Глава 17 Анна

В начале июля Анна впервые завела шкатулку сама.
До этого она слышала её только случайно — на одну ноту, из закрытой кухни, из-за стены, в те минуты, когда страшно было проверять. Теперь она сидела за кухонным столом, держала шкатулку в ладонях, как держат что-то живое, и поворачивала маленький медный ключик до тех пор, пока он не заупрямился.
Мелодия потекла медленно, будто нехотя, с той же неспешностью, с какой плывёт пыль в луче света. Анна слушала, не шевелясь, и вдруг заметила, что её губы шевелятся.
Она напевала. Без слов, тихо, почти беззвучно. И — вот что было странно — напевала на полтакта раньше, чем шкатулка успевала сыграть следующую ноту.
Она замолчала. Мелодия доиграла до конца одна, дрогнула и остановилась.
— Откуда? — спросила Анна вслух. — Откуда я это знаю?
Ответ пришёл не сразу. Он не появился как мысль — скорее как запах, как тепло на щеке, как чьи-то пальцы, перебирающие волосы.
Мама.
Она вспомнила комнату — маленькую, с жёлтым ночником в виде совы, где ей было лет семь. Она не могла уснуть, ей чудились звуки за окном, и мама сидела на краю кровати, не включая верхний свет, и напевала. Без слов. Именно эту мелодию, ту самую, с едва заметным провалом в середине, там, где шкатулка тоже слегка запиналась.
— Что это за песня? — спросила тогда Анна.
— Это не просто песня, доченька, — тихо ответила мать. — Это наша семейная мелодия. Мне её пела бабушка Катя, ей когда-то пела её мать.
— А слова есть?
— Слов нет. Слова каждый находит сам.
Анна сидела за кухонным столом, и перед глазами её стояла эта сцена так ясно, будто это было вчера. Она давно забыла об этом — как забывают самое тёплое, самое обыденное, пока оно не потеряно навсегда.
Потом память сделала другой шаг, тяжелее. Больничная палата, жёлтые стены, капельница на штативе. Мама, исхудавшая, почти прозрачная, держит её за руку. Говорить ей уже трудно, и она не говорит — а просто тихо, одним дыханием, напевает ту же мелодию. Анна тогда не поняла, зачем. Решила: от страха, от слабости, чтобы не молчать.
Теперь, на кухне чужого дома, взрослая, беременная, она вдруг догадалась: мама пела не для себя. Она передавала. Так, как передают единственное, что можно передать, когда времени уже нет.
Анна зажала ладонью рот. Слёзы пришли без предупреждения, не те, что приходят от обиды, а те, что копятся годами под ровным, привычным «всё нормально».
Первым желанием за все эти недели — после теста, после врача, после разговора с Игорем — было позвонить маме. Просто набрать номер, услышать: «Ну что ты, дурочка, справимся». Она даже взяла телефон в руки, и только тогда вспомнила, что набирать некуда.
Потом, постепенно, другие воспоминания собрались вокруг этой одной, как железные опилки вокруг магнита. Три детских приезда в этот дом. Скрипучие ступеньки, запах лаванды. Какая-то фигура у окна на втором этаже — сидящая, маленькая, закутанная в шаль, — смутная, как негативная плёнка. Она попыталась удержать образ, но тот растворился, стоило потянуться к нему.
И главное: после третьего приезда мама перестала ездить к Валентине. Анна никогда не спрашивала почему. Ссора? Обида? Что-то, о чём не говорят вслух?
Она не знала. Но знала теперь другое: мама никогда не рассказывала ей об этом доме, но всю жизнь носила его в себе — в одной мелодии, которая переходила из рук в руки, пока не дошла до шкатулки на кухонном столе.
Анна завела ключик снова. Шкатулка заиграла. И на этот раз она не пыталась молчать — запела вместе с ней, тихо, без слов, положив свободную ладонь на живот, где пока ещё ничего не было видно.
И ей показалось — глупость, конечно, слишком рано, — что где-то глубоко внутри что-то на миг откликнулось.