Глава 18 Анна

В районный архив Анна поехала в середине июля, сразу после приёма у врача. Гинеколог осталась довольна, велела пить витамины и меньше нервничать, и Анна, выйдя из поликлиники, вдруг поняла, что нервничать она как раз перестала. Страх никуда не делся — он просто превратился в любопытство, а с любопытством жить легче.
Архив занимал два зала на втором этаже бывшего Дома культуры. Там пахло пылью, мышами и остывшим чаем, а за столом у окна сидела женщина лет семидесяти, в вязаной жилетке, с таким выражением лица, будто ей давно не задавали вопросов, на которые стоило отвечать.
— Краевед я, — сказала она, когда Анна назвала посёлок. — Лидия Петровна. Это ведь вы на форуме про колодец спрашивали?
— Я не спрашивала, — удивилась Анна. — Я просто смотрела.
— Ну, значит, кто-то другой. Что вас интересует?
— Дом на выгоне. Двухэтажный, с мезонином. Сейчас он… мой.
Лидия Петровна подняла глаза поверх очков и посмотрела на Анну долго, внимательно, словно сверяя её лицо с каким-то образом в памяти.
— Дом Орловых, — сказала она наконец. — Тогда садитесь.
Она достала из шкафа тонкую папку, перевязанную бечёвкой, и стала выкладывать на стол листы — пожелтевшие, с неровными машинописными строчками.
— Построил Николай Орлов в десятом году. Хозяйство было справное, два раза в уездную газету попадало как образцовое. В тридцатом всё забрали, дом отдали сельсовету. Потом, в сорок третьем, там был госпиталь — эвакуированных принимали. После войны начальная школа. А в шестьдесят втором закрыли, и дом пустовал.
— А потом?
Лидия Петровна достала последний лист. Это была копия справки, отпечатанная на плохой бумаге, с расплывшейся печатью.
— В девяносто первом вернули. По реабилитации. Орловой Вере Николаевне, тысяча девятисотого года рождения. Она сама приехала, из города, совсем уже старая. Я её помню — маленькая такая, белая, как одуванчик. Поселилась на втором этаже, у окна, и сидела там целыми днями. Всем, кто мимо шёл, махала рукой.
Анна почувствовала, как внутри что-то мягко щёлкнуло — как замок, давно ждавший ключа.
— Она долго прожила?
— До девяносто седьмого. Под сто лет. — Лидия Петровна помолчала. — К ней дочь приезжала, Катерина Николаевна. Не часто. Но приезжала.
— Катерина Николаевна, — медленно повторила Анна. — А Вера — тоже Николаевна?
— Ну да. Отец у неё Николай был, строитель дома.
— А отец Катерины?
Краевед пожала плечами.
— Не знаю. Писали, что неизвестен. Вера сама записала дочь по своему отцу, чтобы чужого имени не носила. Так в метрике и стояло.
Анна молчала. Она думала о человеке с узкими руками и светлыми глазами, который однажды остановился у колодца, чтобы спросить дорогу. О том, что Вера из всей его жизни не взяла ничего — даже имени.
— А чердак? — спросила она. — Что про чердак говорили?
Лидия Петровна усмехнулась уголком рта.
— Вот чего не пойму, это про чердак. Ей, понимаете, предлагали вынести оттуда хлам, а она — ни в какую. Строго-настрого запретила подниматься. Говорила: «Кому надо — сам найдёт. Не троньте, не ваше». Дочери тоже не давала. А когда я спросила, кого она ждёт, она ответила: «Придёт».
— Кто придёт?
— Да кто ж знает. Старые люди иногда говорят то, чего сами не понимают.
Анна вышла из архива на улицу, где под слепящим июльским небом стояла лавка, и опустилась на неё, не чувствуя ног. Мимо ехал автобус, шли дети с мороженым, и всё это выглядело таким обыденным, что хотелось засмеяться.
Она положила ладонь на живот. И тут — впервые, неуловимо, как пузырёк воздуха под водой, — внутри что-то шевельнулось.
Анна замерла.
— Я слышу, — сказала она тихо. — Я уже иду.
Неизвестно, кому она это сказала: ребёнку, женщине у окна или себе.