Тёмное притяжение

#версия

Часть I. Тень за спиной наставника

Ева... вдруг проснулась от привычного, казалось б, запаха крови.
Не своей. Чужой, въевшейся в ткань, в кожу, в самые лёгкие. Она лежала на жесткой циновке в палатке, которую Арес называл «храмом войны», и смотрела, как сквозь прореху в холсте пробивается серый рассвет. Где-то за стеной ржали кони, звенела сталь, и голос бога войны — низкий, бархатный, с той особой хрипотцой, от которой у неё всегда сводило челюсти, — отдавал приказы.
Она села. Руки дрожали. Не от страха. От предвкушения.
Вчера был очередной «урок». Арес называл это обучением: как правильно держать меч, как читать движение противника по напряжению плеча, как бить, чтобы не убить сразу, а заставить страдать. Он говорил, что готовит её к войне с богами. Что Зена — её мать — слишком мягкосердечна, чтобы защитить дочь от Олимпа. Что только он, Арес, понимает, какая сила дремлет в крови Евы.
Но Ева видела другое.
Вчерашний «сторонник Зены» — седой ветеран с добрыми глазами, который принёс весть о том, что мать на самом деле все ещё жива и ищет её, — умер не от её меча. Арес подстроил всё так, что клинок Евы вошёл в его грудь, но руку направляла не её воля. Бог войны стоял за спиной, и его пальцы лежали на её запястье, словно она была куклой.
— Ты убила врага, — сказал он тогда, и в его глазах плясали искры. — Ты рождена для этого.
Ева смотрела на кровь на своих ладонях и чувствовала, как что-то внутри неё — то, что она пыталась похоронить после крещения, после того, как Каллисто отдала ей эхо своей тени благодати, — снова шевелится. Голодное. Тёмное.
Она вышла из палатки. Арес стоял у костра, и пламя отражалось в его чёрных доспехах. Он обернулся, и на его лице была улыбка — та самая, которую Ева ненавидела и от которой не могла отвести взгляд.
— Ты плохо спала, — сказал он. Не вопрос.
— Ты использовал меня.
— Я учил тебя.
— Ты заставил меня убить человека, который шёл от матери.
Арес подошёл ближе. Слишком близко. Ева чувствовала жар, исходящий от него, — не человеческий, божественный, обжигающий. Его рука легла ей на затылок, и на мгновение — всего на мгновение — она вспомнила, как в детстве, до Рима, до крови, до всего, он приходил к ней во снах и называл «маленькой воительницей».
— Твоя мать, — сказал он тихо, — предала меня. Отказалась от тебя. Выбрала путь слабых. А ты... ты не она. Ты — моя.
Ева отшатнулась.
— Я ничья.
— Пока.
Он отпустил её, и в этот момент воздух вокруг них дрогнул. Словно сама ткань мира разошлась по шву.

Часть II. Похищение

Он пришёл ночью.
Ева не слышала шагов — только тишину, внезапную и полную, как будто мир затаил дыхание. Арес спал в своей палатке (боги не спят, но он любил изображать человеческие слабости, когда это было выгодно), и лагерь погрузился в ту особенную тишину, что бывает перед бурей.
Она сидела у остывающего костра, точила меч и думала о матери. О том, как Зена смотрела на неё, когда узнала, кем стала Ева в Риме. В том взгляде не было осуждения. Только боль. И любовь. И это было хуже любого приговора (они случайно столкнулись на арене и не смогли убить друг друга, хотя обоих подначивали все интриганы, кому не лень).
— Ты не спишь.
Голос был негромким, но Ева подпрыгнула, вскидывая клинок. Перед ней стоял мужчина. Высокий, бледный, с глазами цвета остывшего пепла. Он не был воином — в его осанке не было той хищной пружины, что у Ареса. Скорее жрец. Или...
— Кто ты?
— Морс.
Она знала это имя. Римское божество смерти. Тихая тень, что ходит за Марсом, за всеми теми, кто забирает жизни. Ева слышала о нём от жрецов в Риме, но они говорили о нём шёпотом, словно боялись, что он услышит.
— Ты... — она сделала шаг назад. — Что тебе нужно?
Морс смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, от чего у Евы перехватило дыхание. Не голод. Не похоть. Что-то глубже. Что-то, от чего хотелось одновременно бежать и остаться.
— Ты, — сказал он просто.
И мир вокруг них исчез.
Ева не успела крикнуть. Тьма — не чёрная, а какая-то серая, как пепел, — обняла её, и она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не падение. Скольжение. Словно она провалилась сквозь поверхность воды в ледяную глубину.
Когда она открыла глаза, они были в пещере. Стены из чёрного камня, потолок терялся в темноте. Где-то капала вода. Пахло сыростью и — странно — цветами. Белыми лилиями, как на похоронах.
Морс стоял в нескольких шагах от неё. В его руке был факел, но пламя не давало тепла.
— Где я?
— В моём доме. — Он помолчал. — Ты в безопасности.
— Арес...
— Арес не найдёт тебя здесь. — В его голосе появилась тень эмоции. — Он думает, что ты ушла сама. Что ты сбежала от него.
Ева сжала рукоять меча. Он всё ещё был у неё. Хорошо.
— Зачем ты меня привёл?
Морс медленно опустил факел. Его движения были плавными, почти нежными. Он подошёл ближе, и Ева почувствовала холод, исходящий от него, — не ледяной, а какой-то... успокаивающий. Как вода в жаркий день.
— Я наблюдал за тобой, — сказал он. — Долго. С тех пор, как ты была Ливией. С тех пор, как ты убивала во имя Рима. Я видел, как ты плакала после. Когда никто не смотрел.
Ева застыла.
— Ты... ты был там?
— Смерть всегда рядом. — Он поднял руку и коснулся её щеки. Пальцы были прохладными, но не неприятными. — Я видел, как ты боролась. Как ты ненавидела себя. Как ты хотела остановиться, но не могла. Я видел тебя настоящую.
Она должна была отшатнуться. Должна была ударить его. Но тело не слушалось. Морс смотрел на неё, и в его серых глазах была такая бесконечная, тихая нежность, что Ева почувствовала, как к горлу подкатывает комок.
— Я выкупил бессмертие Ареса, — сказал он. — У богов. Обманом. Я поставил под удар Каллисто — ту, что хотела убить твою мать. Я поменял телами Каллисто и Циклопа, чтобы запутать следы. Всё это... ради тебя.
Ева моргнула. Слова не складывались в смысл.
— Ты... сумасшедший.
— Возможно. — Он улыбнулся, и это была грустная улыбка. — Любовь делает нас безумцами. Даже смерть.
Он наклонился. Ева почувствовала его дыхание — холодное, как ветер с кладбища, — на своих губах. И в этот момент паника, дремавшая в ней, взорвалась.
Она ударила.
Морс отлетел назад, врезавшись в стену пещеры. Ева вскочила, меч в руке, сердце колотилось где-то в горле. Гладиаторские рефлексы, вбитые в неё Римом, взяли верх над разумом. Она не думала. Она сражалась.
— Не подходи! — выкрикнула она.
Он поднялся. На его губе была кровь — тёмная, почти чёрная. Он не выглядел рассерженным. Только... усталым.
— Я не причиню тебе вреда, — сказал он.
— Ты похитил меня!
— Чтобы спасти.
— От чего?!
— От богов. — Он сделал шаг вперёд, и Ева замахнулась. Он не уклонился. Клинок прошёл сквозь его плечо, и Морс даже не вздрогнул. — От Ареса. От твоей матери. От всего, что разрывает тебя на части.
Ева застыла. Меч дрожал в её руке.
— Ты не понимаешь, — прошептал Морс. — Я видел, как боги играют с тобой. Как Арес использует тебя, чтобы добраться до Зены. Как Олимп хочет твоей смерти, потому что ты — угроза. Как твоя мать... — он помолчал, — твоя мать любит тебя, но её любовь — это клетка. Она не позволит тебе стать той, кто ты есть.
— А ты позволишь?
— Я позволю тебе выбрать.
Он подошёл ещё ближе. Меч всё ещё торчал из его плеча, но он не обращал на него внимания. Его рука снова легла ей на щёку, и на этот раз Ева не отстранилась. Не смогла.
— Я люблю тебя, — сказал он. — С тех пор, как впервые увидел, как ты плачешь над телом врага. С тех пор, как понял, что в тебе есть свет, который не могут погасить даже боги.
Ева чувствовала, как слёзы текут по её лицу. Она не хотела плакать. Не хотела быть слабой. Но что-то в нём — в его голосе, в его прикосновении — ломало все её защиты.
— Я не могу, — прошептала она. — Я не... я не люблю тебя.
Морс закрыл глаза. На мгновение его лицо исказилось — боль, настоящая, глубокая, как колодец без дна.
— Я знаю.
Он отступил.

Часть III. Ярость смерти

— Тогда, — сказал Морс, и голос его изменился, стал твёрже, — пусть решают боги.
Ева не успела спросить, что он имеет в виду. Морс поднял руки, и пещера вокруг них ожила. Стены задрожали, воздух наполнился запахом серы и разложения. Из темноты вырвались тени — три фигуры, женщины с волосами из змей и глазами, горящими красным.
Фурии.
Ева отшатнулась. Она знала о них. Арес использовал их однажды, чтобы свести с ума её мать. Они были воплощением мести, безумия, неотвратимой кары.
— Что ты делаешь?! — крикнула она.
— Я призвал их, — сказал Морс. Его лицо было пепельно-серым, и в глазах стояли слёзы. — Если ты не можешь быть моей, если боги заберут тебя... пусть лучше я убью тебя сам. Из любви.
Фурии закружились вокруг них, и их голоса слились в хор, от которого у Евы зазвенело в ушах. Слова на древнем языке, проклятия, приговоры. Морс стоял в центре этого вихря, и его тело начало меняться. Кожа покрылась трещинами, как пересохшая земля, из которых сочился серый свет. Он открывался, как дверь, и через него в мир входила смерть.
— Ты безумен! — Ева схватила меч обеими руками. — Ты не любишь меня! Ты одержим!
— Одержим? — Морс рассмеялся, и это был страшный смех, потому что в нём была, не умершая до конца, нежность. — Я — смерть, Ева. Я видел миллионы душ. Я забирал детей, королей, героев и трусов. И ни одна из них не заставила меня остановиться. Ни одна не заставила меня хотеть остановиться. Только ты.
Фурии набросились.
Ева дралась. Как в амфитеатре, как в те годы, когда она была Ливией, чемпионкой Рима. Меч свистел в воздухе, рассекая тени, но они были быстрее, бесплотнее, и каждая царапина от их когтей оставляла на коже Евы след, который горел, как огонь.
— Твоя мать! — крикнул Морс сквозь рёв фурий. — Она предала тебя! Она бросила тебя в Риме! Она позволила тебе стать убийцей!
— Она не знала!
— Она всегда знала! — Морс шагнул вперёд, и фурии расступились перед ним. — Зена — королева воинов. Она видела тысячи смертей. Она знала, что с тобой будет, если оставит тебя. И всё равно оставила. Ради своего искупления. Ради своей совести.
Ева пошатнулась. Одна из фурий вцепилась ей в плечо, и она вскрикнула, падая на колени. Меч выскользнул из руки.
Морс стоял над ней. Его лицо было искажено — не злобой, а горем.
— А Арес, — сказал он тихо. — Он использовал тебя. Он никогда не видел в тебе человека. Только оружие. Инструмент, которым можно ранить Зену.
— Замолчи...
— Они оба предали тебя, Ева. Мать и отец. — Он опустился на колени рядом с ней, и его рука — теперь покрытая трещинами, излучающими серый свет, — легла ей на голову. — Позволь мне забрать тебя из круга предательств. Позволь смерти быть милосерднее.
Фурии сомкнулись вокруг них кольцом. Их голоса стихли, и в наступившей тишине Ева слышала только своё дыхание — хриплое, прерывистое — и тихий шёпот Морса, который гладил её по волосам и говорил:
— Я хотел, чтобы ты полюбила меня. Я хотел, чтобы ты выбрала меня. Но если не можешь... пусть хотя бы твоя смерть будет моей.
Ева подняла голову. Слёзы смешивались с кровью на её лице. Она смотрела в глаза Морсу — безумные, любящие, отчаявшиеся — и видела в них себя. Своё отражение. Свою собственную разорванность между тьмой и светом.
— Ты словно и не смерть вовсе, — прошептала она.
Морс моргнул.
— Что?
— Ты ведёшь себя не как смерть, — повторила она, и голос её окреп. — Смерть не плачет, не любит. Смерть просто есть. А ты... — она схватила его за запястье, и трещины на его коже обожгли её ладонь. — Ты просто ещё один бог, который решил, что знает, что для меня лучше.
Она рванулась вперёд. Не к мечу — он был слишком далеко. К нему. Она ударила его головой в лицо, и Морс отшатнулся, на мгновение потеряв контроль. Фурии завыли, но Ева уже вскочила, выхватила из-за пояса кинжал — маленький, тот, что мать подарила ей давным-давно, — и полоснула себя по ладони.
Кровь брызнула на камень.
— Я — Ева, — сказала она, и голос её эхом разнёсся по пещере. — Дочь Зены. Дочь Ареса. Я была Ливией, чемпионкой Рима. Я была убийцей. Я была возрожденным духом. И ты не заберёшь моё прошлое. Не заберёшь меня.
Фурии дрогнули. Кровь Евы, смешанная с чем-то ещё — с той силой, что дремала в ней с рождения, с благодатью Каллисто, с яростью Зены, — заставила их отступить.
Морс смотрел на неё, и в его глазах было... изумление.
— Ты...
— Я не твоя, — сказала Ева. — И не их. Я — своя.
Она шагнула к нему, и фурии расступились. Морс не двинулся с места. Он стоял, покрытый трещинами, из которых уходила жизнь, и смотрел на неё так, словно видел впервые.
— Тогда... — его голос сорвался. — Тогда я сейчас приму форму человека и... Ты сможешь на время убить меня. Если не можешь любить — убей. Я не буду сопротивляться.
Ева подняла кинжал.
Секунда тянулась вечность. Она видела его лицо — бледное, усталое, красивое той странной красотой, что бывает у вещей, которые слишком долго пассовали над роем эриний в темноте. Она видела его руки, которые касались её с нежностью, которой она не заслуживала и которой боялась. Она видела его глаза, в которых было столько слепой и безнадежной любви, что от неё хотелось бежать.
Она опустила кинжал.
— Нет.
Морс закрыл глаза.
— Без тебя — я всё равно что мёртв.
Трещины на его теле расширились. Свет, вырывавшийся из них, стал ослепительным. Фурии закричали — не от ярости, а от чего-то похожего на страх, — и растворились в воздухе. Морс падал, рассыпаясь на части, и Ева, не думая, бросилась вперёд и схватила его за руку.
— Дурак! — выкрикнула она, и слёзы снова текли по её лицу. — Ты не можешь... умереть!
— Почему? — прошептал он, и его пальцы сжали её ладонь.
— Потому что... — Ева сглотнула. — Потому что я не знаю, что буду делать без тебя. И это... это бесит.
Морс улыбнулся. Слабо, но улыбнулся.
— Это... почти признание. С чего вдруг?
— Заткнись.
Свет погас. Трещины закрылись. Морс лежал на камне, тяжело дыша, и его рука всё ещё держала её руку. Пещера вокруг них была пуста. Фурии ушли. Боги — на время — отступили.
Ева сидела рядом с ним, и в её груди боролись ярость, страх и что-то ещё — тёплое, нежное, то, что она не хотела называть.
— Ты останешься? — спросил Морс.
Она посмотрела на него. На бога смерти, который любил её так сильно, что готов был убить. На безумца, который поставил под удар весь Олимп ради неё. На мужчину, который видел в ней не оружие и не святую, а её.
— Я останусь, — сказала она. — Но не потому, что ты меня заслужил.
— А почему?
Ева наклонилась и коснулась губами его лба. Поцелуй был коротким, почти целомудренным, но Морс вздрогнул, как от удара.
— Потому что я хочу знать, что будет дальше.
Она отстранилась. В его глазах снова был свет — не серый, не смертельный, а какой-то... живой.
— А Арес? — спросил он.
Ева усмехнулась.
— Арес получит по заслугам. — Она поднялась, подобрала меч и протянула ему руку. — Но сначала мы кое-кого навестим.
Морс взял её руку. Его ладонь была холодной, но Ева не отпустила.
— Кого?
— Мою мать, — сказала она. — Пора ей узнать, что её дочь выросла.

Эпилог

Арес стоял на краю лагеря и смотрел, как горизонт окрашивается красным. Он чувствовал, как что-то изменилось. Словно нить, связывавшая его с Евой, натянулась и... порвалась.
— Проклятье, — прошептал он.
Где-то вдалеке, в пещере, которую он не мог найти, Ева улыбалась. И Морс, бог смерти, впервые за тысячелетия чувствовал, что, возможно, смерть — это не конец.
А может быть, только начало.