Сестрицы

Пролог
Мы помним и примечаем сестриц —
белых берёз,
стройных,
в дубравах зелёных.
Они разбрасывают листья
по всему широкому кругу;
зима-гостья засыпает их снегом,
образуя ледяную дугу
и расставляя вокруг волшебное кольцо.
И надевают на стволы кольца берёзы,
оберегая себя от грозы.

Мы помним их свет,
их молчаливую стать,
их умение ждать,
их умение в ветре стоять —
и шелестом листьев
о чём-то далёком шептать.



Глава первая
Хмурая погода
и холодный ветер
оголяли сестриц.
— Ты прижмись ко мне,
моя младшая сестра, —
говорила шёпотом рослая берёза,
словно прятала глаза
от ветра и стужи.

Младшая не видела ничего перед собой,
раздавался ветра вой.
«Ой, ой, ой», — тихо повторяла
низенькая сестрёнка,
смотря на мелкий камушек
и суматошных воробушек,
галдевших и прыгавших
возле берёз-сестриц.

И листья, как шуршание страниц,
летели дальше
и не знали границ.



Глава вторая
Границей обозначилась зима:
пришли холода
и сильные порывистые ветра,
снег валил с утра.
Берёзы провалились в думы,
и им казалось,
что они уснули навсегда.

Сестрицы стояли вдоль дорог,
и где-то был родной порог,
и больше не трубил рок.
Зима, в которой избыток спячек,
где ветви ледяные,
берёзы — будто мёртвы.

Что касается правды
и всего обледенения,
и, словно затихающего пения,
зимнего сопения —
всё было в них:
и страх,
и терпение.


Глава третья
Яркими лучами ослепило сестриц,
снегом опушены ветви.
Дети вблизи резвятся,
в снежки играют
и берёз радуют.

Вдруг метель разыграется,
тропы завьюжит,
деревья словно пыжатся,
кто-то у деревьев шуршит.

Снег летит,
ветер свистит,
старый лес молчит,
а под ним —
чуткий стук,
торопливый бег,
малый след.



Глава четвёртая
Юркий зверёк
по кличке Ёрк
грызёт кору,
а берёзы плачут.
— Кышь! —
сестрицы отгоняют его ветвями,
а он плетёт небылицы:
как был в норе у лисицы,
как плёл ей косицы,
которых у неё в помине нет.

Он юлит,
он спешит,
он хвостом шевелит,
а берёзы шумят,
а берёзы не спят,
а берёзы следят,
чтобы гость не грыз
их тонкую плоть,
их весеннюю дрожь,
их надежду на дождь.



Глава пятая
Ночью Ёрк обернулся берестой
и долго смотрел на звёзды,
а берёзы пели ему колыбельные
до наступления весны.

Высоки небесные вершины,
потекли ручьи, где проталины,
берёзы дышали легко,
а Ёрк убежал далеко.

Вблизи болота родилась Ёри —
той же самой породы,
как и Ёрк, хорёк.
А когда она выросла,
то её всегда тянуло в болото,
где питалась клюквой
да ела подберёзовики,
которых было много среди берёз.

И болото её манило,
и трава ей шептала,
и вода отражала
её быстрый след.



Глава шестая
Сильно булькало болото,
сестрицы были встревожены.
Ёри цеплялась за их стволы,
боясь утонуть.

Ёрк оказался неподалёку,
услышав бульканье,
рванул туда,
где Ёри карабкалась.
Берёзы наклонились.

Ёрк схватил Ёри за холку
и вытащил из болота.
Сестрицы были напуганы,
их стволы оказались изранены
когтями Ёри,
но берёзы её простили
и зацепиться за ветви помогли.

Да, Ёрк оказался смел
и в беде Ёри не оставил.

А берёзы стояли,
белые, как память,
и шелестели листвой
над болотом,
над страхом,
над спасённой бедой.

Эпилог
Прошло лето. Болото уже не булькало так тревожно, как в ту ночь, когда Ёри цеплялась за берёзовые стволы, а Ёрк бежал к ней сквозь шорох трав и страх. Вода в болоте сделалась тёмной и спокойной, будто запомнила всё и решила больше не пугать маленьких лесных жителей. Клюква созрела, подберёзовики прятались под листьями, и среди берёз снова ходил ветер — не злой, не студёный, а тёплый, пахнущий мхом, дождём и дальней рекой.

Сестрицы стояли на прежнем месте. Их стволы затянули раны смолой и корой, и только тонкие светлые шрамы напоминали о том, как Ёри в испуге хваталась за белые ветви. Берёзы не держали зла. Они умели ждать, умели стоять в ветре, умели прощать и умели помнить. Их листья шептали уже не о стуже, а о том, как после всякой беды приходит тихая вода, как после страха остаётся дыхание, как после зимы всё равно наступает весна.

Ёрк больше не грыз кору. Он приходил к берёзам издалека, садился у корней и долго смотрел вверх, будто проверял: целы ли сестрицы, не обидел ли их кто, не забрал ли у них свет. Иногда он приносил в зубах сухую веточку и клал её у подножия старшей берёзы — не в дар, а как знак того, что помнит их доброту. Ёри приходила реже. Болото тянуло её к себе, но теперь она обходила опасные топи стороной, а если и подходила к воде, то сначала долго слушала, как шуршат листья над головой, и только потом делала шаг.

Однажды утром дети снова прибежали к берёзам. Они не знали ни о Ёрке, ни о Ёри, ни о ночном спасении, ни о ранах на стволах. Для них это были просто белые деревья, стройные, светлые, с листьями, которые шуршат, как страницы большой книги. Дети играли в снежки — хотя снег уже почти сошёл, — потом просто бегали вокруг, собирали прошлогодние листья и пускали их по ручью. А берёзы стояли и слушали. Им нравилось, что рядом есть смех, что кто-то ещё не боится мира, что жизнь продолжается не только в памяти, но и в движении, в беге, в случайном прикосновении к коре.

К вечеру над лесом поднялся туман. Он шёл от болота медленно, как длинное дыхание земли. В нём слышались тихие звуки: где-то треснула ветка, где-то прошуршала трава, где-то маленький зверёк перебежал от одного корня к другому. Берёзы не спали. Они всегда не спали, даже когда казались мёртвыми в зимнем снегу. В их белой коре, в их тонких ветвях, в их молчаливой памяти жило одно и то же чувство — терпение. Оно было сильнее метели, сильнее льда, сильнее страха. Оно умело ждать, пока снова потекут ручьи, пока снова запоют птицы, пока снова кто-то маленький и испуганный не попросит помощи.

И Ёри однажды пришла к берёзам не за спасением, а просто так. Она села у корней, свернулась клубком и долго молчала. Старшая берёза наклонила ветку, будто хотела укрыть её от ветра. Младшая шелестела листьями — тихо, как колыбельную. Ёрк был рядом. Он не говорил, не хвастался, не плел небылиц про лисицу и косицы. Он просто сидел и смотрел на болото, где когда-то чуть не случилась беда, а теперь стояла тишина. И в этой тишине было больше правды, чем в любом громком слове.

Вот так и закончилась эта история — не подвигом, не праздником, не громкой славой, а тем, что маленькие звери и белые деревья остались живы. Берёзы по-прежнему стояли вдоль дорог, и где-то был родной порог, и больше не трубил рок. Они помнили и примечали всё: и холод, и снег, и детей, и следы на проталинах, и спасённую беду. А когда над лесом снова поднимался ветер, их листья шептали о чём-то далёком — о том, что доброта не исчезает, а только меняет форму: становится корой, смолой, тенью, ручьём, колыбельной, тихим стуком в чаще.

И если кто-нибудь однажды снова придет к этим берёзам, он услышит не вой метели, а мягкий шелест. В нём будет память о сестрицах, о Ёрке, о Ёри, о болоте, которое пугало, и о весне, которая всё-таки пришла. Будет в этом шелесте и прощение, и терпение, и свет. А больше ничего и не нужно. Ведь иногда самое большое чудо — это просто остаться целым, не ожесточиться и продолжать шелестеть листвой над теми, кто ещё только учится жить.