Мои Мули Пьеса

НАТАША ШАРМС
МОИ МУЛИ
Пьеса для двух актрис

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
• ФАИНА ГЕОРГИЕВНА РАНЕВСКАЯ — народная артистка СССР.
• ЛИЗА — домработница Раневской.
Комната Фаины Георгиевны Раневской. Обеденный стол, глубокое кресло, стулья, большое напольное зеркало, пианино, этажерка с книгами. Пол усыпан белыми листами бумаги. Всюду разбросаны детали костюмов и бутафория, которая в процессе действия используется для создания образов ролей Раневской в кино и театре. Лиза одна, ходит по комнате, держа в руке телефонный аппарат и собирая с пола листы.
ЛИЗА (в трубку). Алё, Маня, у тебя бусы есть? Нет? Пока!
(Поднимает с пола листы, рассматривает их и складывает на стол, разглаживая рукой. Набирает новый номер).
ЛИЗА (в трубку). Нюра! У тебя бусы есть? Нет? Пока…. Как зачем мне бусы? А шоб кавалеру было шо крутить, пока мы в кино сидим. Что делаю? А ничего не делаю! Моя народная артистка опять наделала дел! Писала, писала, а сегодня взяла да и порвала все! По полу все раскидала! Убирай тут! Ну, пока!
(Бросает уборку, встает перед с большим зеркалом, прикладывая к голове поочерёдно большие разноцветные перья).
ЛИЗА. «Несчастная я! Почему я все сама должна делать перед балом? Я работаю, как лошадь. Бегаю (прикладывает к голове перо)! Хлопочу (отбрасывает перо)! Требую (прикладывает другое перо)! Добываю и добиваюсь, очаровываю!» (отбрасывает его в сторону).
В дверях появляется Раневская. Она останавливается, прислушиваясь к Лизе.
ЛИЗА. Эх, королевство маловато, разгуляться негде.
РАНЕВСКАЯ (рассерженно). Лиза! Имей же совесть!
Проходит усталой походкой к креслу.
ЛИЗА (испуганно). Да шо вы, Фаиночка Георгиевна, я ж Вас люблю!
РАНЕВСКАЯ (тяжело усаживается в кресло). Да… столько любви вокруг, а в аптеку сходить некому…. Сейчас шла по улице, поскользнулась и упала. Лежу на тротуаре и кричу: «Люди! Поднимите меня! Ведь народные артистки на улице не валяются!» Ненавижу зиму… нудная, долгая… белый снег, как мой саван. У планеты явно климакс. Весной была осень, летом — холодно, дождь... Зима — сезон для молодых: лыжи, коньки, танцы на льду. А в старости — Божья кара. Когда же кончится моё смертное одиночество?
ЛИЗА (кидается к хозяйке, укрывает ее ноги пледом). Упали! Болит шо-то, Фаиночка Георгиевна?
РАНЕВСКАЯ. Все, Лиза, болит. Печень, сердце, ноги, голова, а больше всего — совесть… Хорошо, что я не мужчина, а то бы и предстательная железа заболела. И стра-а-шный радикулит. Старожилы не помнят, чтобы у человека так болела задница. Господи, чем я занимаюсь в этой жизни? Симулирую здоровье.… Однако, Лиза, есть у нас какой-то обед? Я давала тебе сто рублей.
Лиза начинает суетиться, накрывая на стол. Выбегает на кухню и возвращается с кастрюлей.
ЛИЗА (не глядя в глаза хозяйке). Так я детское мыло, папиросы купила.
РАНЕВСКАЯ. А что на обед?
ЛИЗА. Фаина Георгиевна, Вы и так очень полная. Вам не надо обедать, лучше в ванне купайтесь.
РАНЕВСКАЯ. А где сто рублей?
ЛИЗА. Ну, ховорю же, вот детское мыло, папиросы купила.
РАНЕВСКАЯ. Ну, а еще?
ЛИЗА. Та, шо вам считать? Деньги от дьявола, о душе надо думать. Еще зубную купила пасту.
Раневская пересаживается к столу. Лиза ставит перед хозяйкой тарелку.
РАНЕВСКАЯ. У меня есть зубная паста.
ЛИЗА. Я в запас, скоро ничего не будет. От, ей-богу, тут конец света на носу, а вы сдачи спрашиваете.
РАНЕВСКАЯ. Лиза, с твоим появлением я всегда без денег и в долгах.
Лиза собирает разбросанные листы.
ЛИЗА. Тю-ю! А до меня сколько у вас домработниц было? Может, и не из-за меня!
РАНЕВСКАЯ (ест суп). Лизочка, мне кажется, в этом борще чего-то не хватает.
ЛИЗА. Ой, сами ж, Фаина Георгиевна, жалуетесь, шо полная, на диету вегетарианскую садиться надо. Правильно! Мяса не хватает!
РАНЕВСКАЯ (поднимает глаза от тарелки, ухмыляется сама себе). Мне недавно рассказали чудный анекдот. Про меня. Немного грубоватый, но точный. Приходит к врачу пациентка: «Доктор, что со мной творится? Чувствую, постоянно чего-то не хватает. Позавтракаю — не хватает, съем второй завтрак — опять. Пообедаю — чего-то не хватает, пополдничаю — то же самое. Поужинаю, поем перед сном — снова чего-то не хватает!» — «Жопы вам второй не хватает!» — резюмировал доктор.
Лиза умирает от смеха. Раневская отодвигает тарелку.
РАНЕВСКАЯ. Завтра, Лиза, приготовь мне еврейский бульон.
ЛИЗА. Это ж как, Фаина Георгиевна?
РАНЕВСКАЯ. Готовится из недоваренной курицы и трижды процеживается, и к нему кнели особого состава: помимо картошки через мясорубку туда добавляются куриные потроха, тоже перемолотые, и не от одной курицы, конечно. Это еда для меня — от нее не пополнеешь. Кстати, Лиза! Там среди моих бумаг нет ничего, что бы напоминало денежные знаки?
ЛИЗА. Та шо Вы! Откуда? Вот зачем порвали книгу? Три года писали, писали, и вот вам! Аванс взяли да и потратили!
РАНЕВСКАЯ. Ужас! Долгов теперь — две с чем-то тысячи в новых деньгах. Как отдавать? Одна надежда на скорую смерть. (Достает папиросу, закуривает).
ЛИЗА. Тю-ю-ю… Так я сейчас все соберу, начнете заново!
РАНЕВСКАЯ. Нет. Писать должны писатели, а актерам положено играть в театре. «Писать мемуары — все равно, что показывать свои вставные зубы», — говорил Гейне. Ну, о чем я буду писать? Память у меня отвратительная, скажут: «напутала старуха», да и кому это нужно все! Если зрители запомнят меня такой, какой видели на сцене и с экрана, больше ничего и не надо. Я пробовала, даже как-то начинала вести дневник. Но всегда уничтожала написанное. Во-первых, я считаю, рассказывать самой о себе просто нескромно. Как можно выставлять себя напоказ? Смотрите, какая я, скажем, талантливая и как, мол, я умею работать! Ну, это очень нескромно и, по-моему, отвратительно. Ты понимаешь? Если бы снова уступила просьбам и стала писать о себе — это была бы «жалобная книга» под названием «Судьба — шлюха».
ЛИЗА. От-те, понимаешь… (разглядывает подобранный лист, читает).
РАНЕВСКАЯ. А что ты, Лиза, тут изображала? Неужели и ты в артистки собираешься?
ЛИЗА. А шо? Вам домработницу изображать можно, а домработнице в артистки нельзя?
Лиза преображается в домработницу Маргариту Львовну из фильма «Весна», цепляет на нос очки, выбирает подходящую к роли шляпку, опускает юбку до пола.
РАНЕВСКАЯ. Все, ну все поголовно домработницы идут в артистки! Как трудно без них дома, и как трудно с ними в театре. Мне пришло в голову, что многие молодые актрисы напоминают домработниц.
ЛИЗА (изображает Маргариту Львовну). «Аринушка! У меня есть к вам один деловой вопрос: Вы когда-нибудь сгорали от любви? Любовь — это сон упоительный».
РАНЕВСКАЯ. Нахалка!
ЛИЗА (рассматривает шляпку). Ах, какая эффектная штучка. Можно я ее примерю?
РАНЕВСКАЯ (отбирает у Лизы шляпку). Нет! Нельзя!
Надевает шляпку, смотрит на себя в зеркало.
РАНЕВСКАЯ. Да. Красота — это страшная сила! Можно я в ней пойду? Я скоро вернусь. Мне нужно на Тишинский рынок. В кооператив. Капитан, капитан…… Я возьму с собой «Идиота»? Чтобы не скучать в автобусе. Капитан, капитан, подтянитесь! Только смелым подчиняются моря…. Да, да, вот и в жизни я — такой же несуразный Лев Маргаритович! Теперь вот только поняла, в чем мое несчастье: я, скорее, поэт, доморощенный философ. «Бытовая дура»! Ну, не лажу с бытом! Вещи покупаю, чтобы их дарить, одежду ношу старую, всегда неудачную. К счастью, мне очень мало надо.
ЛИЗА. Та, мало не мало, а ничего нет! Вот Любовь Петровна, подружка Ваша, всегда выглядит отлично. Никто угадать не может, сколько ей лет! Та ж у ней, наверное, шкаф нарядами забит…
РАНЕВСКАЯ. …что моль, живущая в нем, никак не могла научиться летать! Любочка вообще гениальна: когда выдавали паспорта в начале тридцатых, никаких документов не требовали — можно было назвать любую дату рождения и любое имя тоже — тогда и появились самозваные Леониды Утесовы и Веры Малиновские, была такая писаная красавица, в кино снималась. Так Любочка не растерялась и сразу скостила себе десяток лет! Это я, идиотка, все колебалась: стоит ли? Потом подсчитала, что два года я все же провела на курортах, а курорты, как говорят, не в счет, так и появилась в моем паспорте новая дата рождения: вместо 1895-го — 1897-й. И только! До сих пор не могу себе простить такого легкомыслия!... Мы дружили с Любочкой с молодости. А впервые снялась у них только после войны — в «Весне». Александров тогда сказал: «Можете сделать себе роль». Я была безумно благодарна им, что они взяли меня на те съемки. Они шли в Праге, на «Баррандове» — бывшей немецкой студии Третьего рейха. Тогда ее хотели превратить в филиал «Мосфильма», оснащенный самой лучшей техникой и роскошными павильонами. В одном из них Любочка плясала свои «Журчат ручьи» на зеркальном полу, что остался еще от «Девушки моей мечты» и чечетки Марики Рёкк. Тогда же я впервые попала за границу — повидала брата, с которым не виделась почти тридцать лет.
ЛИЗА. Тю-ю! Как тридцать лет? Расскажите!
РАНЕВСКАЯ (отмахивается). Потом как-нибудь… До сих пор не могу себе простить, как после «Весны» я имела глупость высказаться: «Орлова превосходная актриса, на съемочной площадке она образец дисциплинированности и демократизма. Одно плохо — ее голос. Когда она поет, кажется, будто кто-то писает в пустой таз».
Лиза разоблачается из образа Маргариты Львовны, подтягивает юбку до мини, меняет туфли на «каблуки».
РАНЕВСКАЯ. Григорий Васильевич Александров еще позвонил мне, когда затеял этот свой последний шедевр — «Русский сувенир»: «Фаиночка, для тебя есть чудная роль — сплошная эксцентрика. Ты сыграешь бабушку Любочки». — «Гриша, побойся Бога!» — не удержалась я, — «мы же с Любочкой ровесницы! Ты подумал, сколько лет должно быть Любочкиной бабушке, доживи она до наших дней?» Отомстил…за таз…
ЛИЗА. А мой любимый фильм — «Цирк», эк она там на пушке выплясывает!
Во время рассказа Раневской Лиза танцует, отбивая чечетку с банджо в руках.
РАНЕВСКАЯ. А в первоначальном варианте «Цирка» номера на пушке не было! Любочка делала на ней несколько батманов и арабесков на пуантах, а потом опускалась в жерло. Когда Григорий Васильевич начал монтировать картину, он почувствовал, что «Полет на луну» получается бледным, и договорился с Дунаевским и балетмейстером, чтобы они сделали для Любочки ударный номер с песенкой, чечеткой и джазом. Снимали «Цирк» на «Кодаке». Черно-белом, но «Кодаке»  за валюту! Своя пленка была полным говном, на ней можно было раз снять, а потом переснимать дважды — себе дороже обойдется! Гриша на «Цирке» свой лимит уже съел и попросил Любочку перед съемкой: «Любовь Петровна, пленки у нас только на один дубль. Сделайте так, чтобы мы за один раз сняли». Любочка репетировала раз двадцать под фонограмму, на которой Цфасман блистательно на рояле играет! Наконец все готово. А для съемки соорудили новую пушку — коротышку в полметра, ровно столько, сколько входит в кадр, жерло закупорили толстым стеклом, по которому Любочка бьет чечетку, а для того чтобы оно светилось, снизу поставили диг — прожектор такой. И вот Александров командует: «Свет! Мотор! Фонограмма!» Любочка сбрасывает с себя накидку — «Але-ап!» — и начинает петь.
ЛИЗА (запрыгивает на стул). Диги-диги-ду! Я из пушки в небо уйду!
РАНЕВСКАЯ. А пока она пела и каблучками стучала по стеклу, пушка от прожектора так раскалилась, что, когда Любочка села на нее, она оказалась как на горячей сковородке. И представьте себе, ни один мускул не дрогнул на ее лице! Она допела песню, а после съемки ее увезли в больницу с ожогом третьей степени! На две недели!
ЛИЗА (сползает со стула, держась за нижнюю часть туловища). Та ж это представить!... Ну, смешная ж она была… Как та Ваша «Муля»….
РАНЕВСКАЯ (рассерженно). Ой, только не напоминай мне про Мулю!
ЛИЗА (разоблачается из образа Орловой). Та шо?
РАНЕВСКАЯ. Как я ненавижу эту роль! И фильм — ерунда!
ЛИЗА. Ерунда! Та когда «Подкидыш» вспоминаешь, ничего кроме «Муля, не нервируй меня» на ум и не приходит!
РАНЕВСКАЯ (сердито, с интонацией героини Ляли из фильма «Подкидыш»). Скажи, маленькая, ты что хочешь: чтоб тебе оторвали голову? Или ехать на дачу? Лиза, не нервируй меня! Я из-за Мули всю жизнь ощущала себя комсомолкой с веслом! Этакой скульптурой в метро, которую можно пощупать! Это я стою там, полусклонясь, в купальной шапочке и медных трусиках, в которые все октябрята стремились залезть. И меня отполировало такое количество лап, что даже великая проститутка Нана могла бы мне позавидовать. Называется, придумала на свою голову!
Лиза достает с этажерки коробку. Несет коробку к столу, на ходу произнося с Лялиной интонацией: «Вы всю жизнь меня терроризируете! И этот человек клялся всю жизнь носить меня на руках! Уйди, зверь! Нет! Завтра уеду к маме! Навсегда!»
ЛИЗА. Та ж, Фаина Георгиевна, не сердитесь! Ведь гордиться надо! У многих ли артистов есть в ролях такие четыре слова, за которые их вся страна на руках носила! Та глядя на вас в кино, свое горе забываешь. Те, кто побогаче, могут увидеть что-нибудь и получше вас, а для нас, бедных, для народа — вы самая лучшая, самая дорогая! Вот Любовь Петровна — великая актриса. На нее глянешь — ни на кого не похожа, а на Вас глянешь — сразу вспомнишь то ль соседку тетю Машу, то ль учителку свою, то ль продавщицу из магазина на углу!
РАНЕВСКАЯ (ворчит). Недавно прочитала: «Великая актриса Раневская». Стало смешно! Великие живут как люди, а я живу бездомной собакой, хотя есть жилище! Я очень хорошо знаю, что талантлива, а что я создала? Пропищала, и только. Тридцать крошечных ролей в фильмах и семь в театре. В актерской жизни нужно везение. Актер зависим. Выбирать роли ему не дано. Ужасная профессия. Ни с кем не сравнимая. Я сыграла сотую часть того, что могла. Ну, что ты притащила? (Подвигает к себе коробку).
ЛИЗА. Ну, ты ж глянь, вы шо тут нацарапали! «По-хо-ронные принадлежности»…
РАНЕВСКАЯ (достает из коробки медали и награды, рассматривает). Ну, что же… приготовила… Я, Лиза, к смерти отношусь спокойно теперь. Страшно то, что попаду в чужие руки. Еще в театр поволокут мое тулово. Подай мои очки, нет, это для дали… дай для чтения.
ЛИЗА (подает очки, перебирает бумаги). Это ж… Сталинские премии — сорок девятый год: «За исполнение роли жены Лосева в спектакле „Закон чести“ А. П. Штейна», пятьдесят первый — «За исполнение роли Агриппины Солнцевой в спектакле „Рассвет над Москвой“ А. А. Сурова», опять пятьдесят первый — «За исполнение роли фрау Вурст в фильме „У них есть Родина“». Аж три! Это ж какие деньги!
РАНЕВСКАЯ. Да, фрау Вурст у меня получилась. Вурст — по-немецки колбаса. Я в этом михалковском дерьме играю такую толстую колбасу, наливающую себя пивом. От толщинок, которыми обложилась, пошевелиться не могла. И под щеки, и под губы тоже чего-то напихала. Не рожа, а жопа. И кто это теперь помнит? Деньги за свои работы давно прожила, а стыд живуч.
ЛИЗА (перебирает награды). Тю-ю… Заслуженная артистка, Народная артистка РСФСР, Народная артистка СССР, орден «Знак почета», орден «Трудового Красного Знамени»…
РАНЕВСКАЯ. Вот еще «Орден Ленина» даже. Помню, иду получать орден, а Брежнев мне вместо приветствия: «А вот идёт наш Муля, не нервируй меня!». Ну, не…? «Леонид Ильич», говорю, «Так ко мне обращаются или мальчишки, или хулиганы!». Смутился… (изображает Брежнева): «Простите, но я вас очень люблю».
ЛИЗА. Ну, ховорю ж, Фаина Георгиевна, пишите мемуары! Это ж про сколько людей Вы можете рассказать.
РАНЕВСКАЯ. Отстань, Лиза! Людей, о которых я могла бы рассказать, в большинстве уже нет. Одобрили бы при жизни они мой рассказ? Я не знаю… И за что эти награды? Фильмы, которые никто не помнит….
ЛИЗА (повязывает вокруг головы шарф, закуривает папиросу идет к пианино). Фильмы не помнят, а Вас в фильмах помнят! Ну, вот хто такой был этот Пархоменко? Ну? Про шо фильм-то? Кто теперь вспомнит?
РАНЕВСКАЯ. Кажется, что-то очень рэволюционное… Что ты, Лиза, собираешься делать?
Лиза вставляет в рот папиросу, садится за пианино. Раневская с любопытством следит за ней. Лиза поёт.
ЛИЗА.
Пусть летят и кружат пожелтевшие листья березы,
Я одна, я грущу…
РАНЕВСКАЯ. Здрасьте, Матвей Степаныч!
ЛИЗА.
Приходи, ты меня пожалей.
Ты ушел от меня, и текут мои горькие слезы…
Я живу в темноте без живительных солнца лучей.
РАНЕВСКАЯ (подходит к Лизе, подпевает).
Старый сад потемнел под холодною этой луною,
Горьких слез осушить ты уже не придешь никогда.
Сколько грез и надежд ты разрушил холодной рукой,
Ты ушел от меня, ты ушел от меня навсегда!
РАНЕВСКАЯ. А ведь первоначально в сценарии роли была отведена всего одна строчка: «Таперша играет на пианино и поет». (Возвращается в кресло). Опять все придумала сама. Знаешь, с кого делала образ? (Томно закатывает глаза). С красавицы «великого немого» Веры Холодной, да. Ну, в шутку, конечно. (Лиза подражает). Мы дружили в молодости. Она была сказочно красивая, и глаза невероятного бирюзового цвета…
Звонок телефона.
ЛИЗА (бежит к телефону, снимает трубку). Алё! Квартира народной артистки Раневской слушает! Фаину Георгиевну?
Раневская отрицательно качает головой.
ЛИЗА. С телевидения?
Раневская в знак протеста отмахивается.
ЛИЗА. Какая передача? С Кинопанорамы? Зараз подойдет!
РАНЕВСКАЯ (рассерженно). Скажи, что я больна. Только мне и лезть на телевидение! Представляешь — мать укладывает ребенка спать, а тут я своей мордой из телевизора: «Добрый вечер!» Ребенок на всю жизнь заикой сделается!
ЛИЗА. Фаиночка Георгиевна, в это время уже спят!
РАНЕВСКАЯ. Ну что же, тогда еще хуже: жена с мужем выясняют отношения, и только он решил простить ее — тут я влезаю в их квартиру. «Боже, до чего отвратительны женщины!» — понимает он, и… примирение разваливается!
ЛИЗА (в трубку). Не может зараз, больна она. А шо передать? (Раневской). Говорят, что писем много, народ просит Вас пригласить. Ага… ага.. шо Вас увидят миллионы…
РАНЕВСКАЯ (в ужасе). Сколько? Да я просто умру со страху!
ЛИЗА. Алё. Перезвонит, перезвонит… (вешает трубку). Ну, шо Вы, Фаина Георгиевна? Телевидение! Шо Вы так испугались?
РАНЕВСКАЯ. Нет уж, я скорее соглашусь станцевать Жизель, чем выступить по телевидению. И потом, меня же недавно возили на телевидение. Вернулась разбитая. Сняли наш с Пляттом спектакль «Дальше — тишина». Посмотрела и была в ужасе: хлопочу мордой! Надо теперь учиться заново, как не надо! Я устала огорчаться! Неумелые руки, бездарные режиссеры, случайные люди. Меня не будет, а это останется. Беда. Начальник телевидения, прощаясь, любезно спросил: «В чем я увижу Вас в следующий раз?» Я предположила, что в гробу.
ЛИЗА. Та ж то ваш коронный спектакль!
Лиза приносит еще коробку, полную бумаг и фотографий. Ставит перед хозяйкой, сдувая пыль.
РАНЕВСКАЯ. Я просила Михаила Ильича Ромма поставить в театре эту пьесу. Он отговаривал меня в ней участвовать, говоря, что в пьесе хороша роль мужа, а роли старухи нет. Пьеса слабенькая, но нужная, потому что там дети и старики-родители. Пьеса американская, а письма ко мне идут от наших старух, где благодарят — за то, что дети стали лучше относиться. (Перебирает бумаги в коробке. Достает старые фотографии). Михаил Ильич…. мой первый режиссер и учитель в кино (задумывается).
ЛИЗА (рассматривает фотографию). «Пышка», «Пышка»!
РАНЕВСКАЯ. И его, и мой первый фильм. А мне уже было тридцать восемь. Жаль, что мы встретились после «Пышки» только еще один раз в работе. Спасибо ему за «Мечту». А знаешь, ведь Ромм пригласил меня на «Мечту» почти сразу после «Подкидыша». Это же была моя Голгофа! По улице невозможно было пройти, дети бежали за мной с криком «Муля, не нервируй меня». Ужас! Я назвала для себя новую роль «ставкой на жизнь» и, кажется, у меня получилась роль. Роза Скороход — классическая еврейская мама, без памяти любящая своего сына.
ЛИЗА. Тю! Получилось… (роется в бумагах). Где ж я видела… вот! Статья в газете: 1943 год. «Советский посол в Соединенных Штатах Америки организовал показ фильма режиссера Михаила Ромма „Мечта“ с Фаиной Раневской в главной роли в Белом Доме. На просмотре были приглашены: Теодор Рузвельт — Президент Соединенных Штатов, Чарли Чаплин, Мэри Пикфорд, Теодор Драйзер, Поль Робсон». Тю-ю! «Теодор Рузвельт назвал Раневскую блестящей трагической актрисой, а фильм Ромма „Мечта“ — один из самых великих фильмов земного шара. Английская энциклопедия включила Раневскую в десятку самых выдающихся актеров XX века». О, как! (чуть не плача). Та ж, Фаина Георгиевна, помохите мне стать артисткой!
РАНЕВСКАЯ. Бог поможет, Лиза. Научиться быть артистом нельзя. Можно развить свое дарование, научиться говорить, изъясняться, но потрясать — нет. Для этого надо родиться с природой актера.
ЛИЗА (расстроена). А вы? Родились?
РАНЕВСКАЯ. Наверное. Мне кажется, лет с пяти я почувствовала себя актрисой. У меня все время было непреодолимое желание изображать всех, кто попадется на глаза. «Подайте Христа ради» — бежала вслед за нищими на улице. «Сахарная мороженая! Сахарная мороженая!» — это торговец мороженым с нашей улицы. А в доме у нас часто останавливались на ночлег старухи-богомолки, мы ведь жили богато, так я брала палку, скрючивалась и шамкала беззубым ртом: «Иду на Афон Богу молиться».
ЛИЗА. Расскажите, расскажите! Про семью свою расскажите! Богато жили, а Вы в артистки пошли.
РАНЕВСКАЯ. Ох, Лиза, наверное, скоро умру…
ЛИЗА. Та шо опять!
РАНЕВСКАЯ. Детство видится все чаще и чаще. Мама, брат Яша, сестра Бэла. Отец. Отец был одним из самых богатых людей Таганрога — химическая фабрика по производству сухих красок, несколько домов, склады, магазины, нефтяные промыслы и пароход «Святой Николай»…
ЛИЗА. Тю-ю!
РАНЕВСКАЯ. Вот тебе и «тю»… Однажды, когда мне надо было писать автобиографию, я начала: «Мой отец был небогатый нефтепромышленник»… Завернули! Не поверили! Мы жили на широкую ногу. Дом — полная чаша, множество прислуги, дача под Таганрогом. Лето обычно проводили в Швейцарии, Франции или Италии. У меня были бонна-немка и гувернантка. И я получила обычное тогда для девочки из состоятельной семьи образование: музыка, пение и иностранные языки — немецкий, французский. Но училась я плохо, писать без ошибок так и не научилась. Считать тоже. Наверное, потому всегда без денег…
ЛИЗА. И на пароходе катались?
РАНЕВСКАЯ. На пароходе? Катались.… В восемнадцатом году отец погрузил на него всю семью и укатил в румынскую Констанцу. Сбежал от большевиков! Все-таки как же хорошо и удобно иметь свой пароход!
ЛИЗА. И вы?
РАНЕВСКАЯ. Как же я, Лиза? Я уже к тому времени несколько лет, как ушла из дома и уехала в Москву!
ЛИЗА. Тю-ю! От богатства?
РАНЕВСКАЯ. Влюбилась в театр. Бросила гимназию и поступила в частную театральную школу. Но отец был против. «Дочь Гирша Фельдмана — актриса? О, разве мир перевернулся с ног на голову, чтобы можно было допустить такое?»
ЛИЗА. Так шо? Вы Фельдманша?
РАНЕВСКАЯ. Да-а-а! Дитя одного из самых состоятельных и уважаемых людей Таганрога станет за деньги кривляться на потеху публике! Что скажут люди? «Посмотри на себя в зеркало», — говорил отец, — «и увидишь, что ты за актриса! Да еще и заикаешься!» Вот тогда мне захотелось уйти из дома навсегда и начать самостоятельную жизнь. Самолюбива была и упряма! С небольшим чемоданчиком в руках покинула отчий дом и отправилась в Москву, чтобы поступить в театральную школу. И в Таганроге уже больше никогда не бывала… а с семьей своей встретилась только почти через пятьдесят лет.
ЛИЗА. С Раневскими?
РАНЕВСКАЯ. Лиза! С Фельдманами! Раневская — это псевдоним. Ну, кто этого не знает? Я уже про это миллион раз рассказывала! Я ушла из дома, уехала в Москву и осталась без средств к существованию. Но любимая мама втайне от отца мне помогала — переводила ежемесячно небольшую сумму. Однажды с моим приятелем-актером я зашла в банк и получила очередной перевод — несколько бумажных купюр. Когда мы вышли из массивных дверей, налетевший ветер вырвал у меня деньги. Я остановилась и, следя за исчезающими в вихре банковскими билетами, сказала: «Как грустно, когда они улетают!» — и не сдвинулась с места. «Да ведь вы Раневская!» — воскликнул мой приятель, сразу вспомнив героиню «Вишневого сада». Только она могла сказать такую фразу…
ЛИЗА. Небось, тоже себе в паспорт записали….
РАНЕВСКАЯ. До революции у всех актеров были красивые псевдонимы. Конечно, я решила взять фамилию Раневская. У нас есть что-то общее, далеко не все, конечно, совсем не все... Кстати вот… (указывает рукой на полку), принеси-ка, Лиза, там словарь Даля … да, да, том на букву «Р».
Лиза приносит книгу.
РАНЕВСКАЯ (листает). Вот смотри, слово «рано». По-моему, от него и произошла фамилия Раневская. Видишь, по Далю «рано» — это не только «встать ни свет, ни заря» или явиться в гости, когда тебя еще никто не ждет. По Далю, «рано» — заранее, загодя, преждевременно. Я... (перелистывает страницы, натыкается на вложенные рукописи Мурашкиной, увлекается и продолжает читать уже в образе чеховской Мурашкиной). Действие первое. Роскошная гостиная в доме Шепчерыгиных. Старинная дорогая мёбль. На стенах портреты предков в золоченых рамах. В хрустальных вазах увядают осенние цветы. Лакей и горничная убирают гостиную. Явление первое. Лакей: «Уж очень барин сердится на барышню». Горничная: «Барин вчера даже к обеду не спустился из своего кабинета, уж очень они сердятся на барышню. Ведь барышня истратила все свое приданое на постройку школы и больницы в селе». Явление второе. Лакей уходит, он ворчит. Феклуша одна: «Хорошо людям, которые прошли все науки. Справедливо говорят: ученье — свет, а неученье — тьма». Пауза.
ЛИЗА (в сторону). О-чень мне надо слушать твою чепуху…
РАНЕВСКАЯ. Явление третье. Входит Анна. Она бледна и прекрасна. Анна: «Феклуша, подай мне валериановых капель. Я не спала всю ночь». Пауза. «Я всю ночь думала о Валентине. Как он благороден. Сын бедного учителя, а безвозмездно помогает своему больному отцу. А ведь он мог бы сделать блестящую карьеру». Пауза. Явление седьмое. Феклуша: «Барышня, барышня, кто-то приехал». Анна: «Он, это он! Проси скорей!» Явление десятое. Входит Валентин. Он бледен. Валентин: «Вы звали меня. Зачем?» Анна (в сторону): «Как он побледнел! Мы должны объясниться. Где же обещанное вами счастье?»
Раневская/Мурашкина вздыхает, сморкается в платок, вытирает им же очки: «Простите, этот момент у меня личный. О, боже мой».
РАНЕВСКАЯ. Явление двенадцатое. Пауза.
Лиза откровенно скучает, «ловит мух» в воздухе и заталкивает их в графин с водой.
РАНЕВСКАЯ. Валентин, бледнея: «Я не умею рационально мыслить. Я не знаю цели в жизни. Сомнения, неверие в собственные силы лишили меня душевного покоя. Где? В чем мое кредо?» (Лизе). Вы не находите, что этот монолог Валентина слишком длинен? Валентин побледнел, Анна побледнела.
ЛИЗА (подхватывается). Ни-ни-ни…
РАНЕВСКАЯ. Нет? О, как вы добры! Анна: «Вас заел анализ. Вы слишком рано перестали жить сердцем и доверились уму». Валентин: «Что такое сердце? Это понятие анатомическое. Как условный термин того, что называется чувствами, я не признаю его». Валентин сардонически смеется: «Ха-ха-ха!» Анна (смутившись, она побледнела): «А любовь? Неужели и она есть продукт ассоциации идей? Скажите откровенно: вы любили когда-нибудь?» Валентин (с горечью): «Не будем трогать старых, еще не заживших ран». Анна (она побледнела): «Молчите». Валентин (в сторону): «Как она побледнела. Анна! О чем вы задумались. Мне кажется, вы несчастны».
Раневская/Мурашкина заходится в наигранных слезах: «А-а-а-а… Простите меня…. рыданья». Тянет руку к графину.
Лиза наливает в стакан воду, смотрит с любопытством, как Раневская/Мурашкина пьет воду с «мухами», и сама начинает давиться от смеха.
РАНЕВСКАЯ/МУРАШКИНА (сквозь рыданья). Простите меня. Это тоже личное. Биографическое. Действие второе. Сцена представляет сельскую улицу. Направо школа, налево больница. На ступенях последней сидят поселяне и поселянки. Из окна школы глядит Валентин. Видно, как в глубине сцены поселяне носят свои пожитки в кабак. (Мурашкина поет): «Во суббо-оту, в день нена-аастный, нельзя в поле, да нельзя в поле работать…»
Лиза подпевает ей из-под стола.
ЛИЗА. Хватит, Фаина Георгиевна! Ей-богу, хватит! Умереть же можна-а-а. Та ж это кака дурна старуха-а-а!
РАНЕВСКАЯ. Спасибо! (откладывает бумаги). Старуха! Да, кажется, что я всю жизнь только и играла старух! (Перебирает фотографии в коробке). … Старухи бывают ехидны, а к концу жизни бывают и стервы, и сплетницы, и негодяйки… Старухи, по моим наблюдениям, часто не обладают искусством быть старыми. А к старости надо добреть с утра до вечера! Книппер-Чехова, дивная старуха, однажды сказала мне: «Я начала душиться только в старости». Старая харя не стала моей трагедией, я уже в 22 года гримировалась старухой, и привыкла, и полюбила старух в моих ролях. Посмотри, какая я была!
ЛИЗА. Тю-ю-ю! А худэнька!
РАНЕВСКАЯ. Давай-ка, Лиза, чай пить. Я ведь всю гражданскую войну играла в Крыму в театрах, голод страшный, тиф, холера. В Москве ни в один театр меня не взяли, и я подписала контракт на актерской бирже труда на работу в керченской труппе мадам Лавровской на роли героинь-кокетт с пением и танцами за 35 рублей со своим гардеробом. Евпатория, Севастополь, Симферополь, Астрахань, Волгоград, Баку… Где я только не служила. В Вездежопинске не служила. А сколько было сыграно! Для современного актера цифра астрономическая — двести ролей за десять лет, то есть двадцать — в каждый сезон! Но для провинциального актера начала века это норма. Две, три, четыре премьеры в неделю! Родник, ключ, фонтан шедевров!
ЛИЗА (наливает чай). Та то ж — молодость! Беда — не беда! Да, небось, и кавалеров было!
РАНЕВСКАЯ. Ха! А как же! Вот было мне девятнадцать лет, поступила я в провинциальную труппу — сразу же и влюбилась. В первого театрального героя-любовника. Уж такой красавец был! А я-то страшна была, как смертный грех. Но очень полюбила! Ходила вокруг него, глаза на него таращила... Однажды он подходит ко мне и говорит шикарным своим баритоном: «Деточка, Вы ведь возле театра комнату снимаете? Так ждите сегодня вечером, буду к Вам в семь часов». Я побежала к антрепренеру — денег в счет жалованья взяла, вина накупила, еды всякой, оделась, накрасилась — жду, сижу. В семь нет, в восемь нет, в десятом часу приходит пьяный... и с бабой! «Деточка, — говорит, — погуляйте где-нибудь пару часиков, дорогая моя». С тех пор не то что влюбиться, смотреть на них не могу! Гады и мерзавцы!
ЛИЗА. Та тоже ж! Я ж умоляю. Напишите и про личную жизнь!
РАНЕВСКАЯ. Или вот был у меня в тринадцатом году любовник, гусар-кавалерист. Когда мы остались вдвоем, я уже лежу, он разделся, подошел ко мне, я вскрикнула: «Ой, какой огромный!» А он довольно улыбнулся и, покачав в воздухе своим достоинством, гордо сказал: «Овсом кормлю!». Ну как я такое помещу в мемуары?
ЛИЗА. Так не всю же жизнь такие кавалеры были!
РАНЕВСКАЯ. Знаешь, Лиза, влюблялась я часто, но никогда не ждала взаимности. Я понимаю, что меня никогда не любили для меня самой, — никто и никогда. Моя внешность испортила мне личную жизнь.
ЛИЗА. Та ж это… «Я никогда не была красива, но всегда была чертовски мила!»
Лиза идет к роялю, одним пальцем подбирает мелодию.
РАНЕВСКАЯ. Вот-вот. Наследие Фельдманов. И всю жизнь мучилась из-за своего гигантского носа! Боже, думала я, встречая на улицах маленькие женские носики, как везет людям! Казалось, я все бы отдала, чтобы получить такой же. Однажды, когда я окончательно поняла, что избавиться от моего носа мне не удастся, я с горечью и бесповоротно решила: ну что же, значит, мне никогда не суждено играть героинь. Можно ли вообразить Офелию с таким носом?!
Лиза одним пальцем тычет в клавиши. Поёт.
ЛИЗА. Почему я не сокол? Почему я не летаю?
РАНЕВСКАЯ (подпевает). Почему я не сокол? Почему я не летаю? Почему я не сокол? Почему я не летаю?
ЛИЗА (грустно вздыхает). Эх, Фаина Георгиевна, Фаина Георгиевна, так идти ж мне в артистки? Не идти мне в артистки? Аль замуж за моего кавалера выходить?
РАНЕВСКАЯ (устало). Выходи, Лиза, замуж. А я завещаю тебе свою кровать. Только запомни: семья заменяет все. Поэтому, прежде чем её завести, стоит подумать, что тебе важнее: всё или семья. Поздно уже. Тебе пора уходить….
ЛИЗА. Да… Так и не прибралась до конца. Вот каженный раз так! (Грустно). Останетесь опять одна.
РАНЕВСКАЯ. Не волнуйся за меня. Я останусь с молодым человеком.
ЛИЗА. Каким таким молодым человеком?
РАНЕВСКАЯ. С Евгением Онегиным!
ЛИЗА. Тю-ю!
РАНЕВСКАЯ (протянув руку, берет томик Пушкина, лежащей перед ней на столе). Господи, что бы я делала в этом мире без Пушкина? Пушкин — планета! Я с ним не расстаюсь. На ночь почти всегда читаю Пушкина. Потом принимаю снотворное и опять читаю, потому что снотворное не действует. Я опять принимаю снотворное и думаю о Пушкине. Если бы я его встретила, я сказала бы ему, какой он замечательный, как мы все его помним, как я живу им всю свою долгую жизнь.… Потом я засыпаю, и мне снится Пушкин. Он идет с тростью по Тверскому бульвару. Я бегу к нему, кричу. А он остановился, поклонился и сказал: «Оставь меня в покое, старая б… Как ты мне надоела со своей любовью». Если у тебя есть человек, которому можно рассказать сны, ты не имеешь права считать себя одинокой. Мне некому теперь рассказывать сны.
Лиза устраивается на полу у ног Раневской, сворачивается калачиком и обнимает её ноги.
ЛИЗА. Не хочу Вас оставлять…
РАНЕВСКАЯ. Иди, Лиза, иди…И купи мне наконец завтра крем для омоложения морщин, а то и взаправду на телевидение поволокут.
ЛИЗА. День кончился…
РАНЕВСКАЯ . Еще один напрасно прожитый день никому не нужной жизни.
Старость – это просто свинство. Я считаю, что это невежество Бога, когда он позволяет доживать до старости.  Господи! Всё ушло, умерли все мои, а я все живу. Теперь, когда я похоронила всех близких, настоящее - ненастоящее. Ничего не интересно, ничего не хочется. Вспоминаю то, что было. Только это меня занимает. Есенин, Мандельштам, Пастернак,  Ахматова, Цветаева – это мои Ося… Боря… Марина…
ЛИЗА. Эх, Фаиночка Георхевна, мне бы Ваш талант…я бы с таким талантом…
РАНЕВСКАЯ. Я очень хорошо знаю, что талантлива, а что я создала? Пропищала, и только. Бегала из театра в театр, искала чего-то, и не находила. Охлопков, Завадский, Попов были снисходительны. Завадский впрочем, ненавидел…
Таиров любил…мой первый московский театр в1934 году. Почти пятьдесят лет в разных театрах.  Жила со многими театрами, но так и не получила удовольствия.
В начале шестидесятых  в Театре имени Пушкина на репетиции мне сделали замечание: «Фаина Георгиевна, говорите четче, у вас как будто  что-то во рту». Напросились!  «А вы что не знаете, что у меня полон рот говна?!»  И вскоре ушла…
Теперь в театре Завадского заживо гнию. …Тошно от театра. Дачный сортир. Обидно кончать свою жизнь в сортире! Я же даже мхатовкой (!!!) по своей глупости не  стала! Боже, меня же пригласил на встречу сам Немирович-Данченко! Я пришла в его кабинет, с волнением ступая по мхатовским сукнам фойе и коридоров, сидела перед ним в кресле, любуясь его необыкновенной бородой. Знаешь, что в ней было необыкновенного? Только не смейся! Она на самом деле светилась! От нее исходило сияние. Перевернутый нимб - не над головой, а под подбородком, как слюнявчик у ребенка. Немирович предложил мне работать во МХАТе. «Вы можете подумать, дорогая. Я понимаю, приглашение в наш театр способен изменить всю жизнь актрисы» — сказал он. Что тут думать, - выпалила я. - Я согласна, конечно. Согласна! И, прощаясь, когда Немирович поцеловал мне руку, проникновенно произнесла:  «Спасибо, спасибо вам, Василий Петрович! Этого дня, Василий Петрович, я никогда не забуду!» А наутро секретарь Немировича мне сообщила: «Приказ о вашем зачислении в труппу Художественного театра Владимир Иванович отложил». Отложил, увы, навсегда. Роман со МХАТом, о котором я мечтала, не получился. Вот, дура! Перепутать имена…Вот и  бегала из театра в театр, искала  высокого искусства…
ЛИЗА. Нашли?
Лиза сворачивается калачиком и обнимает ноги Раневской.
РАНЕВСКАЯ. Нашла! В Третьяковской галерее!  Вообще, Лиза, стареть скучно, но это единственный способ жить долго….Послушай, Лиза, а может быть мне спрятаться от всех и переехать в Прибалтику? (Испуганно.) А если я там умру!!? Что я буду делать?

ФИНАЛ               

ЗРИТЕЛИ  РЫДАЮТ.