14. Павел Суровой Красная река

 Выход из подполья: рабочие Челябинска

 На третий день после взятия города, когда дым от горящих цистерн над вокзалом немного рассеялся, в наш штаб прибыли представители челябинского подполья. Это были рабочие главного железнодорожного депо — исхудавшие, с бледными от подземелий лицами, в промасленной рабочей одежде и с красными лентами, наскоро приколотыми к бушлатам.
Старый слесарь Прохор, назначенный рабочим комитетом в ревком, положил на мой стол тяжелую ладонь, пахнущую мазутом и гарью: — Здорово, комиссар. Дождались мы вас. Думали, сгинем в колчаковских застенках, да рабочая кость крепче оказалась.
— Здорово, товарищ, — устало улыбнулся я, пожимая его мозолистую руку. — Как пережили белое правление? Сколько вас в подполье оставалось?
— Да какое там подполье... горстка нас была, — помрачнел Прохор, присаживаясь на табурет. — Половину товарищей колчаковская контрразведка еще весной выщелкала и в заимках перестреляла. Остальные по ночам рельсы подрывали да паровозы калечили, чтобы белым жизнь малиной не казалась. Только сказ наш к тебе короткий, комиссар: рабочие-то советскую власть ждали, да глядим мы на ваши заградотряды и реквизиции — и понимаем, что хлеб у нас отбирают точно так же, как при царских министрах и белых генералах. Чем вы нас защитите-то?
Я молчал, не зная, что ответить старом рабочему. Слова о «всемирной мировой революции» перед лицом этих измученных людей казались пустой и издевательской демагогией.
Эпизод 5.6. Проблема «зеленых» банд: крестьянский бунт против всех
Но если рабочие городов еще ждали перемен, то уездное крестьянство ответило на приход Красной Армии повальным восстанием. В июле девятнадцатого года Зауралье и прилегающие к Уралу лесные волости наводнили так называемые «зеленые» банды.
Это были не белогвардейцы и не красные — это взбунтовалось само крестьянство, доведенное до отчаяния бесконечными реквизициями зерна, продотрядами и мобилизациями. Мужики бросали сохи, брали в руки дедовские обрезы, охотничьи ружья и винтовки, оставшиеся со времен империалистической войны, и одинаково жестоко громили как белых офицеров, так и красные продотряды.
«Ни царя, ни комиссаров! Земля крестьянам, а хлеб наш собственный!» — пестрели листовки «зеленых», расклеенные по заброшенным столбам в уездах.
Фронт ушел далеко на восток, а в тылу нашей 5-й армии разгорелась куда более страшная, партизанско-крестьянская гражданская война без линии фронта, пленных и пощады.
  Инспекция в тыл: дорога сквозь дым

 Для расследования ситуации в мятежном Красноуфимском уезде ревком сформировал специальную инспекционную комиссию. Меня назначили ее руководителем.
Мы ехали на двух полуторках в сопровождении взвода красноармейцев по грунтовой дороге, петлявшей среди выжженных полей. Картина вокруг напоминала апокалипсис. То тут, то там на обочинях валялись остовы сожженных повозок, убитые кобылы и изуродованные тела бойцов продотрядов, которых крестьяне забивали вилами за грабежи зерна.
— Товарищ комиссар, дальше ехать опасно, — наклонившись ко мне из кабины передней машины, прокричал начальник конвоя. — Здесь леса полны «зеленых». Могут устроить засаду и вырезать весь обоз в два счета.
— Едем дальше, — бросил я сквозь зубы, глядя в окно на пустые, мертвые деревни, где чернели провалами сожженные избы. — Приказ есть приказ. Нужно понять, до какой степени мы довели здешний народ, раз они поднялись против нас всем миром.
Эпизод 5.8. Ужасы карательной экспедиции: мертвые деревни
К полудню мы нагнали подразделение особого назначения — карательный отряд под командованием того же комиссара Дормана, который проводил «зачистки» еще под Уфой.
То, что открылось нашим глазам в селе Верхняя Тавда, заставило меня содрогнуться. Село было показательно уничтожено. Посреди улицы догорали остовы амбаров с зерном, воздух был густо пропитан гарью, сладковатым запахом тлена и человеческого горя.
У колодца сибиряки-крестьяне — седые бабки и плачущие женщины с испуганными детьми на руках — сидели в грязи, окруженные конвоем. Мужчин села согнали к стене кирпичной церкви для расстрела.
— За что вы их?! — выпрыгнув из машины, подбежал я к Дорману, который спокойно курил папиросу, глядя на выстроенных у стены крестьян.
Дорман лениво повернулся, сплюнув под ноги: — Бандитское гнездо, Суворов. Они вчера отряд продразверстки целиком топорами изрубили. По законам военного времени село подлежит полному усмирению: мужское население — к стенке, схроны с хлебом изъять, дома сжечь, чтобы другим неповадно было с обрезами на советскую власть ходить.
 
 Конфликт с чекистом у церковной стены

 Я подскочил к Дорману вплотную, выхватив маузер из кобуры и передернув затвор. Конвойные красноармейцы тут жескинули винтовки, нацелив стволы в мою сторону.
— Опусти оружие, комиссар, пока я тебя самого за измену революции к этой стене не поставил! — прошипел Дорман, не моргнув глазом и глядя на меня в упор.
— Ты с ума сошел, мразь! — кричал я, чувствуя, как внутри срывается последняя пружина. — Здесь старики! Посмотри на этого деда в сером армяке, ему лет семьдесят! Какой он бандит?! Он от сохи всю жизнь не отходил! Ты уничтожаешь тех самых крестьян, ради освобождения которых мы подняли революцию!
Дорман презрительно усмехнулся, оттолкнув стволом моего пистолета: — Ты в своих книжках застрял, Суворов. Революцию в белых перчатках не делают. Если мы сейчас проявим жалость к этому деду, завтра его внуки с обрезами вырежут весь наш госпиталь в тылу. Огонь! — рявкнул он карателям, не дожидаясь моего ответа.
Короткий залп разорвал тишину над пепелищем. Старики и мужики рухнули у церковной стены в пыль, а над селом взвился истошный, надрывный бабий плач. Я опустил руки, чувствуя абсолютную, леденящую пустоту внутри.
 
 Возвращение в штаб: смерть последних иллюзий

 Обратная дорога в Челябинск прошла в гробовом молчании. Я сидел в кузове грузовика, тупо глядя на проплывающие мимо мрачные силуэты уральской тайги.
Все иллюзии, с которыми я шел в революцию из швейцарской эмиграции — о светлом будущем, о братстве труда, о высшей справедливости, освобождающей угнетенных, — сгорели там же, в пепле сожженной Тавды, под звуки расстрельных залпов у церковной стены. Я больше не был ни пламенным комиссаром, ни наивным романтиком. Остался лишь холодный инженерный расчет, сломанная вера и бесконечный, давящий груз вины перед этой расколотой, захлебнувшейся в крови страной.

Часть 6. Летний зной и тифозные бараки (Август 1919 г.)
 
 Жаркое сухое лето в зауральских степях: пыль, степные пожары и жажда
Август девятнадцатого года принес в зауральские степи изнуряющую, безжалостную засуху. Стояла духота, от которой плавился воздух над степными дорогами. Каждое движение колонн 5-и армии поднимало вверх плотные, удушливые тучи серой пыли, оседающей на лицах, форме и забивающей оружейные затворы.
Степи горели. То с одного, то с другого горизонта наступали черные валы степных пожаров, подгоняемые сухим ветром. Красноармейцам и местным крестьянам приходилось сутками бороться с огнем, отбивая языки пламени у хлебных полей и военных складов. Воды не хватало катастрофически: пересохшие колодцы и илистые речушки заставляли людей пить горьковатую, теплую жижу, от которой армию начали косить желудочные болезни.
— Пить... Дайте хоть глоток! — хрипели отстающие от колонн бойцы, падая на растрескавшуюся от жары землю.
Но остановиться было нельзя. Приказ командарма Фрунзе требовал немедленного перегруппирования и подготовки к новому броску на реку Тобол.
 
 Вспышка сыпного тифа в тыловых частях и среди пленных

 Страшнее засухи и степных пожаров пришла невидимая, безжалостная смерть. В тыловых гарнизонах, переполненных пленными белогвардейцами, беженцами и ранеными красноармейцами, вспыхнула эпидемия сыпного тифа.
Инфекция, переносимая миллионами вшей, стремительно распространялась по тесным, непроветриваемым баракам Челябинска и прифронтовых станций. За считанные дни лазареты превратились в филиалы ада.
— Товарищ военный инженер, в третьем тыловом распределителе катастрофа! — запыхавшись, доложил мне начальник санитарной службы дивизии. — Заболевших сотни каждый день. Вши едят людей заживо, изоляторов нет, медикаментов нет, а дезинфекционные камеры сломались!
Я бросил чертежи мостовых ферм на стол и вытер лицо тыльной стороной ладони: — Почему командующему не доложили раньше? Где санитарные эшелоны из центра? — Эшелоны застряли под Уфой из-за размытых путей! Мы теряем людей быстрее, чем в любом бою под Златоустом!
  Иван посещает импровизированный лазарет: апокалипсис антисанитарии

 Тем же вечером я лично отправился в импровизированный лазарет, устроенный в огромном кирпичном складе на окраине города.
Запах, ударивший в нос при открытии тяжелых дубовых дверей, сбивал с ног — тяжелый, удушливый смрад немытых тел, тлеющих ран, испарений хлорки и горячечного бреда. На голом полу, устланном прелой соломой, вповалку лежали сотни больных. Красноармейцы в оборванных шинелях и пленные белогвардейцы в изодранных мундирах были перемешаны здесь без всякого разбора — тиф не делал классовых различий.
Я медленно шел между рядами стонущих людей. Лица больных были багрово-лихорадочными, глаза безумно блестели в сумерках помещения, губы потрескались до крови. Кто-то бредил атакой, кто-то звал мать, а кто-то тихо и монотонно выл от невыносимой головной боли.
— Сестра! Воды... Христа ради, воды! — схватил меня за полу шинели молодой парень-красноармеец с исхудавшим, ввалившимся лицом.
Я присел рядом, достал из полевой сумки свою флягу и приподнял его горячую голову, давая сделать несколько глотков теплой воды. Парень жадно припал к горлышку, а затем тяжело рухнул обратно на солому, потеряв сознание. Вокруг нас без устали металась единственная изможденная фельдшерица, успевавшая лишь накрывать простынями тех, для кого эта ночь стала последней.
 
 Смерть фронтового товарища от тифа — тяжелый моральный удар

 Утром пришла весть, окончательно подкосившая мои оставшиеся душевные силы. В инфекционном изоляторе штабных работников сгорел от тифа старый большевик, комиссар Ковалев, с которым мы еще совсем недавно спорили о судьбах революции и необходимости жесткого террора.
Я зашел в белый полотняный изолятор, где на узкой койке лежало его пожелтевшее, исхудавшее за три дня болезни тело. Тот самый жесткий, непреклонный комиссар, оправдывавший любые расстрелы именем исторической необходимости, лежал теперь тихий, беззащитный и пустой. На тумбочке рядом с очком лежали его потрепанный блокнот и старое пенсне в роговой оправе.
Я взял пенсне в руки, чувствуя, как внутри нарастает тяжелый, удушливый ком в горле. Война убивала людей не только свинцом и штыками. Она молола их тифом, голодом, истощением и безумием, стирая любые различия между палачами и жертвами, между правыми и виноватыми.
— Ну что, товарищ Суворов? — тихо произнес стоявший у дверей военврач, вытирая руки о фартук. — Эпидемия набирает обороты. Если не остановить заражение до сентября, на Тобол пойдут не полки, а ходячие скелеты.
 
 Переформирование частей перед броском на Тобол

 Последние дни августа прошли в лихорадочной, изнуряющей работе по переформированию поредевших частей.
Штаб переехал ближе к восточным окраинам Зауралья, развернув работу в полевых палатках у железнодорожной ветки. Несмотря на тиф, жару и дезертирство истощенных бойцов, приказ Реввоенсовета оставался неизменным: провести срочное пополнение маршевыми ротами из тыла и готовиться к решающему наступлению за реку Тобол, навстречу отступающим армиям Колчака.

 Я стоял у большого полевого стола, чертя на карте новые линии снабжения и карандашные маршруты для инженерных батальонов. Рядом со мной за другим столом работал бывший белый поручик Воронцов — вернее, новый младший помощник инженера Воронцов, чудом избежавший общего тифозного мора. Мы работали молча, не глядя друг на друга, объединенные общей обреченностью этого бесконечного похода.
— Снарядные ящики и понтоны готовы к погрузке на платформы, Иван, — не поднимая головы, тихо произнес Воронцов. — Через три дня армия снимается с позиций.
Я кивнул, бросив взгляд на восток, где за плотной пеленой степной пыли и гари заходило кроваво-красное солнце. Впереди лежали зауральские реки, новые бои и неизведанная глубина осенней кампании девятнадцатого года.
  Прибытие пополнения: крестьянские парни из центральных губерний

 В конце августа на прифронтовую станцию прибыл эшелон с маршевым пополнением. Из тесных товарных вагонов, пахнущих махоркой, прелым потом и хлоркой, на пыльную зауральскую землю высыпали несколько сотен новобранцев. Это были крестьянские парни из Тамбовской и Курской губерний — в сермяжных зипунах, с котомками за плечами, испуганно озирающиеся по сторонам под крики конвоиров.
Я вышел из штабного вагона с пачкой накладных в руках и подошел к первому попавшемуся взводу. Новобранцы тут же сгрудились вокруг, глядя на мои командирские петлицы с смесью страха и робкой надежды.
— Здорово, братушки, — устало бросил я, окинув взглядом толпу. — Откуда путь держите?
— Из-под Ельца, товарищ начальник! — выступил вперед круглолицый парень лет двадцати с обветренным лицом. — Нас батальоном мобилизовали, велели «мировую революцию защищать». Только мы отродясь винтовки в руках не держали. Нас бабы дома учили соху водить да рожь жать, а не супостатов бить.
— Не держали — научим, — тяжело вздохнул я, заглянув в его наивные, испуганные глаза. — Война быстро ремеслу обучит. Только патронов зря не тратьте — их на фронте в обрез.

 Парень молча кивнул, прижимая к груди узелок с сухарями, а у меня внутри защемило сердце: этих необученных, лапотных ребят эшелонами гнали в топку грядущего наступления на Тобол, где через неделю от половины этого маршевого пополнения останутся лишь серые холмики у обочин.
 
Разговор с пленным чешским легионером: разочарование интервентов

 Вечером у заброшенной водокачки я случайно столкнулся с конвоирами, которые вели на допрос пленного чеха — худого, в потрепанной австрийской форме с чешскими национальными шевронами легионера. Охрана устало присела на бревно отдохнуть, и я подошел ближе, закуривая самокрутку.
— Ну что, пан легионер, довоевались? — спросил я по-немецки, которым неплохо владеил со времен швейцарской эмиграции.
Чех поднял голову, горько усмехнулся и сплюнул в пыль. — Воевать? Мы ехали домой, в Прагу, через Владивосток, пан офицер. Нам обещали свободную дорогу союзники. А вместо этого французские и английские генералы заставили нас умирать за чужие золотые прииски Колчака.
— А сами колчаковцы? Каковы они в деле? — поинтересовался я, прислонившись спиной к кирпичной стене водокачки.

 Чех покачал головой, в его глазах блеснуло презрение: — Белые офицеры умеют только пить шампанское в вагонах-ресторанах и пороть шомполами крестьян в деревнях. У них нет ни идеи, ни совести. Они градят собственную страну, а нас заставили быть палачами. Мы забастовали еще под Омском, и поверьте, пан... ваши красные комиссары скоро увидят, как эти «великие освободители» побегут быстрее зайцев, едва запахнет порохом.
Я молча кивнул, соглашаясь с ним про себя. Чужеземцы, пришедшие за легкой наживой, первыми поняли гнилость белогвардейской авантюры, оставив после себя лишь разочарование и тысячи могил по всей транссибирской магистрали.
Эпизод 6.8. Письмо из далекого Петрограда: слухи о голоде и карточках
Ночью, при тусклом свете керосиновой лампы в штабной палатки, почтальон бросил на мой стол помятый треугольник письма. Штемпель на конверте гласил: Петроград, июль
 1919 года. Весточка была от старой знакомой 

 Я дрожащими пальцами развернул тонкую бумагу:
«Милый Иван... Если ты еще жив там, на своем Урале, знай, что в Петрограде наступил настоящий ледяной апокалипсис. Город замерз, трамваи не ходят, деревянные дома и заборы давно разобраны на дрова. Пайков не дают уже три недели. Люди опухают от голода и падают замертво прямо на Невском проспекте. Вокруг орудуют спекулянты и ЧК, хватающие всех подряд по подозрению в буржуазном саботаже. Мы варим клей из столярных плиток и едим лебеду. Спаси нас отсюда, если можешь, или передай хоть мешок муки...»
Я опустил письмо на стол, чувствуя, как душная палатка начинает кружиться перед глазами. Мы здесь, в степях Зауралья, реквизируем хлеб у крестьян, расстреливаем пленных, воюем за «светлое будущее», а в это время сердце революции — Петроград — умирает от голода, холода и каннибальского хаоса. Неужели вся эта грандиозная кровь нужна лишь для того, чтобы перераспределить нищету?
 Иван заболевает лихорадкой, но скрывает хворь

 С самого утра меня бил мелкий, изнуряющий озноб. Зубы стучали так громко, что приходилось сжимать их до боли, когда я отдавал распоряжения инженерным частям по строительству переправ.
Лоб горел в огне тропической или тифозной лихорадки — то ли от укуса степного комара, то ли от недавнего посещения тифозного барака. Тело налилось свинцовой тяжестью, в ушах стоял непрерывный звон, а перед глазами плыли цветные круги.
— Товарищ Суворов, вы бледны как полотно! — подбежал ко мне молодой красноармеец-чертежник, заметив, как я качнулся у карты. — Давайте позову врача, вас же трясет всего!
— Отстань, рядовой, — прохрипел я, оттолкнув его руку и опираясь обеими руками о край стола. — Некогда мне болеть. Завтра утром начинается выдвижение на Тобол. Если инженеры сорвут понтонную переправу, дивизия застрянет под огнем белой артиллерии.
Я глотал горькие армейские порошки, запивая их теплой водой из фляги, и продолжал чертить схемы мостов, сжимая зубы от накатывающих приступов тошноты и бреда. Никто в штабе не должен был узнать, что главный инженер дивизии сам превратился в живой труп, держащийся на ногах лишь силой упрямства и холодного расчёта.
Эпизод 6.10. Подготовка к форсированию реки Тобол
К первому сентября подготовка к решающему удару была завершена. 5-я армия под командованием Тухачевского и Фрунзе сосредоточила на подступах к реке Тобол ударные кулаки, готовые смести последние заслоны колчаковской армии перед ее долгим бегством вглубь Сибири.

 Ночь выдалась темной и безлунной. Над степью висела тяжелая, багровая луна, пробивающаяся сквозь дымку отдаленных лесных пожаров.
Я стоял на самом берегу Тобола, кутаясь в мокрую от росы шинель. В темноте на том берегу реки глухо ухали тяжелые гаубицы белых, пристреривая подходы к воде, а наши саперы бесшумно, по колено в ледяной воде, собирали тяжелые деревянные плоты и наводили понтоны.
Голова гудела от лихорадки, в груди полыхал пожар, но я смотрел в бинокль на тусклые огоньки вражеских позиций на противоположном берегу и думал лишь об одном: сколько еще километров этой бесконечной русской земли нам предстоит залить кровью, прежде чем эта мясорубка наконец захлебнется?
— Ну что, инженер, готов к переправе? — раздался за спиной жесткий голос комиссара, пришедшего с последней проверкой.
— Готов, — ответил я, не поворачиваясь и утирая со лба липкий холодный пот. — Переправа будет утром. Пошли полки в наступление.