. Артём добавил пару яблок, хлеб, две бутылки воды, поставил всё на поднос и отправился к себе. Коридор оказался пустым, но привычка уже выработалась: прежде чем достать ключ, он посмотрел в обе стороны, дождался, пока где-то палубой выше закроется дверь, и только после этого быстро вошёл в каюту.
Ная сидела возле иллюминатора.
Она настолько увлеклась морем, что не сразу повернулась на звук замка. На плечах была накинута его старая кофта, рукава которой приходилось несколько раз подворачивать. Волосы после душа уже высохли и рассыпались по плечам. Артём вдруг подумал, насколько сильно она изменилась всего за сутки. Не сама, конечно. Просто ушёл тот отчаянный страх, через который он видел её в первые часы. Исчезла грязная мужская роба, лицо перестало быть серым от усталости, глаза больше не метались при каждом звуке.
Теперь возле окна сидела молодая девушка.
Совсем молодая.
Ная увидела поднос и сразу улыбнулась.
— Food?
[Перевод: Еда?]
— Да что же у тебя всё food да food? — Артём поставил поднос на стол. — Когда-нибудь научу тебя говорить «обед».
[Перевод: Да что же у тебя всё «еда» да «еда»? — Артём поставил поднос на стол. — Когда-нибудь научу тебя говорить «обед».]
— Обед, — неожиданно повторила она.
Он удивлённо поднял брови.
— О! Уже прогресс.
Ная явно обрадовалась правильной реакции и ещё раз произнесла:
— Обед.
— Молодец. Ещё пару недель — и будешь Калабаху матом крыть.
Разумеется, последнюю фразу она не поняла, но усмехнулась вместе с ним. Артём разложил еду, придвинул ей тарелку и сел напротив. Некоторое время они ели молча. За тонкой обшивкой каюты слышался ровный гул вентиляции и далёкая работа механизмов. Иногда корпус слегка вздрагивал на более крупной волне. Ная уже почти привыкла к этим звукам, хотя в первые часы постоянно настораживалась, пытаясь понять, не идут ли к двери.
Она ела медленнее, чем вчера. Не от голода — скорее потому, что теперь уже могла позволить себе не торопиться. Иногда смотрела на Артёма, будто собиралась что-то спросить, но откладывала. Он видел это и наконец не выдержал:
— Ну? Чего смотришь?
Ная показала пальцем на него, потом коснулась собственного лба.
— You think.
[Перевод: Ты думаешь.]
— Я всегда думаю.
Она покачала головой.
— Much. Today... much think.
[Перевод: Много. Сегодня… много думала.]
Артём усмехнулся.
— Уже и это замечаешь.
Он отложил вилку. Скрывать от неё проблему Петербурга не имело смысла. Наоборот, чем раньше она поймёт, что прибытие в Россию ещё не означает свободу, тем лучше.
Артём взял телефон, открыл переводчик и начал печатать. Ная ждала, чуть наклонившись через стол.
«До Санкт-Петербурга осталось девять дней».
Она прочитала перевод, и лицо сразу просветлело.
— Nine days?
[Перевод: Девять дней?]
— Да. Nine days.
[Перевод: Да. Девять дней.]
— Saint Petersburg?
— Saint Petersburg.
Ная улыбнулась так искренне, что Артёму стало не по себе. Для неё название города означало почти конец побега. В её представлении где-то там, за холодным океаном, существовала другая страна, где Алатунде не сможет её найти и где достаточно будет просто сойти на берег, чтобы начать новую жизнь. Наверное, именно так представлял всё и Кунле, когда рассказывал о России.
Артём дал ей несколько секунд порадоваться, а потом продолжил печатать.
«Но когда мы придём, на судно сразу прибудут российские пограничники. Они будут все шерстить. В порту нельзя просто выйти с судна без паспорта и разрешения».
Улыбка исчезла не сразу. Ная перечитала текст, потом ещё раз, будто надеялась, что неправильно поняла перевод.
— Border?
[Перевод: Граница?]
— Yes.
[Перевод: Да.]
— They check all people?
[Перевод: Они проверяют всех людей?]
— All crew. Documents.
[Перевод: Весь экипаж. Документы.]
Она задумалась. Потом взгляд медленно поднялся к нему.
— Me no documents.
[Перевод: У меня нет документов.]
— Вот именно.
Пришлось снова воспользоваться переводчиком.
«Если тебя найдут, будут большие проблемы. Для тебя, для меня и для судна».
Ная побледнела.
— They send me Nigeria?
[Перевод: Меня отправят в Нигерию?]
Вопрос она произнесла почти шёпотом.
Артём почувствовал знакомое раздражение на собственное бессилие. Он не знал ответа. Мог предполагать, что её задержат, начнут разбираться с миграционным статусом, возможно, попытаются депортировать. Но уверенности не было никакой, и обещать обратное он не собирался.
— I don't know, Naya.
[Перевод: Я не знаю, Ная.]
Девушка опустила глаза на тарелку.
Несколько мгновений назад она сидела напротив него счастливая от мысли, что до Петербурга осталось совсем немного. Теперь плечи снова напряглись, пальцы сжали край кофты.
Артём тут же пожалел, что вывалил всё слишком резко.
— Эй.
Она не подняла голову.
Он протянул руку через стол и слегка коснулся её пальцев.
— Look at me.
[Перевод: Посмотри на меня.]
Ная посмотрела.
— I help you.
[Перевод: Я помогу тебе.]
Она молчала.
— We have nine days. Understand? Nine days. I find way.
[Перевод: У нас есть девять дней. Понимаешь? Девять дней. Я найду выход.]
— How?
[Перевод: Как?]
Артём невольно усмехнулся.
— Вот если бы я знал как, я бы сейчас гораздо спокойнее ел.
Она продолжала смотреть, ожидая понятного ответа. Пришлось перевести:
«Я пока не знаю. Но буду думать. Мы что-нибудь придумаем».
Ная долго читала эту фразу, потом подняла глаза.
— You promise?
[Перевод: Обещаешь?]
На этот раз Артём не спешил отвечать.
Обещания вообще были штукой опасной. Особенно когда от тебя зависит чужая жизнь. Он мог честно сказать, что попробует. Мог сказать, что сделает всё возможное. Но обещать успех, не имея даже нормального плана, было бы глупо.
И всё же он увидел в её взгляде то же ожидание, с которым она, вероятно, когда-то смотрела на Кунле.
— I promise I try everything.
[Перевод: Я обещаю, что попробую всё.]
Ная медленно кивнула.
— I trust you.
[Перевод: Я тебе доверяю.]
Слова были простые, но именно поэтому прозвучали тяжелее любой клятвы.
Артём отвёл взгляд и машинально полез за сигаретами, потом вспомнил, что в каюте курить не стоит, и бросил пачку обратно на стол. «I trust you». Она доверяет. Полностью. Потому что больше доверять некому.
[Перевод: I trust you — «я тебе доверяю».]
И именно сейчас в кармане его куртки лежала записка, которую он от неё скрывал.
На секунду возникло желание достать её немедленно. Не откладывать больше. Положить на стол и сказать всё. Но Ная уже немного успокоилась, снова взяла вилку, и Артём понял, что не сможет сделать это между тарелками с рисом и разговором о пограничниках. Такая правда требовала другого времени. Другого состояния. Возможно, и от него самого требовала больше мужества.
Они закончили обед. Ная собрала тарелки и вдруг начала вытирать стол, словно это была её каюта и обычный день. Артём некоторое время наблюдал, потом усмехнулся.
— Быстро освоилась.
Она показала на посуду:
— I clean.
[Перевод: Я уберу.]
— Вижу.
Ная отнесла всё к раковине. В её движениях появилось то, чего раньше не было, — спокойствие. И Артём поймал себя на странном ощущении: ему нравилось возвращаться сюда и видеть, что в каюте кто-то есть. Раньше после вахты он открывал дверь, включал свет и оставался один со своими мыслями. Часто первым делом наливал выпить, садился на койку и смотрел в телефон, не понимая, зачем вообще его открыл. Теперь вместо бутылки он тащил еду, прятал яблоки из столовой, думал, хватит ли воды, и учил девушку говорить слово «обед».
Жизнь за несколько дней каким-то нелепым образом изменила направление.
Ная закончила мыть тарелки и легла на кровать. После ночи она всё ещё быстро уставала. Артём дал ей одеяло, задвинул плотнее штору на иллюминаторе, чтобы свет не мешал, и вернулся к столу.
Теперь можно было думать.
Он достал лист бумаги, некоторое время сидел, вертя ручку между пальцами, а потом написал вверху:
«Петербург».
Ниже:
«Как вывести Наю?»
Поначалу это даже немного успокоило. Не паниковать, не прокручивать страшные картинки в голове, а рассмотреть задачу как обычную рабочую проблему. Есть судно. Есть человек. Есть берег. Между ними — пограничный режим. Какие существуют варианты?
Первой в голову пришла самая примитивная мысль: переодеть Наю мужчиной и вывести вместе с экипажем. Именно так Кунле провёл её в порт. На несколько секунд идея показалась почти смешной своей простотой, однако стоило представить реальную картину, как Артём сразу провёл жирную линию через запись.
Петербург — не ворота в Лагосе. У трапа документы, судовая роль, списки. Дальше проходная, камеры, люди, которые прекрасно знают, сколько членов экипажа находится на судне и кто имеет право сходить на берег. Даже если Нае натянуть шапку до бровей и закутать в куртку, первый же вопрос «Ваш паспорт?» закончит историю.
Артём написал следующий вариант.
«Снабжение».
В порту постоянно работают шипчандлеры. Машины приезжают с провизией, водой, запчастями. Люди поднимаются, спускаются. В общей суете теоретически можно спрятать кого-то в машине. Но уже через минуту стало понятно: для этого нужно договориться с посторонним человеком. Не просто попросить спрятать лишнюю коробку, а фактически сказать: «У меня на борту нелегальная девушка, помоги провести её через охраняемую территорию». Даже если найти такого идиота, где гарантия, что через час он не побежит рассказывать историю друзьям, начальству или полиции?
Артём зачеркнул.
Следом появилась мысль о прачечной, мешках с бельём, каких-нибудь больших ящиках. Он даже написал слово «laundry», посмотрел и невольно хмыкнул.
[Перевод: Laundry — «прачечная».]
— Точно крыша едет.
Ная пошевелилась во сне, и он сразу замолчал.
Лист постепенно покрывался словами, стрелками и перечёркнутыми вариантами, но настоящего решения не появлялось. Артём откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове стали всплывать лица людей, которых он знал в Петербурге: агенты, портовые работники, снабженцы, знакомые моряки. Большинство отпадало сразу. Чем больше посвящённых в тайну — тем выше риск.
И вдруг среди всех этих лиц возник Саня.
Артём даже открыл глаза.
Саня.
Мысль казалась настолько очевидной, что он удивился, почему не вспомнил раньше.
Александр работал на небольшом портовом судне, которое обслуживало большие суда в Петербурге, забирало льялы и другие отходы. Артём знал, как такие суда подходят прямо к борту: швартуются, подают шланги, начинается обычная рабочая суета. Для экипажа большого судна ничего примечательного — очередной сервис.  Передаются документы, сдается судовой мусор. Самое главное — маленькое судно после окончания работ отходит не к портовой проходной, а своим ходом.
Артём медленно написал на листе:
«Саня».
Ручка замерла.
Перед глазами сразу возник приятель — вечно немного небритый, шумный, с привычкой начинать почти любую историю словами: «Слушай, брат, сейчас вообще охренеешь». Они знали друг друга много лет, пересекались в Петербурге между рейсами, иногда месяцами не созванивались, а потом встречались и за полчаса наверстывали всё пропущенное.
Саня был человеком, которому Артём доверял. Не потому, что между ними когда-то существовала какая-то особенная мужская клятва или они ежедневно созванивались и знали обо всём, что происходит в жизни друг друга. Наоборот, могли не разговаривать месяцами, разойтись по рейсам, потеряться в своих семьях, работе и обычной береговой суете, а потом случайно встретиться где-нибудь возле метро или созвониться одним вечером и уже через полчаса сидеть вместе, будто расстались только вчера. В этом и заключалась редкая ценность их дружбы: Саня никогда не требовал объяснять, почему Артём долго не звонил, и сам не оправдывался за собственное молчание. Если нужна была помощь — помогал, если нужно было выговориться — слушал, а если видел, что человек не хочет говорить, мог просто поставить перед ним кружку и перевести разговор на какую-нибудь ерунду.
Артём хорошо помнил одну из их последних встреч перед рейсом. Тогда они сидели в небольшой забегаловке неподалёку от Невы, и Саня почти весь вечер жаловался на работу. На маленьком судне постоянно что-то ломалось, начальство экономило на всём, график плясал как хотел, а дома маленький сын в очередной раз заболел и жена уже начинала злиться, что мужа никогда нет рядом. Артём тогда слушал вполуха, сам находясь в своём тяжёлом состоянии после истории со Светкой, и только сейчас вдруг вспомнил, как Саня сказал, смеясь: «Брат, нам бы хотя бы месяц прожить спокойно, чтобы никто никуда не вляпаться».
«Вот тебе и спокойно», — подумал Артём и невольно усмехнулся.
Сама идея использовать сервисное судно казалась всё более жизнеспособной, но одновременно чем дольше он о ней думал, тем сильнее чувствовал неприятный привкус. Одно дело — попросить друга помочь перевезти вещи или принять сумку. Совсем другое — втянуть человека, у которого жена, ребёнок и своя нормальная жизнь, в историю с нелегальной мигранткой. Причём сделать это сознательно. Артём прекрасно понимал: если прямо сейчас набрать Саню и начать рассказывать всё с самого начала — про Лагос, про Наю, про укрытие за переборкой и про будущую проверку в Петербурге, — нормальный взрослый человек сначала долго молчал бы, затем очень выразительно выругался, а в конце спросил бы единственное: «Ты вообще башкой думаешь?» И был бы абсолютно прав.
Артём положил ручку и некоторое время просто смотрел на написанное имя. В голове одна за другой появлялись возможные сцены. Вот он звонит Сане. Тот смеётся, думая, что это очередная морская байка. Потом понимает, что Артём не шутит, и перестаёт смеяться. Затем спрашивает, понимает ли тот, что предлагает. Конечно понимает. Именно поэтому звонить заранее становилось страшнее.
Можно было поискать кого-то другого, но кто? Агент отпадал сразу. Шипчандлер — тем более. Любой человек из порта был либо связан работой и обязанностями, либо совершенно чужим, а чужому доверить подобную историю означало практически самому пойти к пограничникам и всё рассказать. Чем меньше людей знали, тем выше оставался шанс.
И всё равно перед глазами возникал Саня.
Если его  судно подойдёт непосредственно к борту «Балтийской надежды», если он сам окажется на борту, если удастся незаметно передать Наю туда вместе с вещами, тогда девушка сможет покинуть большое судно, вообще не выходя на причал. Маленький льяльщик закончит работу и уйдёт своим ходом, а вместе с ним уйдёт и Ная. На бумаге всё выглядело почти просто, и именно эта кажущаяся простота заставляла Артёма снова и снова возвращаться к идее.
Проблема появлялась сразу после следующего мысленного шага.
Что дальше?
Допустим, всё получилось. Ная оказывается у Сани. «Балтийская надежда» остаётся у причала. Артём — второй помощник, его контракт продолжается. Через несколько дней, а может, и раньше судно получит следующую работу и снова уйдёт. Ная останется в Петербурге одна, без документов, языка, денег и человека, которому доверяет.
Эта картина настолько ясно возникла перед глазами, что Артём даже перестал записывать возможные варианты.
Нет. Так не получится.
Если он решится вывести её на берег, сам должен оказаться там в тот же день. Не через месяц и не после окончания контракта, а сразу. И именно тогда мысль о списании, ещё недавно казавшаяся одной из возможностей, внезапно стала необходимой частью плана.
Артём медленно повернул голову к кровати. Ная спала, свернувшись под одеялом, и в её лице не осталось того напряжения, с которым она появилась в его каюте. Если не знать всей истории, можно было подумать, что девушка просто отдыхает после долгой дороги. Именно это спокойное выражение почему-то окончательно добило все сомнения.
«Бросать нельзя, если уж взялся».
Он не помнил, где впервые услышал эту фразу. Возможно, говорил отец. Возможно, кто-то из старых моряков ещё в самом начале его карьеры. Но сейчас она неожиданно стала единственной правильной.
В Лагосе выбор ещё был. Он мог вызвать капитана, доложить, выполнить инструкции и больше не иметь к этой истории отношения. Тогда всё закончилось бы быстро и понятно — по крайней мере для него. Но он сделал другое. Спрятал Наю, соврал экипажу, участвовал в поиске человека, которого сам же укрывал, и теперь вёз её через океан. После всего этого сказать в Петербурге: «Ну что, удачи, дальше сама» — было бы не просто жестоко. Это сделало бы бессмысленным всё, что произошло раньше.
Артём достал чистый лист и положил перед собой. Несколько секунд смотрел, потом начал писать заявление на замену.
Слова получались привычными, служебными, почти безэмоциональными. Просьба организовать смену в Санкт-Петербурге. Семейные обстоятельства. Состояние здоровья. Формулировки, которые за годы службы он видел десятки раз в заявлениях других моряков и никогда не задумывался, сколько разных человеческих историй может скрываться за двумя сухими строками.
В его случае этих строк тоже хватало. Состояние здоровья? Капитан прекрасно видел, каким Артём пришёл в рейс. Бессонница, алкоголь, нервные срывы. Семейные обстоятельства? Светка вполне могла сойти за них, если кому-то захочется задать лишний вопрос. Никакой необходимости придумывать умерших родственников или страшную болезнь не было.
Он поставил дату и подпись, затем перечитал написанное ещё раз. Заявление выглядело совершенно обыкновенно. Настолько обыкновенно, что становилось смешно. В нескольких строчках не было ни слова о Нае, о Лагосе, о Кунле, о сгоревшем доме, о тайнике за обшивкой. Для офиса это будет просто ещё один второй помощник, который захотел домой раньше окончания контракта.
А для Артёма эта бумага означала куда больше.
Ещё совсем недавно он сам просился в рейс почти как в убежище. Хотел уехать из Петербурга, из квартиры, где каждая вещь напоминала Светку, из города, где слишком много мест было связано с ней. Он надеялся, что несколько месяцев моря приведут голову в порядок. Вместо этого прошло совсем немного времени, и он добровольно писал заявление, чтобы вернуться.
Причём Светка впервые не была главным человеком в этом решении.
Это осознание оказалось неожиданным.
Артём откинулся в кресле и некоторое время смотрел в потолок.
«Интересно, когда всё успело так поменяться?»
Ответа не было.
Ная слегка пошевелилась во сне, но не проснулась.
Он спрятал заявление в папку и решил, что вечером отнесёт капитану. До этого момента ещё можно было передумать, но Артём почему-то уже знал, что не передумает.
К капитанской двери он подошёл после ужина. За ней слышались тихие звуки телевизора и стук клавиатуры. Артём несколько секунд постоял в коридоре, затем вдруг поймал себя на том, что волнуется, и это даже немного разозлило. За годы работы ему приходилось заходить к капитанам в значительно более неприятных ситуациях — после собственных ошибок, сложных манёвров, проблем с документами. Тогда волнение было понятно. Сейчас он просто нёс обычное заявление.
— Да, — раздалось изнутри после стука.
Артём вошёл.
Капитан сидел за письменным столом перед ноутбуком. Рядом стояла кружка с кофе, лежала пачка сигарет и несколько распечатанных сообщений из офиса. Телевизор работал без звука.
— Чего у тебя?
— Можно на пару минут?
Капитан оторвался от экрана и внимательнее посмотрел на него.
— Ну раз пришёл, садись.
Артём сел напротив и положил заявление на стол. Капитан посмотрел на лист, но брать не спешил.
— Это что?
— На списание.
— В каком смысле на списание?
— Хочу смениться в Питере.
Только теперь капитан взял бумагу и пробежал глазами первые строки.
— Интересно. Ещё вчера никуда не собирался.
Артём пожал плечами.
— Домой надо.
— Всем надо.
— Я понимаю.
Капитан дочитал заявление, положил обратно и несколько секунд молчал. Потом усмехнулся:
— Девушка?
Артём невольно рассмеялся.
— Почему все сразу про нее?
— Потому что я не слепой. Каким ты на судно пришёл? Хмурый, выпиваешь, спишь чёрт знает как. Потом с чифом сцепился, теперь внезапно семейные обстоятельства.
— Ну... частично, может, и она.
— Частично?
Капитан прищурился.
— Что, ещё кто-то появился?
Артём почувствовал, как по спине мгновенно прошёл холод, настолько точно прозвучала случайная шутка. На секунду даже показалось, что капитан каким-то образом знает. Но тот уже улыбался.
Пришлось тоже усмехнуться.
— Да. Калабаха. Сил нет больше скрывать чувства.
Капитан захохотал.
— Тогда я обязан тебя списать. Это уже клинический случай.
Напряжение отпустило.
Через несколько секунд капитан снова стал серьёзным.
— Если без шуток, Артём, я давно вижу, что у тебя что-то не так. Особенно в начале рейса. Ты сам на себя не похож был.
— Знаю.
— Сейчас, кстати, лучше.
— Отоспался.
— Может быть.
Капитан немного помолчал, затем постучал пальцем по заявлению.
— Я возражать не буду. Петербург для смены удобный. Отправлю в офис, пусть ищут человека. Но гарантировать сам понимаешь не могу. Пока сменщика нет, ты на борту.
— Конечно.
Артём ожидал этот ответ, но всё равно почувствовал огромное облегчение.
Капитан заметил.
— Прямо камень с души?
— Есть немного.
— Значит, действительно домой надо.
Он придвинул заявление ближе к ноутбуку, давая понять, что вопрос решён.
Артём уже собирался встать, но капитан неожиданно спросил:
— И что дома делать будешь?
— В смысле?
— Девушку возвращать?
Вопрос прозвучал совершенно спокойно, почти по-дружески. Артём хотел по привычке отшутиться, но почему-то задумался.
Когда-то ответ был бы очевидным. Даже после расставания где-то внутри долго жила уверенность, что если Света вдруг придёт, попросит прощения и скажет, что хочет всё вернуть, он согласится. Возможно, сначала поорет, возможно, заставит её помучиться, но согласится.
Сейчас уверенности не было.
— Не знаю, — наконец сказал он.
— Уже хороший признак.
— Почему?
— Потому что раньше ты бы сказал «да», не думая.
Артём усмехнулся.
— Может быть.
Капитан откинулся на спинку кресла.
— Знаешь, что я тебе скажу? Море от таких вещей не лечит. Мы все почему-то думаем: уйду на четыре месяца, остыну, всё само разложится. Ни хрена. Оно просто даёт возможность не смотреть на проблему каждый день. Потом приходишь домой — а она там же стоит и ждёт.
Артём молча слушал. Слова неприятно совпадали с тем, как он сам начинал видеть последние месяцы.
Он действительно убежал.
Только возвращался теперь уже не совсем туда же.
— Наверное, вы правы.
— Я капитан. Я всегда прав.
— Ну да, это обязательное условие диплома.
— Вот именно. Иди отдыхай.
Артём поднялся.
— Спасибо.
— Я заявление завтра отправлю.
Выйдя из каюты, он не сразу пошёл к себе. Остановился возле иллюминатора в коридоре и несколько мгновений смотрел на тёмную воду. Первый реальный шаг был сделан. Списания пока никто не подтвердил, Сане он не звонил, способ перевести Наю с борта существовал только в голове, но впервые вся история перестала казаться совершенно безвыходной.
Когда он вошёл в каюту, Ная уже не спала. Она сидела на кровати, листая старый журнал, который Артём когда-то взял из дома и потом забросил в ящик. Текста девушка почти не понимала, поэтому просто рассматривала фотографии. Увидев его, сразу отложила журнал.
Артём вдруг заметил, что улыбается.
Не специально.
Просто потому, что вернулся и увидел её.
— Good? — спросила Ная, уловив настроение.
[Перевод: Хорошо? — спросила Ная, уловив настроение.]
— Good.
[Перевод: Хорошо.]
Он снял куртку и сел рядом с ней.
— Very good. Ну... почти.
[Перевод: Очень хорошо. Ну… почти.]
Телефон с переводчиком уже привычно появился между ними. Артём написал, что поговорил с капитаном и попросил закончить контракт в Петербурге. Ная несколько раз прочитала перевод, но по лицу было видно, что пока не понимает, почему эта новость должна её радовать.
— You leave ship?
[Перевод: Ты уйдёшь с судна?]
— Yes. If company find replacement.
[Перевод: Да. Если компания найдёт мне замену.]
— Why?
[Перевод: Почему?]
Артём добавил вторую фразу:
«Потому что после того, как ты сойдёшь с судна, я тоже должен быть на берегу. Я не могу оставить тебя одну в незнакомом городе».
На этот раз реакция была совсем другой.
Ная долго смотрела на экран. Потом перевела взгляд на Артёма.
— For me?
[Перевод: Из-за меня?]
Он пожал плечами.
— Not only. I need home too.
[Перевод: Не только. Мне тоже нужно домой.]
Это было правдой, хотя и неполной.
Ная снова прочитала перевод.
— You stay with me in Russia?
[Перевод: Ты останешься со мной в России?]
— Пока ты не разберёшься, что делать дальше — да.
— Why?
[Перевод: Почему?]
Артём уже задавал себе этот вопрос сегодня и всё равно не находил красивого ответа. Впрочем, красивого и не требовалось.
Он медленно напечатал:
«Потому что нельзя помочь человеку наполовину. Если я помог тебе выбраться с судна, а потом оставлю одну без документов, языка и денег, это будет не помощь».
Ная дочитала до конца.
Её глаза начали наполняться слезами.
Артём сразу поморщился.
— Ну только не это опять.
Она встала.
Он решил, что Ная идёт к иллюминатору или за водой, поэтому совершенно не ожидал, когда девушка подошла вплотную и обняла его.
Не осторожно.
Не формально.
Она крепко прижалась, обхватив руками плечи, и Артём на несколько секунд просто замер.
— Thank you, — прошептала Ная. — Thank you... I don't know...
[Перевод: Спасибо… Спасибо… Я не знаю…]
Дальше слова смешались. Она говорила, что боялась, что окажется одна, что ничего не знает о России, что доверяет ему.
Артём медленно положил руки ей на спину. Сначала осторожно, почти по-дружески, но когда почувствовал, как она дрожит, прижал крепче.
— Тихо. Всё нормально.
Ная не понимала слов, но голос понимала.
Несколько секунд они стояли молча. Артём чувствовал тепло её тела, запах чистых волос и внезапное внутреннее спокойствие, которого не испытывал очень давно. Именно это спокойствие насторожило. Ему понравилось держать её — настолько, что первым пришлось заставить себя немного отстраниться.
Ная вытерла слёзы.
— Sorry.
[Перевод: Прости.]
— Вот ещё раз скажешь sorry — штрафовать буду.
[Перевод: Вот ещё раз скажешь «прости» — штрафовать буду.]
Она вопросительно посмотрела.
— No sorry, — перевёл он проще.
[Перевод: Без «прости», — перевёл он проще.]
Ная улыбнулась.
— Okay.
[Перевод: Хорошо.]
В этой улыбке Артём впервые совершенно ясно увидел то, чего до сих пор старался не замечать: Ная нравилась ему уже не только как человек, попавший в беду. Мысль оказалась настолько неуместной, что он почти рассердился на себя. Девушка полностью зависела от него, была напугана и благодарна за помощь, поэтому меньше всего сейчас следовало придумывать чувства там, где всё могло объясняться обычным доверием спасённого человека.
Артём решил не торопиться даже мысленно. Сначала Петербург, безопасность, попытка разобраться с её положением. А всё остальное — потом, когда Ная снова сможет сама решать, чего хочет от жизни.
Вечер постепенно переходил в ночь. За иллюминатором океан стал почти чёрным, и каюта отражалась в стекле лучше, чем море. Артём сделал кофе, достал оставшиеся яблоки, и они ещё долго сидели возле стола, разговаривая с помощью английского, жестов и переводчика.
Ная расспрашивала о Петербурге, и больше всего её почему-то интересовал снег. Она никогда его не видела и сначала даже не поверила, когда Артём показал фотографию автомобиля, почти полностью засыпанного после ночного снегопада. Потом долго рассматривала Неву, зимние набережные, его двор и многоэтажный дом, пытаясь представить, что совсем скоро увидит всё это собственными глазами.
Постепенно разговор перешёл к её дому. Ная рассказывала о реке, возле которой выросла, о матери, умевшей приготовить еду почти из ничего, о младшей сестре, постоянно таскавшей её одежду. Об отце говорила тяжелее. В детстве он казался ей самым сильным человеком на свете, потом появились алкоголь, долги и люди, от которых в их дом пришёл страх. Однако даже рассказывая о самых тяжёлых годах, Ная не говорила об отце со злостью.
— He make bad things. But he my father.
[Перевод: Он делал плохие вещи. Но он мой отец.]
Артём понял без переводчика.
Затем прозвучало имя Кунле, и Ная заметно оживилась. С ним было связано почти всё детство — игры у реки, первые драки, подростковые мечты и тысячи мелочей, которые понятны только людям, выросшим рядом. Она рассказала, как однажды её отнесло течением и Кунле полез вытаскивать, хотя сам плавал едва лучше. Потом обоим досталось дома, и они ещё долго смеялись над тем, как героическое спасение закончилось наказанием.
Ная смеялась и сейчас.
Артём слушал, чувствуя, как тяжелеет лежащая в кармане записка.
— He save me now, — сказала она. — Without Kunle... no ship. No you.
[Перевод: Он спас меня сейчас. Без Кунле… не было бы судна. Не было бы тебя.]
— Да, — тихо ответил Артём. — Без него ничего бы не было.
Ная сказала, что в России обязательно найдёт возможность связаться с Кунле и поблагодарить его. Потом заговорила о матери, брате и сестре, а после короткой паузы добавила, что, возможно, врачи сумели помочь отцу и он ещё жив.
Тогда Артём не выдержал её взгляда и подошёл к иллюминатору. В чёрном стекле отражалась каюта, Ная за столом и он сам, стоящий спиной к ней. Куртка с запиской висела рядом. Достаточно было протянуть руку, достать бумагу и закончить наконец это мучительное молчание, но он опять не смог. Ная сегодня впервые за долгие дни говорила о будущем без страха, и Артём прекрасно понимал, что несколькими фразами может лишить её последней опоры.
— Артём?
Он повернулся.
— Yes?
[Перевод: Да?]
— You sad.
[Перевод: Ты грустный.]
— Tired.
[Перевод: Устал.]
Она внимательно посмотрела, словно почувствовала ложь, однако спрашивать дальше не стала. Эта деликатность неожиданно напомнила Артёму Светку. Та почти наверняка потребовала бы объяснить, что случилось, обиделась бы на молчание, и разговор постепенно превратился бы в ссору. Ная просто остановилась там, где почувствовала закрытую дверь.
Артём поймал себя на том, что уже не первый раз сравнивает двух женщин, и поспешил сменить тему. Ная сама помогла, неожиданно спросив о его семье.
— Wife?
[Перевод: Жена?]
— No wife.
[Перевод: Жены нет.]
— Girlfriend?
[Перевод: Девушка?]
— Was.
[Перевод: Была.]
— Name?
[Перевод: Имя?]
— Света.
Она осторожно повторила:
— Све-та.
Потом спросила, красивая ли она, а после короткой улыбки задала вопрос значительно серьёзнее:
— You love her?
[Перевод: Ты любишь её?]
Артём не ответил сразу. Ещё совсем недавно он произнёс бы «да» автоматически, даже не задумываясь. Теперь же неожиданно понял, что правильнее сказать иначе:
— I loved her.
[Перевод: Я любил её.]
Ная уловила прошедшее время, но, услышав в ответ на следующий вопрос только «Long story», больше к этой теме не возвращалась.
[Перевод: Long story — «долгая история».]
Разговор продолжался до поздней ночи. Когда Ная начала зевать и уже с трудом держала глаза открытыми, Артём отправил её спать, а сам устроился на своём коротком диване. Некоторое время он снова думал о Сане и о том, как вообще подступиться к этому разговору. Идея воспользоваться льяльщиком оставалась почти единственной, которая хотя бы теоретически связывала борт «Балтийской надежды» с берегом. Однако Артём прекрасно понимал: заранее посвящать друга во все детали означало дать ему время испугаться за семью, работу и самого себя, а значит, скорее всего, отказаться. Мысль поставить Саню перед фактом была нечестной, и от этого становилось особенно неприятно, но другого человека, которому он доверял бы настолько же, у Артёма не было.
Он ещё не знал, как именно всё сделает, поэтому решил пока не превращать отдельные догадки в готовый план. Времени до Петербурга оставалось достаточно, а события последних дней уже научили его, что слишком тщательно придуманные схемы иногда рушатся от одной случайной двери, звонка или чужого вопроса.
За тысячи километров от судна Петербург в этот вечер жил своей привычной осенней жизнью. Над городом висел мелкий дождь, мокрый асфальт отражал фонари, а прохожие торопились домой, пряча лица от ветра. Светлана стояла у окна съёмной квартиры с бокалом вина и почти не замечала улицу.
Первые недели после переезда она старалась превратить чужую квартиру в собственный дом. Купила новые полотенца, свечи, подушки, переставляла мебель, выбирала плед — словно несколько бытовых мелочей могли доказать, что начинается новая жизнь. Однако время шло, а ощущение временности не исчезало. Здесь не было привычного кухонного шкафа, который в квартире Артёма приходилось чуть приподнимать, чтобы закрыть, не было его ключей в чашке возле входа, не было разбросанной после рейса одежды и раздражающих мелочей, которые когда-то казались частью бытового хаоса.
Теперь именно их она почему-то вспоминала чаще всего.
Света долго объясняла себе произошедшее тем, что жить с моряком действительно трудно. Артём месяцами отсутствовал, отношения существовали от отпуска до отпуска, важные разговоры приходилось откладывать из-за плохой связи, а большую часть бытовой жизни она проживала одна. Всё это было правдой, и теперь не имело смысла делать вид, будто прежние обиды появились на пустом месте.
Но со временем стало ясно и другое: эти обстоятельства могли объяснить её одиночество, усталость и даже желание уйти, но они не оправдывали способ, которым она это сделала. Можно было поговорить с Артёмом честно, можно было закончить отношения прежде, чем появился другой мужчина. Вместо этого Света долго скрывала измену, пока однажды скрывать стало невозможно.
Она до сих пор помнила лицо Артёма в первые минуты после того, как правда открылась. Не крик, который появился позже, а именно молчание и пустоту в глазах. Именно это воспоминание теперь возвращалось особенно часто.
Света поставила бокал на подоконник.
— Дура, — тихо сказала она своему отражению.
Почти сразу зазвонил телефон.
На экране высветилось имя Риты.
После нескольких обычных фраз о погоде, машине и общих знакомых разговор неожиданно повернул туда, куда Света внутренне, наверное, ждала его с самого начала.
— Ты с Тёмкой совсем не общаешься?
— Нет. А что?
Рита некоторое время сомневалась, затем рассказала, что Андрей говорил о тяжёлом состоянии Артёма в начале рейса: тот много пил, почти не спал, даже серьёзно поссорился с Андреем. Сейчас, по словам Риты, стало лучше, однако появилась другая новость — Артём попросил замену и собирался списаться в Петербурге.
— Когда? — слишком быстро спросила Света.
Рита сразу уловила интонацию.
— Вот почему-то знала, что тебя это заинтересует.
— Рит, когда они приходят?
— Точной даты пока нет. Андрей говорил — примерно восемь-девять дней.
Света посмотрела на календарь, и внутри появилось почти забытое волнение. Через несколько дней Артём будет не где-то за океаном, а здесь, в том же городе. Можно будет увидеть его, сказать то, что не удалось сказать раньше, и хотя бы понять, осталось ли между ними что-нибудь кроме обиды.
— А почему списывается?
— Семейные обстоятельства и здоровье.
Света прекрасно знала, насколько стандартной могла быть такая формулировка, и всё равно слово «семейные» болезненно зацепило.
— Он про меня что-нибудь говорил?
— Мне — нет. Андрей тоже ничего конкретного не говорил. Но считает, что вся эта история у него началась после вашего разрыва.
Несколько секунд Света молчала, а потом попросила сообщить ей точную дату прихода. Рита не стала сразу соглашаться.
— Он может вообще не захотеть тебя видеть.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Света подошла к окну и прислонилась плечом к стене.
— Потому что я всё испортила. Мне действительно было тяжело с его рейсами, я не отказываюсь от того, что чувствовала. Но поступила я всё равно по-свински. И если сейчас хотя бы не попробую поговорить, потом всю жизнь буду придумывать себе причины, почему этого не сделала.
Рита помолчала, а затем задала неприятный, но справедливый вопрос: хочет ли Света вернуть именно Артёма, а не привычный достаток, квартиру и ощущение защищённости.
Света не ответила сразу. После разрыва деньги действительно стали частью реальности, о которой раньше можно было почти не думать, но одной финансовой стабильностью невозможно было объяснить, почему она открывает старые фотографии, вспоминает его смех или ловит себя на желании снова услышать ключ в двери.
— Его, — наконец сказала она. — Наверное, только сейчас по-настоящему это поняла.
Рита пообещала написать, когда Андрей сообщит точную дату, и уже перед окончанием разговора рассказала ещё одну судовую новость — после Лагоса на «Балтийской надежде» искали возможного безбилетника, какую-то местную девушку. Никого не нашли, но в Петербурге теперь наверняка ожидалась особенно тщательная проверка.
Света отнеслась к этому почти равнодушно. За годы рядом с моряком она слышала истории и страннее. Куда сильнее её занимала предстоящая встреча.
После звонка она ещё долго стояла у окна, перебирая возможные варианты разговора с Артёмом. Он мог рассердиться, мог не впустить, мог спокойно сказать, что всё закончилось. Последнего Света боялась особенно. Злость хотя бы означала, что внутри ещё что-то живо, тогда как равнодушие не оставляло никаких надежд.
В голове возникла почти циничная мысль, что нельзя слишком долго ждать после его возвращения — нужно успеть, пока чувства окончательно не остыли. Света сама поморщилась от выражения «брать горяченьким», появившегося в голове, и посмотрела на своё отражение.
— Только не пр**** второй раз, — тихо сказала она и сама напугалась своих слов.
Ночь над океаном уже окончательно вступила в свои права. За иллюминатором Артёмовой каюты вода и небо слились в одну темноту, из которой лишь время от времени возникала белая пена у борта. Ная давно спала, а Артём лежал на коротком диване, подогнув ноги, и мысленно перебирал события дня.
Впервые за последние дни появилось ощущение, что ситуация хотя бы немного сдвинулась с мёртвой точки. Заявление на списание лежало у капитана, появился возможный вариант с Саниным судном, а до Петербурга оставалось ещё достаточно времени, чтобы всё обдумать. Однако вместо ожидаемого облегчения Артём всё чаще ловил себя на мыслях не о плане, а о Нае.
Он вспомнил, как она обняла его вечером, как прижалась, когда поняла, что он не собирается бросать её на берегу одну. Раньше Артём объяснял свою заботу исключительно сочувствием и ответственностью, но теперь приходилось признать: Ная стала ему нравиться. Ему хотелось возвращаться в каюту и видеть её возле иллюминатора, хотелось слышать, как она пытается произносить русские слова, хотелось, чтобы она снова смеялась так же легко, как сегодня, рассказывая о детстве.
От этого открытия стало одновременно тепло и неуютно. Артём слишком хорошо понимал, насколько уязвима Ная и как легко её благодарность принять за чувство, которого, возможно, нет. Поэтому решил не торопить события даже в собственных мыслях. Сначала нужно довести девушку до безопасности, помочь разобраться с её положением и дать возможность снова самой распоряжаться жизнью. Всё остальное действительно можно было оставить на потом.
Мысль немного успокоила, но ненадолго. Стоило повернуть голову, как взгляд остановился на куртке возле шкафа. В её кармане лежала записка Кунле, и после сегодняшнего разговора о семье Артём уже не мог убеждать себя, что молчит исключительно ради Наи. Она строила планы позвонить матери, спрашивала об отце, мечтала поблагодарить Кунле, а он сидел напротив и знал, что большая часть этого мира уже разрушена.
Артём осторожно поднялся, достал записку и сел за стол. Включать верхний свет не стал — хватило маленькой лампы. Бумага заметно помялась на сгибах. Он разгладил её ладонью и ещё раз прочитал короткое послание, особенно задержавшись на последних словах: «Спасайся. Желаю тебе счастья. Не забывай меня. Кунле».
Сегодня после рассказов Наи эти строки звучали совсем иначе. Артём вспомнил парня у трапа и впервые попытался представить, что тот чувствовал, когда писал записку после смерти Эбиере и пожара. Наверное, сам едва понимал, что произошло, но всё равно пришёл в порт, потому что хотел предупредить Наю и дать ей ещё один шанс.
«He saved me», — сказала она вечером.
[Перевод: He saved me — «он спас меня».]
Да. Без Кунле ничего бы не случилось. Не было бы ни судна, ни тайника, ни этой каюты.
Артём посмотрел на спящую Наю и наконец признал очевидное: подходящего момента для такой правды не существует. Ни утром, ни вечером, ни после еды она не станет менее страшной. Можно только перестать откладывать и быть рядом, когда Ная узнает.
Он сложил записку, но обратно в карман уже не убрал. Положил на стол рядом с телефоном, чтобы утром она первой попалась ему на глаза.
Вернувшись на диван, Артём ещё некоторое время лежал без сна. За переборкой ровно работало судно, где-то наверху другая смена несла вахту, а «Балтийская надежда» продолжала идти на север, сокращая расстояние до Петербурга.
До берега оставалось восемь дней.
Продолжение следует…