Невинность сердца

Летом 1941-го года родители впервые повезли нас в деревню. Мы - это я, Шура, восьми лет, и моя сестра Валя, тринадцати лет. В деревне жила наша бабушка по папиной линии. Правда, видели мы ее только на фотографии. Они с папой поссорились давным-давно, когда папа решил жениться. Бабушка поставила его перед выбором - или он откажется от легкомысленной барышни из актерской семьи, которая не годится в жены военному, или она откажется от него. Папа подумал и решил, что со своей мамой он уже жил, а с женой еще нет. Если бы вы могли увидеть их рядом, ни за что бы не поверили, что такие разные люди могут быть вместе. Мама у нас как фарфоровая статуэтка - тонкая, изящная, с белой кожей и точеным профилем. А папа как подсолнух - высокий, широкоплечий, с добрым круглым лицом, усыпанном веснушками и громоподобным голосом. И обнимал он маму всегда так, словно в огромных руках была не женщина, родившая ему двоих детей, а нежная белая голубка. Из-за невысокого роста мама смотрела на папу снизу вверх, и сияние от ее глаз буквально озаряло его лицо. В общем, напрасно бабушка, конечно, условия ставила.
Сколько себя помню, папа пытался с ней помириться, но она ничего не хотела слышать ни о нем, ни о его семье. О том, что бабушка умерла, мы узнали от нашей соседки по дому, которая переехала в город из той же деревни. После похорон председатель колхоза передал нам ключи от избы:
- У Евдокии коровка осталась. Я ее в колхозное стадо покамест определил, но если востребовать хотите - милости просим.
Коровы мы тоже никогда не видели, поэтому уговорили папу востребовать. Пятнышко оказалась своенравной: лягалась, когда к ней подходили сзади, и больно кусала, если в протянутой руке не было морковки, которую она очень уважала. Домашних животных родители прежде не держали, и Пятнышко стала нашим первым питомцем.
Впереди было длинное лето, и мама с папой решили, что нам с Валей полезно подышать свежим воздухом и попить парного молока. Папа вернулся на службу, а у мамы оставалось еще двадцать дней отпуска.
Из нас двоих примером в семье была Валя - и отличница, и активистка, и первую в пионеры приняли. Представьте себе, она даже в деревне галстук не снимала. По деревьям она не лазала, рыбу руками не ловила, в чужие сады носа не казала. И самое главное, что все это она запрещала и мне. На каникулы Валя нашла нам отличное занятие - красить парты и оконные рамы в школе, которая находилась в соседнем селе.
- У них рук не хватает. Все в полях заняты. А мы с тобой бездельничаем, - заявила мне сестра.
Из нас двоих ребенком в семье была я - не слушалась, врала, приносила колы за поведение, и лишь благодаря заслугам старшей сестры мне за ради Бога последней в классе надели значок октябренка. Я ненавидела белые банты и тугие косички, от которых начинало болеть лицо. И, ускользнув даже на самое короткое время из-под Валиного надзора, превращалась в чумазое, косматое чудище в рваном, вымокшем платье и с полными счастья глазами. Хоть и сельский быт с его порядками был нам чужд, мы все же радовались, что теперь у нас есть своя деревня.
22 июня жизнь изменилась. У папы, у мамы, у Вали, у меня, у всей нашей страны. Папа со своей частью уехал на фронт, а нам прислал телеграмму, чтобы в город мы пока не возвращались. Радио не было ни в колхозе, ни в школе, но по репродуктору постоянно сообщали новости о нашей Красной Армии и проклятых фрицах. Я слышала, что они забирают у людей еду и угоняют скот, и очень боялась, что они уведут Пятнышко. На этот случай мы с Валей придумали спрятать корову в подполе, а чтобы не мычала - перевязать морду полотенцем.
Каждый день мы надеялись, что объявят конец войне, но вместо этого говорили о том, как немец прорывается в глубь страны. Нам оставалось только ждать.
Через три месяца после начала войны папа прислал нам письмо. Начиналось оно словами «Здравствуйте, мои родные Катенька, Валюша и Шурочка!» и было длинное-предлинное. Мама его читала по несколько раз в день и плакала. А мы с Валей садились по бокам и гладили ее по спине и плечам.
Из того письма мне запомнились два абзаца. Мама объяснила, что папа там написал самое важное. Я их заучила и шептала себе перед сном, чтобы не забыть. О чем говорилось в первом, я не очень понимала: «...Немец думал пройти до Москвы парадом, как он прошел по Парижу. Помнишь, мы весной смотрели карту Европы, где Франция легла за пять недель? Они думали, мы такие же. Но тут им не Европа. Здесь каждый куст стреляет».
Второй абзац был такой: «...Война будет долгой, золотая моя. До зимы точно, а может, и дольше. Берегите друг друга. Мы воюем уже не за три месяца, мы воюем навсегда, чтобы вы там спали спокойно».
Прочитав его, я вдруг по-своему, по-детски осознала, что больше не увижу папу. Плакала ли мама, потому что тоже это поняла, не знаю. Но Вале я ничего рассказывать не стала.   
После того письма мама устроила в подполе бомбоубежище - спустила вниз посуду, свечи, бабушкину Библию, старые одеяла, ватники и бочку. И мы с Валей каждую неделю таскали из колодца свежую воду для бочки.
- Как можно учиться в подполе? Мы отстанем по всем предметам, - хмурилась Валя, переливая ведра. - Я лучше умру, чем получу двойку.
- Валечка, разве двойка страшнее смерти? - спросила я.
Сестра стояла на табуретке. Она обернулась и метнула в меня строгий взгляд:
- Позор страшнее смерти. Наш отец на фронте бьет фашистов. На него сыплются пули и бомбы. А мы станем бояться ходить в школу? У героя не может быть детей-двоечников!
Голос у нее был такой жгучий, такой требовательный и беспощадный к самой себе, что мне стало стыдно за свою глупость и малодушие. Я обхватила ее тонкие ноги и заплакала. 
- Прости меня, Валечка, я всегда-всегда буду хорошо учиться.   
Живьем немцев мы не видели, до нашей деревни они не дошли, но в соседних районах хозяйничали как дома. Налетов на город не было до середины осени, и мы стали уламывать маму вернуться домой - в квартиру на втором этаже с видом на красивую улицу, со своей ванной и туалетом, туда, где в мягких кроватках нас ждали любимые куклы. Мама почти согласилась, но в ноябре в городе объявили осадное положение - немцы били по домам, заводам, железнодорожным станциям. Но мы почему-то все равно не боялись и хотели ехать.
- Катя, Лена, Дима живут и ничего им не делается, - увещевала маму Валя. - В школе бумага есть и на рынок можно ходить за продуктами.
- И отцу до нас ближе, - кивнула мама.
Тот разговор был вечером, а следующим утром соседка тетя Маша принесла нам страшное известие - разбомбили и детский садик, в который ходила я, а до меня Валя, и рынок, где мама покупала молоко и яйца. 
- До самой ночи стоял вой над городом, матери собирали останки сгоревших заживо детей, дети искали убитых родителей, - говорила тетя Маша.
Она рассказала, что от одной девочки нашли лишь меховой воротничок и левый сапожок, и у меня от ее слов шевелились волосы на голове.
Больше о возвращении в город мы не просили.
Нашим с Валей любимым местом в избе стала печка. Мы на ней и уроки делали, и песни пели, и спали. Вокруг горела земля и небо, а там, на печке, войны словно и не было. И когда мне становилось страшно, я забиралась на нее, поджимала ноги к животу и шептала: «Печечка, родная, защити!». И она защищала.
Но голод был хуже страха. Ко всему можно было привыкнуть, обтерпеться, но только не к голоду. Первое время мы жили хорошо. У нас была корова. По ночам мы ходили собирать для нее траву и сено, но молока она давала мало. Соседки постоянно науськивали маму, мол, зарежь да зарежь. А мама хоть и бранила Пятнышко за вредность, нам говорила: «Никого не слушайте. Если съедим нашу кормилицу, все погибнем». Но следующим летом весь скот в деревне полег от какой-то заразы. Выжила только Пятнышко. Когда мы вели ее пастись, бабы провожали нас такими злыми завистливыми взглядами, что аж затылок прожигало. И вдруг в одно утро корова пропала. Дверь в хлев нараспашку, калитка открыта, а Пятнышка нет. Два дня мы искали корову по окрестным лугам и лесам. Я очень плакала, потому что думала, что она заблудилась и умирает от голода. А Валя не верила в побег, она была уверена, что Пятнышко украли - силой увели с нашего двора.
- Ночью был дождь, я видела следы копыт на земле, они вели не в луга, а на дорогу, - сказала Валя.
Я не могла понять, зачем кому-то уводить чужую корову.
В деревне стояло около тридцати изб. Если я и Валя станем каждый день проверять по два двора, быстро вернем назад нашу кормилицу - таков был мой план.
До самой ночи люди работали в колхозе, и мы сумели незаметно осмотреть все сараи, хлевы и загоны. А я еще и в окна заглядывала на случай, если Пятнышко в горнице поставили. Все было пусто, словно к нашей корове привязали воздушного змея и отправили в небо. Мысли о том, что Пятнышко съели, я гнала и представляла себе, как она летит с ветром выше облаков, выше фашистских мессеров, выше смерти и радостно мычит навстречу солнцу.
Война все не кончалась. Хлеб отправляли на фронт, и без коровы нам стало совсем худо. Мама жарила нам лепешки из головок сушеного красного клевера с толченым ячменем. Но из-за сильной горечи есть их было невозможно, и приходилось запивать каждый кусочек водой.
Другое дело - хлеб для фронта. Чтобы помочь солдатам, мама пекла хлеб и сушила из него сухари. Мука была серая, и хлеб напоминал кусок глины - такой же тяжелый и плотный. Но его горячий запах смущал нас, и мы постоянно крутились рядом.
- Представь, что один вдох - один сухарик, - предложила мне Валя. - Вот голод и обманем.
Я так рьяно взялась за дело, что за минуту «проглотила» не меньше ста сухариков. У меня закружилась голова, и мама чуть не поколотила Валю.
- Шурка совсем прозрачная стала, пусть она съест сухарик, - попросила сестра.
- Придет победа - будем с вами печь пироги и с яблоками, и с мясом. А сейчас давайте петь. Займем рты делом.
- А если война навсегда, если мы не победим? - влезла я.
Мама отвечала:
- Такого не может быть, прекратите об этом думать! Будет победа!
Мама преподавала английский и итальянский языки, обожала классическую музыку, и вместо колыбельных перед сном мы слушали арии из знаменитых опер. Так что, собирая в миски подсохший хлеб, Валя и я тихонько затягивали арию Далилы или Царицы ночи. Таблицу умножения запомнить не могла, а все оперы знала наперечет.   
Как-то вечером - от начала войны прошло уже два года - мама уложила нас и говорит:
- Девочки, давайте помечтаем. Когда мы победим и будет много-много еды, что вы хотели бы съесть?
Наверное, она думала, что мы скажем про леденцы или шоколад, но мы в один голос воскликнули: «Хлеба!».
Мне почему-то очень запомнилось мамино выражение лица. В больных, потерявших синий цвет глазах вдруг вспыхнули озорные искорки. Мама встала и твердой рукой отрезала нам большую краюху от ржаной булки, рассчитанной на месяц. Мы с Валей тогда еще не знали, что такие булки выдавали детям погибших воинов, и очень радовались каждому ломтику. Я схватила свою половину, запихала в рот и замерла.
- Ешь, - рассмеялась мама. - Забыла, как жевать?
В ответ я покачала головой и еще сильнее сжала губы. И так я сидела, пока слюна не превратила хлеб в густую вязкую массу. Тогда я стала потихонечку ее проглатывать - глоточек за глоточком. А потом мама рассказывала нам о том, как хорошо станет жить после войны. Валя задала ей сто вопросов, я тоже хотела много о чем спросить, но очень боялась выпустить наружу хлебный вкус, поэтому лежала с закрытым ртом.
Утром снова хотелось есть. Как я ни старалась, а наесться впрок никак не могла. И мама нам объявила, что теперь на месяц придется растянуть не целую булку, а оставшуюся от нее половину.
Когда мы с Валей собирались в школу, она достала из кармана носовой платок, развернула - на самой середине его я увидела крошечку хлеба.
- Съешь, пока мама не видит, - сказала она.
- Валечка, ты украла? - испугалась я.
Глаза у сестры потемнели от гнева. Я поняла, что снова сморозила какую-то глупость, несколько раз хлопнула себя ладошкой по губам. 
- ...Я вчера не ела. Оставила тебе, - медленно процедила она.
- Нет, - краснея, я отодвинула ее руку. - Не заслужила. Я плохо о тебе подумала.
- Ешь! - повторила Валя. - И чтобы училась на пятерки!
Под ее суровым взглядом я положила крошку в рот и сразу проглотила. Иногда я боялась старшую сестру больше, чем отца. 
Валя разделила свою хлебную краюшку на неделю и потихоньку от мамы выдавала мне каждое утро.
На уроки мы ходили за три километра. Первый год мне это давалось очень трудно, и не только потому что к тому моменту я была восьмилеткой и наша прежняя школа стояла в соседнем дворе, а потому что ноги меня совершенно не слушались. Даже на ровном месте я умудрялась падать, обдирать локти и разбивать в кровь коленки. А раскисшая грязь, обледеневшая дорога и глубокий снег были для меня настоящим испытанием. Что бы я ни надела, резиновые сапоги или валенки, ноги разъезжались через каждые пять шагов, а дальше я обязательно шлепалась в грязь, отбивала спину на льду, проваливалась в снег. И если бы не Валя, которая ловила меня на лету и вытаскивала из сугробов, то до конца войны я бы, может, и не дожила. Так мы и являлись: я - вымокшая и заляпанная грязью, а Валя - накрахмаленная и чистая.
Но в школу ходили не все дети, с наступлением холодов из класса пропадали Ваня, Сережа и Милка. Им было нечего обуть. Чтобы они не отстали, мы распределяли их между собой и после уроков заносили домашнее задание.
А в конце ноября перестали ходить сестренки Жуковы. Они приехали в деревню в конце лета 41-го года и заняли избу напротив нашей. Мама нам сказала, что там раньше жил дед Прохор, а это - его внучки. Одну звали Оля, хотя все называли ее Лелей, а другую Лена, и они были абсолютно одинаковые - с белыми кудряшками до плеч и небесно-голубыми глазами. Когда мы их впервые увидели, у обеих под глазом стоял фингал - у Лели под левым, а у Лены под правым. Наверное, для равновесия. До знакомства с ними я никогда не встречала близнецов, и девочки, смеясь, наперебой, подсказывали нам с Валей, по каким приметам их проще всего различить.
Сестер определили в мой класс, и бедной Вале приходилось каждый день вести домой всех троих. По дороге они умудрялись два или три раза подраться друг с другом, но перед тем как войти в избу, всегда мирились. Когда мы к ним пригляделись, то увидели, какие они на самом деле разные. Лена громко и звонко пела народные песни и была неутомимой хохотушкой, стоило ей показать палец или состроить рожицу, она заливалась задорным смехом. А Леля на загляденье хорошо рисовала. На ее рисунках все улыбались - солнышко, цветы, котята, даже хлеб. Мы с Валей очень полюбили их обеих.
И вдруг парта опустела. День, два, три. Александра Афанасьевна после переклички подняла меня и поставила перед классом.
- Шура, ты с Олей и Леной Жуковыми дружишь? - спросила она.
- Да, - кивнула я.
- Девочки уже три дня не появляются в школе. Они заболели?
Я молчала. Я не знала, почему они не ходят, и не знала, что ответить. И уже готова была зареветь.
- Давай так поступим, - мягко сказала Александра Афанасьевна. - Ты сегодня зайдешь к Жуковым и передашь мою записку кому-то из взрослых. Если девочки больны, не беспокой их. Говори только со взрослыми. Поняла?
- Мама говорит, что нельзя с пустыми руками. А у нас нет ничего, - выдавила я из себя.
- Не переживай, Шура. Сейчас ни у кого ничего нет, - улыбнулась учительница. - В дружбе главное - внимание.
До конца уроков я сидела как на иголках. А когда прозвенел последний звонок, Александра Афанасьевна поманила меня к столу и незаметно достала из ящика стола деревянную свистульку в виде птички.
- Шурочка, вот эту игрушечку подари девочкам. Нехорошо с пустыми руками.
Я спрятала птичку за пазуху и помчалась искать Валю.
Леля и Лена жили с мамой. До сентября 43-го тетя Марина была приветливой и милой молодой женщиной. Но после похоронки на мужа, отца девочек, в ее глазах поселилась тоска. С того дня она надела черный платок и не переставая плакала. Плакала и кляла какого-то «ирода» на чем свет стоит.
- Это мама папу ругает за то, что погиб на фронте и нас одних бросил, - по секрету сообщила мне Лена. - Лелька боится, когда она кричит, а я ей смешные истории рассказываю. 
- Прибегайте к нам, если страшно, - предложила я, не спросив разрешения у мамы.
Девочки пришли тем же вечером. Я не успела ничего объяснить маме, но ей было достаточно взглянуть на заплаканное лицо Лели, и она позвала обеих сесть поближе к печке.   
Они проводили с нами почти все вечера и даже драться стали реже. Вместе мы скручивали из тряпочек кукол и рисовали им смешные рожицы. А мама учила нас итальянскому языку. Один урок был про фрукты, второй про домашних животных, третий про семью. Мне и Вале понравилось запоминать цвета, а сестер больше всего веселили названия итальянских блюд, и они их повторяли несколько дней подряд. Иногда Леля выходила к окну и смотрела на избу через дорогу. Но в окнах было темно, пусто и не ждали гостей. Тетя Марина ни разу не зашла за девочками и не спросила, как они проводят время у нас.
- Мама их не любит. Давай попросим, пусть они совсем у нас жить будут, - сказала я Вале в сенях, когда Леля и Лена ушли.
Валя почему-то рассердилась и хотела уже вытолкать меня во двор, но мама, которая в горнице штопала наши платья, окликнула нас обеих.   
- Тете Марине сейчас трудно. Каждую ночь перед сном она думает, что никогда не сможет больше обнять своего мужа, корит себя за то, что ссорилась с ним из-за сломанной дверцы шкафа, не может простить, что постеснялась сказать, как любит. И это теперь навсегда. Но она знает и другое. Ей нельзя горевать. У нее есть дочки. И она должна о них заботиться. От этого растерянность, и боль, и страх...
- А ты папе сказала про любовь? - спросила я невпопад.   
Мама вздрогнула и тихо ойкнула - на указательном пальце выступила красная капля. Она зажала палец губами, чтобы остановить кровь, а потом встряхнула лежащее на коленях платье и передала мне.
После маминых слов я стала жалеть тетю Марину и решила к Новому году сделать ей подарок - сложить из газеты букет тюльпанов. Бумаги тогда уже совсем не стало ни у кого, и мы в школе писали на старых газетах - между строчек или на полях. В школьной каптерке сторож дядя Миша собирал номера «Комсомолки», «Известий» и «Правды». И так их было много, что на целый сад хватило бы цветов наделать. Папа всегда дарил маме красные тюльпаны, она ставила их в хрустальную вазу на круглом столе в гостиной, садилась напротив и любовалась. Я подумала, что тете Марине цветы тоже могут понравиться.
Когда мы с Валей пошли проведать Жуковых, у меня в ранце между книжками уже лежали несколько готовых тюльпанов. Только я еще не знала, чем их раскрасить.
В деревне избы не запирали. Валя громко постучала кулачком по деревянному косяку и позвала:
- Тетя Марина, это Валя.
Тишина. Никто не ответил и не вышел к нам.
Девочек мы нашли в спальне. Леля лежала в кровати с закрытыми глазами. Лицо у нее было бледно-зеленоватого цвета, а губы совсем белые. А Лена сидела рядом, не прекращая, трясла ее руку и плакала.
- Леля, проснись! Леля, проснись! Леля, проснись! - повторяла она снова и снова.
Мы с Валей с трудом заставили ее оторваться от сестры и рассказать нам, что случилось. Выяснилось, что тетя Марина слегла с температурой, и в избе три дня не было никакой еды.
- Леля от голода нашла в кухне соль, растворила ее всю в воде и выпила, - всхлипывая, рассказывала Лена. - У нее заболел живот, она так громко кричала, а ночью затихла.
Я достала свистульку и дала в руки Лене.
- Дуй, если будет страшно. Надо позвать взрослых.
Как помочь человеку, если он наелся соли, мы не знали. Валя побежала за мамой. В колхозной конторе у нее был стол, заваленный журналами и разными документами. Но самой мамы за ним почти никогда не было. Во время сева, прополки или жатвы она сидела в поле на перевернутом ящике, а когда начиналась уборочная - что-то пересчитывала в весовом домике. Эта важная работа, которой занималась мама, заставляла ее вставать до зари, а домой она возвращалась часто в глубоких сумерках. Но мы знали, что она помогает нашей общей победе. Как это происходит, не понимали, но что это правильно - были уверены и старались не мешать ей.
Леле повезло - мама была на месте и смогла отпроситься, чтобы пойти с Валей домой. Она быстро все взяла в свои руки. Сначала Леле промыли желудок - я даже представить не могла, что в маленькую девочку за раз способно поместиться два литра воды. Правда, продержалась внутри Лели она недолго.  Через неделю сестры вернулись в школу. Цвет лица Лели перестал быть зеленым, а Лена рассказывала свои истории и сама смеялась громче всех.
На перемене Леля взяла меня за руку и отвела в сторонку.
- Шурочка, мы скоро уедем домой. Я вчера видела, как мама складывала чемодан. Я буду очень-очень скучать, - промолвила она.
- Я тоже буду. Очень-очень, - я обняла Лелю.
- Это вам на память.
Леля протянула мне рисунок, сделанный углем на обороте старых обоев. На нем были обе наши семьи - Леля, Лена, Валя, я и наши родители. Мамы держали в руках цветы, у пап на груди были ордена. И все были на этом рисунке замечательно красивые.
- Лель, ваш папа погиб, а ты его нарисовала, - брякнула я.
- Это большой секрет, Шурочка, - Леля перешла на загадочный шепот. - На самом деле папа еще с нами, просто, понимаешь, его не видно.
- А почему от него лучи расходятся? - не отставала я.
Леля вздохнула.
- Ты разве не знаешь? От святых идет тепло, как от буржуйки. Вот они на картинках и не мерзнут, даже если их без тулупа на снегу нарисовать, - обстоятельно растолковывала мне Леля. - Я ему обо всем рассказываю. И про оценки, и как соли наелась и про то, как вы меня спасли.
- А он что?
- Молчит, - пожала плечами Леля.
- Может, и нет никого тогда? - осторожно спросила я.
- Есть.
Леля посмотрела куда-то влево от меня и улыбнулась, будто на самом деле там стоял ее папа. 
- Я поговорю с ним, и мне тепло-тепло становится,
- Тогда ты все правильно нарисовала. Я тоже тебе обязательно сделаю подарок, самый лучший, - сказала я.
Зима была холодной, мороз больно кусал за лицо. И мама предложила подарить сестрам на Новый год теплые шарфы и варежки. Шерсти у нас оставалось совсем немного, и мама распустила свою любимую красную кофточку - получилось восемь клубков. У варежек схемы сложные, там спицы нужны, мама нам их не доверила. Вот и получилось, что Валя вязала шарф для Лены, а я для Лели. Садились по вечерам и соревнования устраивали, кто быстрее, чтобы успеть до отъезда Жуковых. 
- У нас сегодня был спектакль про Новый год, и там Дедушка Мороз сыпал из своего мешка не конфеты, а снаряды, прямо на головы фашистам. Выходит, он тоже воюет? - спросила я у мамы.
- Нет никакого Деда Мороза, - вперед мамы ответила Валя, закатывая глаза. - Только дети верят в эти сказки.
Она у нас не верила ни в черта, ни в Бога, ни в Деда Мороза. И на каждый Новый год убеждала меня, что все подарки мама с папой покупают, а в «старика с привязанной бородой» наряжается наш дядя Слава. А я никак не могла ее убедить, что  если у человека лицо доброе, глаза голубые и рост метр девяносто, это не значит, что он Дед Мороз.   
- Конечно, он тоже воюет, - подтвердила мама. - Родина ведь у нас одна.
- А почему он своим волшебным посохом всех немцев не переморозит? Стали бы они сосульками, и конец войне.
- Потому что нет никакого волшебства, - снова влезла сестра и, уткнувшись обратно в свой шарф, пробурчала: Как дети.
Мама покачала головой. Но Валя еще усерднее заработала крючком, всем своим видом показывая, насколько скучно ей участвовать в нашем детском разговоре.   
- Дедушка Мороз очень мудрый и понимает, что волшебством себе помогать в победе нечестно, - объяснила мама, поочередно обращаясь ко мне и Вале.
Про «честно» я хорошо понимала, например, не списывать на контрольной или не подглядывать во время пряток. А фашисты - это другое. К нам в класс в 42-м году пришел мальчик, которого партизаны у немцев отбили. На его глазах погибли две девочки. Обеих забили до смерти плетками. Они умирали, но из последних сил кричали, что немцы - нелюди, что у них сердца нет, что всех их нужно убить. И вот с такими нелюдями поступать честно?
- Разве не все равно, как добру победить зло? - спросила я у мамы.
- Не все равно, Шурочка. Если добро начнет жульничать, оно само злом станет.
Крепко я задумалась над мамиными словами и долго не могла с ними согласиться. Зло хитрое и верткое, обманывает, делает подлости, оно - зло, ему можно и его в этом никто не упрекнет. Но добру нельзя ходить кривыми дорожками, юлить, лгать, а если оно ошибется, ему этого не простят. Это нечестно и жестоко. Как победить в такой неравной борьбе? Я всю голову себе сломала. А потом в школе вдруг все поняла. На перемене перед рисованием Борька подкрался сзади к Лене и со словами «Хочешь фокус?» намылил ей снегом лицо и запихал снежок за шиворот. Лена выпучила глаза и с криками выбежала из класса, а Борька развалился на парте и покатывался со смеху. Такое повторялось каждый день, и никто не давал Борьке отпора. Но сестры Жуковы были не из тех, кто спускает обиды. Леля подошла к его парте и громко произнесла:
- Я тоже знаю один фокус.
С улыбкой взяла чернильницу и вылила Борьке в ранец. Кулаки у нее тоже были наготове на случай, если Борька захочет дать сдачи. И несдобровать ему, если бы не вошла Александра Афанасьевна.
Борька сразу подскочил к ней и жалобно заныл:
- Александра Афанасьевна, Жукова чернила мне в ранец вылила.
Лелю вызвали к доске на лобное место. Отвечать на вопросы она не собиралась и стояла, пригвоздив взглядом Борьку к стулу.
- Ребята, кто-то из вас видел, что случилось? - спросила учительница у класса.
Я встала и сказала:
- Борька Ленке снег за ворот засунул.
Из-за соседней парты поднялась Катя:
- А вчера Марусе.
- А третьего дня - мне, - с задних рядов донесся тихий голос Тани.
И тут дядя Миша привел в класс Лену. Лицо у нее было красное, косички растрепаны, на шее вафельное полотенце.
Борька совсем понурился и начал сползать под парту.
Сторож нахмурил седые лохматые брови и строго спросил нашу Александру Афанасьевну:
- Кто это у вас тут девчат обижает?   
А потом присел перед Леной:
- Какой из них тебя в снегу выкупал?
- Никакой, - сквозь зубы процедила Лена. - Сама я...
Борька был виноват, но сестры Жуковы на него не наябедничали ни чтобы поквитаться, ни чтобы спастись от наказания. И сделали они это не из страха, что Борька их поколотит, а потому что выдать его взрослым и привлечь на свою сторону тяжелую артиллерию считали нечестным.
- Он же не фашист, чтобы его сдавать. Своих сдают только предатели, - сказала Лелька. - По справедливости надо.
- А не то добро само себя уважать перестанет, - продолжила я мысленно.
Сестры Борьку перед учительницей все-таки отстояли. Два урока в углу он, конечно, промаялся, но кол ему Александра Афанасьевна не влепила, как обещала. После уроков Борька во дворе попросил прощения у всех, кого мылил снегом, а потом мы с Леной и Лелей помогали ему оттирать ранец в каптерке у дяди Миши. Больше он в классе никого не обижал.      
Запомнила я тот случай на всю жизнь. И если хотелось мне когда-нибудь коротким и легким путем с несправедливостью разобраться, перед глазами было лицо Лели, которая в решающий момент встала плечом к плечу с Борькой и требовала наказать ее вместе с ним.   
За две недели до Нового года мы свалились с крупозным воспалением. Валечка бедная так сильно кашляла, что легкие выплюнуть боялась, и на всякий случай рот платочком прикрывала. А я дышала как Змей Горыныч - огнем, и мама говорила, что от меня керосинку можно разжигать. Болеть мне очень не нравилось. Лихорадка днем и ночью мучает - то жарко, аж сто потов сходит, то зуб на зуб не попадает, даже под ватником не согреться. И в груди давит, словно кто-то кирпичом сверху привалил. Как-то ночью я уж и помирать собралась. Думаю: вот, скоро Новый год, папка приедет и спросит: «А где Шура?», а меня нет, я лежу холодная под землей. И стало от этой мысли не страшно, а обидно. За папу, который ехал к нам через весь фронт, за маму, которая старалась создать для всех праздник, за Валю и за себя. До слез. Поплакала я немножко, а потом растолкала Валю и попросила:
- Валечка, если я умру, скажи папе, что его подарок в банке от сахара.
- А ну спать, Шурка! - прохрипела мне в ухо Валя. - У тебя тройка по арифметике. Сначала исправь, а потом умирай. 
Домашнее задание нам передавали через форточку. Перед глазами от жара мухи летали и буквы двоились и плясали, но Валя и сама исправно все уроки делала, и надо мной сидела до тех пор, пока я со своими не закончу.
Больше всего мы переживали, что не успели с Жуковыми проститься. В окнах напротив было темно и, по словам ребят, в школу они не ходили.
- Тетя Клава обещала узнать новый адрес девчонок. Полетят наши подарки им вслед, - сказала мама.
- И следующим летом догонят, - хмыкнула Валя, покорно глотая из маминых рук варево из коры и шишек. - От отца уже два года письма не идут.
В моем классе училась дочка тети Клавы, нашей почтальонки. Она нам рассказывала, что солдатские треугольники с фронта мешками идут. Да мы и сами видели, как Борька, Петька, Танюшка отцовские письма в школу читать приносили. И тетя Клава одна между двумя деревнями с корреспонденцией бегала.   
Я высунулась из-под ватника:
- Валечка, а если папу в руку ранило или совсем оторвало руку, и он не может писать? А ты почту зазря ругаешь.
- Прикуси язык, Шурка! - рассердилась Валя. - Все хорошо с...
Договорить она не смогла, закашлялась и накрыла голову одеялом.
До того воспаления я не знала, что плохо человеку бывает не только от высокой, но и от низкой температуры. От низкой, по мне, так даже хуже. Только голову от подушки оторвешь, стены вбок уезжают, а потолок вниз падает. Валя начала рваться в школу, только градусник показал 36.3, но мама запретила, как знала, что через несколько часов будет 35.5. И противный лающий кашель никак от нас не отставал. А мне и дома нескучно было. Лежала я на печке и представляла то как папа с орденами на груди со двора входит, то как Леля и Лена подарки разворачивают, то как по репродуктору победу объявляют и мама в первый раз с начала войны плачет от радости. Или в окошко смотрела, когда метель нас по самую крышу не заносила. В один из таких дней я увидела, как почтальонка мимо нашего дома идет, и окликнула ее из форточки.
- Теть Клав, я письмо хочу Жуковым написать. Их мама вам новый адрес не оставила?
- Какой адрес? - удивилась тетя Клава. - Да и не уезжали они. На Николин день я им «Пионерку» приносила. Малой отдала.
Я от радости чуть с подоконника не свалилась.
- Леле или Лене?
- Кто их там разберет? - развела руками почтальонка. - Маетная такая была, тихая... Уродились же копеечка в копеечку.
У меня от этих новостей вся хворь разом прошла. Я кинулась к Вале, отодрала ее от учебников и уговорила пойти к Жуковым.
На дворе мороз был под тридцать градусов. Мы натянули шапки до самого носа, а меня Валя заставила еще и в одеяло завернуться.
- А если они с тетей Мариной снова заболели, как мы с тобой? Мы можем полы у них помыть, воды натаскать, у мамы на окне шишковый настой еще остался. Напоим! Вот хорошо, что ты подарки взяла.
Не знаю, разобрала ли Валя хоть слово среди хриплого гула, который доносился из моего пыльного одеяла, но поглядывала она на меня неодобрительно.
В избе было тихо и очень студено. По всему видно, что печь давно не топили. Дров в сенях мы тоже не увидели. Стены покрылись инеем, окна были кое-как завешаны одеялами, но ветер все равно намел на подоконники снега. Пар у нас изо рта валил, как на улице.
- Ау, хозяева! Тетя Марина? - позвала Валя.
Леля и Лена лежали на печи, крепко прижавшись друг к другу. Головы платками обмотаны, на ногах валенки. Ручки совсем тонкие и прозрачные, как снежинки. И лица белые, заиндевевшие. Только вокруг губ и на подбородках красная крошка.
Я тронула Лелю и почему-то шепотом позвала:
- Лелечка, Лелечка...
Но Леля не просыпалась. Лена тоже.
Я повернулась к сестре. Валя стояла бледная и смотрела на меня страшными глазами.
- Они печь грызли...
- Зачем?
- С голоду.
Валя наклонилась и подняла валявшийся у печи газетный листок. Заломы подсказывали, что кто-то его много раз складывал, сжимал в ладошке, а потом бережно расправлял. На полях была записка.
- «Девочки мои, темнота обступила со всех сторон. Никуда не выходите. Если спать, то все закончится быстрее...» - бегло прочитала Валя вслух и что-то еще одними губами.
- Сбежала, сгубила их, нарочно сгубила, - пробормотала себе под нос сестра, а потом, обратившись ко мне, заключила:
- Тот чемодан тетя Марина для себя собирала.
Вот честно, от этих слов у меня внутри все возрадовалось, ведь теперь девочки могли насовсем остаться жить с нами. Я запрыгала вокруг сестры в своем одеяле и стала приговаривать:
- Как хорошо! Заберем им к нам? Мама же разрешит? На печке места много. А у нас хлебушек остался. Размочим водой и покормим их...
Валя остановила меня и сильно-сильно прижала к себе лицом.
- Леля и Лена умерли. Их больше нет, - сказала. - Надо... надо позвать кого-то...
Она бросила на пол перевязанный бечевкой сверток и выбежала.
А я вернулась к девочкам. Они были похожи на спящих ледяных принцесс из сказки. И снежная пыль превращала их ресницы в хрупкие ледяные иголочки.
Наш сторож дядя Миша рассказывал, что после смерти человека его душа напугана и долго не улетает от своего тела. Может, если души увидят, как мы их любим, посудила я, то передумают и не улетят вовсе. Я рассказала девочкам, как мы втроем вечерами вязали для них новогодние подарки, но подарить не успели - захворали на пару. Шарфы и варежки и правда вышли красивые и пушистые: у Лели - красные в белую полоску, у Лены - зеленые в желтую. Шарфы я повязала им на шею, а варежки надела с большим трудом, потому что пальцы у них стали скрюченными и твердыми. Там, на этой холодной печке, они выглядели такими маленькими и незащищенными, - я сняла с окна одеяло, укрыла Лелю и Лену и стала петь колыбельные. Не знаю, сколько я там просидела, сколько песен спела, но когда прибежали люди, Валя с трудом расцепила мою и Лелину руки. Помню, что услышала свой голос, но как бы со стороны. И этот голос истошно вопил, что не бросит Лелю и Лену, потому что им страшно и холодно лежать одним.
Сестер мы закопали в снегу за домом, землю было не пробить. На могилку поставили крест, - его нам Борька сколотил из двух реек, а Валя написала табличку «Здесь лежат Леля и Лена Жуковы. Погибли в 10 лет от голода и холода». По пути назад я увидела в сугробе птичку-свистульку. Леля с ней не расставалась и держала в кармашке платья. Сама ли Леля обронила игрушку или она выскочила, пока мы переносили девочек? Я начала рыдать и требовала разворошить могилу, чтобы вернуть подарок на место.
- А если Леля нарочно птичку тебе оставила? - предположила мама. - На память о вашей дружбе.
Мамины слова на меня подействовали, я оглянулась на снежный холмик - только вместо него мне виделось озорное лицо Лели - и спросила:
- Хочешь еще раз послушать птичку?
Мне, конечно, никто не ответил, но Леля улыбалась, и я стала свистеть что есть мочи. Всех ворон распугала с деревьев, покойникам наверняка тоже было хорошо слышно. Эта незатейливая деревянная птичка так и осталась со мной на всю жизнь. Мне посчастливилось объехать половину нашей огромной Родины. И, оказываясь в новых красивых местах, я доставала свистульку и «вызывала» Лелю. Так мы с ней вместе и познавали мир.
Уже три года шла кровопролитная народная война, похоронки летели во все концы страны: в деревне женщины выли нечеловеческим голосом и рвали на себе волосы, по школе всегда ходил кто-нибудь зареванный, но смерти ни я, ни Валя не видели до того дня, когда нашли тела двух маленьких девочек, наших соседок, наших подруг. И умерли они не от взрыва и не под пытками фашистов, а потому что мама ушла, а им наказала сидеть в нетопленой избе, в которой ни дров, ни крошечки еды. В какой момент мы утратили невинность души? Может быть, когда копали могилу черенком от лопаты или когда лица девочек скрылись под комьями снега. Как бы то ни было, это изменило нас навсегда.
Приближался Новый год - праздник бумажных флажков, детских песен и хоровода вокруг наряженной елки. Нужен ли он людям, когда вокруг смерть, копоть и голод, когда не знаешь, что завтра тебе принесет почтальон - радостную весточку или горе горькое? Лада в этом не было даже между нами с Валей.
Чтобы нарядить сосенку, которая росла у нас во дворе, нужно было достать с чердака коробку со старыми игрушками. Мы их никогда не видели, но ничего другого все равно не было. Мама была постоянно в колхозе, а Валя лезть наверх отказалась.
- Какое право мы имеем думать о веселье и хотеть подарки, когда война? - оборвала меня Валя. - Лена и Леля в могиле, от папы нет вестей, а ты, Шурка, - попрыгунья!
Она забралась на печь учить уроки и, закрыв руками уши, стала громко читать тему вслух.
В последнюю зиму перед войной, когда мы жили дома, папа принес большую елку, до самого потолка. Он посадил меня на плечи, и я надевала на макушку стеклянную звезду. Она была тяжелая, с острыми лучами, и слегка кренилась набок. Валя цепляла на ветки игрушки на прищепках и вешала покрытые серебряной бумагой картонные фигурки. А мама принесла из кухни настоящие мандарины. Теперь не было ни папы рядом, ни елки до потолка, ни наших игрушек. А Валя и мама хоть и никуда не делись, но их прежних тоже не было.
- Разве плохо думать о хорошем? - спросила я сама не знаю кого и пошла искать лестницу.
Кроме игрушек на чердаке я нашла еще много всяких старинных вещей, но больше всего мне понравился лоскуток красного бархата - ровный, без плеши и не погрызенный мышами. Я сразу подумала, что если сделать из него закладку для маминой книги, это будет подарок. Валюшкин подарок был уже давно припрятан на самом дне сундука, в дедушкином неношеном валенке. Мы его вместе с Лелей еще осенью сделали - она нарисовала портрет Вали в испанке и пионерском галстуке, а я склеила для него рамку из прутьев и высушенных разноцветных листьев. Получилось так красиво, что я едва удержалась от желания сразу вручить этот подарок. А от них мне ничего было не нужно. Пусть только мама спит по ночам и не плачет, когда думает, что мы не видим, а Валя пусть иногда улыбается и хоть на самую крохотную капельку поверит в чудеса. Это был бы лучший подарок.
Как Валя ни противилась, но мама заставила ее вешать игрушки и украшать избу вместе со мной. И для школьного концерта, где мы дуэтом выступали с песней итальянского Движения Сопротивления «Свистит ветер», она сшила нам - до сих пор не представляю, как ей это удалось - шелковые платья с оборками и пуговицами-бусинками.
- Будут у нас, девочки, и елка, и праздник, и песни с вами будет петь, - сказала мама. - Чтобы они знали, что нас не сломать. Чтобы мы помнили, как было «до», и знали, что «после» тоже будет.
А после боя Курантов она поздравила нас с Новым годом и достала из кармана бумажный кулек. Развернула, а там лежал кусочек сахара. Настоящего, довоенного, белого. Она разломила его: одну половинку отдала Вале, а вторую - мне. Я поднесла сахар к лицу. Он был неровный, с колючими краями и пах счастьем.
- Как жалко Лену и Лелю! - вдруг сказала Валя. - Я бы за них все отдала, все - и платье, и сахар, и все игрушки...
 И она заплакала. В первый раз за всю войну.
- Не плачь, Валечка, на самом деле они с нами, просто их не видно.
Я сняла со стены рисунок, углем дорисовала Леле и Лене лучики и протянула сестре.
Нужен ли Новый год людям, когда вокруг смерть, копоть и голод? В тот момент я поняла: нужен! Потому что это еще и праздник сияющей детской надежды. 
Утром 9 мая меня разбудил далекий нарастающий шум - по улице с криками бежали люди, лаяли собаки, кто-то беспорядочно палил из ружья. В окне появилась косматая голова деда Захара. Он хохотал, как безумный, и орал во всю глотку «Ура! Победа!». Мы все выскочили на крыльцо - деревня голосила, на разный лад славя благую весть. Мама обняла нас:
- Конец... Дождались. Теперь все будет хорошо.
- Мы поедем домой, - засмеялась я и потянула сестру в избу: - Валечка, давай собирать вещи.
Валя отвернулась:
- Чему ты радуешься? Дома или здесь, у нас больше никогда не будет отца.
Мама рассказала нам о гибели папы весной 44-го года, когда Валя заявила, что намерена стать медсестрой и ехать за ним на фронт. Так что возвращения отца мы не ждали. Но наши души просили спасения от не стихающего гулкого страха, а тела искали отдыха от изнуряющего голода и тяжелой работы. Наша мама совсем почернела за эти годы. Возьмешь ее за руку, а она как деревяшка - твердая и шершавая. Будто война забрала у нее не только папу, но и всю ее молодость и красоту, и оставила только эту страшную, железную усталость.
Гуляния захватили взрослых и детей, люди забыли все свои горести, побросали недопаханные поля и недокошенные луга и достали из закромов нехитрые припасы. Никто не думал о том, что поставит на стол завтра. Было лишь сегодня и была победа.
Через два дня к нам приехал однополчанин отца. Стройный, чернобровый, с лукавинкой в глазах и гармошкой на плече, парень как вошел в избу, так и вцепился взглядом в нашу семнадцатилетнюю Валю. Тяготы войны превратили ее в тонкую гибкую березку с огромными черными глазами на белом худом лице. Когда мы шли по деревне, бабы приговаривали, что «девка невестится» и между собой звали ее славницей. Валю это страшно злило, но уехать домой мы не могли - нужно было доучиться. А для Вали этот год был последним в школе и самым важным - летом она собиралась поступать в институт. И хорошо, что мы тогда задержались, иначе бы дядя Вася не смог передать нам папины вещи - неотправленное письмо и монетку с вмятиной от убившей его пули. Мама слушала рассказ о последних часах отца с сухими глазами. На монетку посмотрела лишь вскользь, а треугольник развернула сразу и с ним ушла на крыльцо.
Оставшись с нами в горнице, дядя Вася немного осмелел, перестал мять в руках пилотку и улыбнулся Вале.
- Ваш батя завсегда за нас горой был, - сказал он. - Строгий был командир - аж жуть, внутри все обмирало от его голоса. Наорал на меня, помню, что я каску снял. Я уж думал все - трибунал. А в другой раз тушенку свою нам с Петрушей отдал, когда блиндаж разнесло. Научил нас котелок на саперной лопатке греть, чтобы дыму меньше было и фрицы не заметили... 
Каждое слово о папе мы жадно заглатывали и старались запомнить. Пока дядя Вася говорил, нам казалось, что папа все еще жив.
На прощание мама накормила дорогого гостя всем, чем мы были богаты к тому часу, и записала на куске обоев наш городской адрес, чтобы он непременно приезжал в гости. Дядя Вася сердечно благодарил нас за гостеприимство, переступая с ноги на ногу. А потом, краснея, выложил на стол из своего вещмешка банку тушенки и большой кусок ослепительно белого, как снег, сахара. 
От двери он оглянулся и сказал нашей маме:
- Иван Федорович вашу карточку у сердца носил. Достанет, поглядит, поцелует и назад прибирает. Мы его с ней и схоронили. Так что он с вами ушел. По-настоящему.
Тихо, стараясь не скрипеть старыми половицами, дядя Вася вышел в сени.
В избе еще долго держался крепкий запах махорки и стояла тишина. Мы смотрели на маму, а она смотрела на отца - живого, теплого, прижимающего к груди карточку, чтобы уберечь от свинцовой метели войны. И лицо ее светилось тихой радостью.