Много ли человек надо? Подлинные истории про Ивана

НАТАША ШАРМС

Пьеса МНОГО ЛИ ЧЕЛОВЕКУ НАДО? Или Подлинные истории про великого русского баснописца Ивана Андреевича Крылова.
Нескучная пьеска для представления в ресторане в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Иван Андреевич Крылов — великий русский баснописец, тучный, величавый старец с умными глазами под нависшими бровями.
Официант Емельян — расторопный, услужливый, знающий все петербургские сплетни и привычки гостя.
Шеф-повар ресторана («Пётр Николаевич») — творец кулинарных шедевров, который по желанию может выйти к гостям в финале.
Посетители ресторана — публика в зале, которая активно соучаствует в действии, ест и пьет вместе с главным героем.
ОБСТАНОВКА: На сцене  стол, стул и большое просторно кресло.
Однажды вечером Иван Андреевич Крылов медленно, тяжело дыша, входит в залу ресторации. Навстречу ему тут же выбегает официант Емельян, радостно восклицая: ЕМЕЛЬЯН.  Добрый вечер, любезный Иван Андреевич!
Публика в зале мгновенно оживляется, приветствует баснописца со всех сторон, справляется о его драгоценном здоровье и наперебой зазывает к своим столикам, предлагая составить компанию.
Крылов, степенно раскланиваясь, осматривает  зал и негромко ворчит:
КРЫЛОВ. Как сегодня  многолюдно! А за стол,  надобно садиться так, чтобы, как скрипачу, свободно действовать правою рукою. Устрой-ка меня, Емельян за отдельный стол.
Официант бережно помогает ему устроиться в глубоком кресле, и принимается за сервировку. Расправляя скатерть, многозначительно замечает:
ЕМЕЛЬЯН. Господин Крылов, не прямо ли  из самого Императорского из Дворца, как водиться?
КРЫЛОВ. Из дворца-а, Емельянушка, из дворца. Спасайте, родимые!».
Официант с поклоном раскрывает перед ним меню Английского Клуба Санкт-Петербурга (подлинное меню тысяча восемьсот сорок пятого года). Баснописец принимается внимательно читать вслух названия блюд.
КРЫЛОВ. Уха из стерлядей, суп Жюльен, пирожки расстегаи и волованы…
(По мере чтения строгие черты его крупного лица смягчаются, а на губах появляется блаженная улыбка от предвкушения скорого удовольствия).
КРЫЛОВ
«Майонез из куропаток, индейка с трюфелями, форели гарнированные, горячий паштет из перепелок, спаржа, соус голландский и польский, жаркое из фазанов, пулярдов и рябчиков, суфле из абрикосов и желе Мараскино».
ЕМЕЛЬЯН
Что изволите выбрать, Иван Андреевич!

КРЫЛОВ. Что ж тут выбирать.. Неси всё по порядку.
И вдогонку убегающему официанту громко добавляет:
«И квасу! Квасу!».
Пока Емельян без устали мелькает по залу с подносом, меняя тарелки, Крылов принимается изливать душу, ворча на царские обеды.
КРЫЛОВ. Терпеть не могу, ведь с этих приемов никогда не возвращаешься сытым. Убранство и сервировка там — одна пустая краса. Подадут суп, а на самом донышке зелень какая-то плавает, морковки фестонами художественно вырезаны и на месте стоят, потому что самого супа налита лишь сиротливая лужица — пяти ложек не наберется. Меня даже сомнения взяли: может, это только нашего брата-писателя лакеи обносят? Посмотрел кругом — нет, у всех вельмож такое же мелководье в тарелках. А пирожки? Не больше грецкого ореха! Я ухитрился захватить сразу два, а камер-лакей уже норовит с блюдом удрать. Пришлось придержать служивого за пуговицу и снять еще парочку, после чего тот вырвался и двух соседей рядом вообще обнес — видно, отставать от церемонии лакеям строго возбраняется. Рыба, правда, хорошая была — форели.
Но вслед за рыбою пошли французские финтифлюшки: подали нечто вроде опрокинутого горшочка, облицованного студнем, а внутри — и зелень, и дичь крошечными кусочками, и обрезочки трюфелей — словом, всякие кухонные остатки. На вкус вышло недурно, хотел было взять второй горшочек, но блюдо уже унесли далеко. Что это за порядки такие, неужели здесь только пробовать дают? Сидящий рядом Василий Андреевич Жуковский зашептал ему на ухо: «Откажись хоть раз! Дай императрица сама тебя попотчует». Шутите, а вдруг возьмет и не попотчует? Наконец добрались до индейки. Подносят блюдо, но — хотите верьте, хотите нет — сверху лежат только крылышки, ножки да обкромсанные кусочки, а самая птица, целая и неразрезанная, под ними хитро припрятана. Хороши молодчики придворные, вот вам и царские повара!
Взял  ножку, обглодал, положил на тарелку и посмотрел вокруг: у всех по одной сиротливой косточке лежит, пустыня пустыней. Вспомнилась мне строка покойного Пушкина: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?». И так грустно стало, что чуть слеза не прошибла. К счастью, царица-матушка Мария Федоровна подметила мою печаль, что-то шепнула главному лакею, и индейку поднесли второй раз. Тяну снова кусок, а птица все так же нерезаная лежит. Ну, уж нет, шалишь, меня так просто не проведешь! Прямо заявил камер-лакею: «Отрежь вот та-а-к нарежь и сюда принеси». Кое-как целый фунтик питательного мяса себе заполучил, а все кругом смотрят да завидуют. Хотя индейка, по правде сказать, оказалась захудалой, благородной дородности в ней не было никакой — видно, зажарили спозаранку, а к обеду, изверги, просто подогрели. На сладкое же подали и вовсе стыдно сказать что — пол-апельсина! Нутро природное из него вынули, а взамен желе с вареньем набили. Я со злости съел его прямо с кожурой. Плохо царей наших кормят, надувательство кругом. Зато вина льют без конца: едва пригубишь — рюмка снова полная. А всё почему? Да потому, что придворная челядь недопитое потом сама распивает!
Какой порядок ни затей,
Но если он в руках бессовестных людей,
Они всегда найдут уловку,
Чтоб сделать там, где им захочется, сноровку.

Но пить вина я не могу — ноги отекают. Вот и вернулся домой голодный-преголодный. Прислугу отпустил, дома ничего не припасено, а выпил рюмочку водки — и как будто вовсе не обедал. Вот и пришлось в ресторацию поехать.
Емельян бережно помогает Крылову пересесть поближе к столу, поправляет и плотно подвязывает ему салфетку под самый подбородок, и тот с жадностью приступает к первому горячему блюду. Отправив в рот несколько ложек, Иван Андреевич интересуется.
КРЫЛОВ. Уж не Федосеич ли сегодня чудодействует на кухне?
ЕМЕЛЬЯН. (на ухо Крылову). В запое-с Ваш любимец.  Сам главный повар Петр Николаевич сегодня творит-с.
КРЫЛОВ. (расстроенно качает годовой). Я последний обед у Александра Ивановича Тургенева с участием нашего Федосеича никогда не забуду. Вот, попотчевал, кормилец! Вот угодил! Кухарка у Тургеневых, Егоровна, видать, недаром в Москве жила: в Петербурге никто не сможет смастерить такой расстегай — ни одной косточки внутри.
Кусочки так на всех парусах через проливы в Средиземное море и проскакивают. (Ударяет себя при этом ниже груди.) А про уху и говорить нечего - янтарный навар... Благородная старица! Телячьи отбивные котлеты были громадных размеров, - еле на тарелке умещались, и половины не осилишь. Белоснежные какие! А индейку подали!!!! Жар-птица!  У самых уст любезный хруст... Ну и поджарила  Егоровна! Точно кожицу отдельно и индейку отдельно жарила. Искусница! Искусница!.. Что там – царский обед! Но вскоре новая радость. Знал же, кормилец, Александр Иванович, как я люблю всякие мочения!
В продолжение  рассказа Емельян делает перемены блюд.
КРЫЛОВ. И вот появились:  нежинские огурчики, брусника, морошка, сливы. Моченое царство! Нептуново царство! Ну и обед, что твоя Китайская стена! И что вы думаете, на этом закончили? Не-е-т. Егоровна-то только первые три блюда готовила, а для двух последних Александр Михайлович призвал  повара  нашего Федосеича. Артист! Истинный артист! Вот вам – царские повара! И ведь служит помощником главного повара, а мог бы давно занять свое истинное место, если бы не болезнь, которым страдают многие талантливые русские люди. Но! Я скажу: «по мне уж лучше пей,  да дело разумей». Так вот Федосеич на тот раз удивил…удивил… Такой страсбургский пирог сотворил! Эти страсбургские пироги, что к нам из-за границы в консервах приходят, только в военные походы с собой брать. А Федосеич берет шесть фунтов свежайшего сливочного масла, трюфеля, гусиные печенки…  грома-а-дные! И все это  и протирает и перетирает, протирает и перетирает! Надо рецепт для моей кухарки испросить…
(Емельяну встревоженно). А рецепт моей любимой ботвиньи Федосеич не предавал для меня?
ЕМЕЛЬЯН. Оставил, оставил…
Крылов с облегчением вздыхает, отправляет в рот очередной кусок.
КРЫЛОВ. И ведь это было еще не всё: на сладкое Федосеич приготовил нечто вроде Гурьевской каши на каймаке. Вот это был разлюбезнейший обед! А ужинать у них, к сожалению, привычки не завелось.
ЕМЕЛЬЯН. (совершает очередную перемену блюд) Сейчас многие следуют модным теориям иностранных врачей и сознательно отказываются от ужинов.
КРЫЛОВ. Добрый мой друг Александр Сергеевич Пушкин частенько ругал меня за это, приговаривая: «Не откладывай, брат, до ужина того, что можешь съесть за обедом!». Пушкин твердил, что не ужинать — святой закон для тех, кому дороже легкий сон. Но я, пожалуй, ужинать перестану разве что в тот день, с которого перестану и  обедать. (Он на мгновение задумывается, и лицо его омрачает глубокая печаль). Ах, Пушкин! Ведь забегал ко мне всего за день до дуэли! О! Если б я мог это предвидеть! Запер бы тебя в моем кабинете, связал бы  веревками... Если б я это знал! (Вытирает навернувшиеся на глаза слёзы). Гений!  Гений мой, Александр Сергеевич! Эх, друг мой сердечный, не задирался бы ты к императорам.… И мою-то басенку в вечность за собой ввёл: «Осел был самых строгих правил»…
ЕМЕЛЬЯН. Когда ни в шутку занемог?
КРЫЛОВ. (отмахивается от Емельяна). Иди ж ты, проказник. Да передай Петру Николаевичу, что бы десерты напоследок приготовлял.
ЕМЕЛЬЯН. Бегу-с…
Крылов  (вслед Емельяну). И кофея два стакана.Со сливками наполовину.
Писатель тяжело поднимается из-за стола и грузно пересаживается в глубокое кресло.
КРЫЛОВ. (прикрывает глаза).… А через  год после смерти Пушкина устроили мне пышный юбилей в ознаменование пятидесятилетия моего литературного труда. Уж больно государь Николай Павлович  был обеспокоен упорными слухами о том, что в гибели Пушкина замешано его августейшее имя. И решили  устройством  юбилея доказать - сколь якобы высоко его величество ценит литературу.
Кто худо пел, для тех давно
Хозяин отворил и клетки и окно
И распустил их всех на волю.
А мой бедняжка Соловей,
Чем пел приятней и нежней,
Тем стерегли его плотней.
Господин министр народного просвещения граф Сергей Семенович Уваров прочитал лестный рескрипт его императорского величества и возложил на меня звезду ордена св. Станислава второй степени. Восхваляли как самого издаваемого писателя России. Ну, и что ж тут удивительного? Мои басни читают дети, а это такой народ, который все истребляет, что ни попадется в руки. Поэтому моих басен много и выходит.
Ничего с того юбилея не помню кроме обеда. А обед то был - такого и не видывал! Угощение началось "Демьяновою ухою" и "Крыловскою кулебякою"- так в реестре обеда было отмечено. (Бормочет засыпая). Икра свежая - зерно великан, а балык, семга, как весенний снег таяли... Все тут было. Беда только в том, что по усам текло, а в рот не попало... Ведь мне все время кланяться и благодарить приходилось или выслушивать и ответ подготовлять. Так и пропал обед, и какой обед!
В этот момент в залу на цыпочках входит Емельян с подносом. Заметив дремлющего Крылова, на лице которого разлилось блаженство, он шепотом обращается к публике. ЕМЕЛЬЯН.  Тс-с-с. Нет-нет, не спит.…Переваривает. И славно -  лучше покормишь его и его зверинец - Лису Патрикеевну, Кота Ваську, Журавля... смотришь, - новую басню выкормил. И ведь всем кажется, что кроме чревоугодия и сна господина Крылова ничего более и не занимает. Сколько анекдотических историй об Иване Андреевиче по Петербургу ходит! Даже эпиграммы (отходит подальше от Крылова прикладывает палец к губам):


Взвалившись на диван,
Как будто неотесанный
Какой-нибудь чурбан,
Лежит совсем разбросанный
Зоил Крылов Иван:
Объелся он, иль пьян?
 КРЫЛОВ. (Приоткрыв один глаз). Больш-о-о-ой поэт граф Дмитрий Иванович Хвостов на меня эпиграмму написал! Почётный член Императорской Академии наук, действительный статский советник! Поэт! Поэт! Пушкина снисходительно считал своим приемником! Хе-хе. Обиделся за мои о нём сатирические высказывания. И распространи-и-ил по всему Петербургу инкогнито. А я что ж? Не обиделся…! Напросился к нему на обед, ел за троих и после обеда, когда Амфитрион, пригласив гостей в кабинет и  начал читать стихи свои, я без церемонии повалился на диван, заснул, да и  проспал до позднего вечера! 
ЕМЕЛЬЯН (разводит руками). Ай, моська знать, она сильна, что лает на слона.
Крылов снова смыкает веки и похрапывает, а Емельян, отойдя еще дальше в сторону, продолжает рассказывать публике.
ЕМЕЛЬЯН. А он и поддерживает  этот свой образ чревоугодника и неряшливого ленивца. А сам слон, слон, а то лучше сказать – медведь!
Завидя муху,
Увесистый булыжник в лапы сгреб,
Присел на корточки, не переводит духу
И думает: постой, вот я тебя, воструху!
У нас тут анекдотический случай был… (Оглядывается на Крылова)
Решили наши почетные гастрономы выяснить предел иван-андреевичева чревоугодия и, поспорив между собой на ящик шампанского,  пригласили его  отведать итальянской кухни. Был у нас тогда приглашенным поваром итальянец - знаток макаронных блюд.
Иван Андреевич опоздал на обед. "Семеро одного не ждут! А за опоздание Вам штраф!", - говорят ему держатели пари. И подносят огромное блюдо с макаронами. Иван Андреевич с заметным удовольствием исполнят «штраф». А те ему: «Ну, это не в счет, теперь начинаем обед с супа, по порядку. И стали подносить супы, каши, рыбу, дичь, холодец. Затем, в порядке очереди, снова поднос с макаронами… Крылов очищает и этот поднос, и затейники спора понимают, что проиграли. Спрашивают: «Ну, как ваш желудок, Иван Андреевич, не болит ли от переизбытка съеденного?» Баснописец наш в ответ (пародирует Крылова): «А что ему сделается? Я, пожалуй, хоть теперь же готов еще раз проштрафиться».
КРЫЛОВ.(лукаво с места). Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна, но только все не впрок.
Емельян убегает. Крылов бодро поднимается с кресла и перемещается за стол.
КРЫЛОВ. Желудок - неизменный слуга всей моей жизни. … Один раз и болел-то всего, да и то странным образом вылечился. Не оставила кухарка мне больному на ночь никакой еды. Пошарил я по всем углам, да и нашел под столом на кухне кастрюлю с пирожками. Попробовал один – вроде ничего, только немного горчит. Попробовал другой – действительно, горчинка приличная. И только тут заметил зелень на оставшихся пирожках. Ну, что же, думаю, если умирать, то умру  от двух,  как и от шести. И съел все шесть! И – ничего, пронесло…Жив - здоров.. И опять  был прав  Пушкин. Желудок просвещённого человека обладает лучшими качествами доброго сердца - чувствительностью и благодарностью.
Емельян выставляет принесенный на подносе десерт.
ЕМЕЛЬЯН. Извольте-с. Кофе. Суфле из абрикосов. Желе из вишни Мараскино. А вот дозволительно ль мне спросить  у Вас, Иван Андреевич?  Басня Ваша «Лисица и Виноград» хороша, но где же кто видывал, чтоб лисица виноград ела?
КРЫЛОВ. (потирает руки и приступает к десерту, но прежде читает записку). Да я и сам не верил, но вот господин Лафонтен убедил. А вот и рецепт от Федосеича. «Полтора  фунта молодой ботвы свеклы очистить, вымыть, сварить в собственном соку, протереть сквозь сито, положить шесть свежих огурцов (один фунт), очищенных от кожицы и нарезанных четырехугольными кусочками, горсть зеленого мелко накрошенного лука, растертого с полною ложечкою соли, полною ложечкою сахара, половину ложечки готовой горчицы или ложечкою тертого хрена. Всыпать укроп.  Развести две бутылки баварского кваса, можно прибавить неполную бутылку кислых щей. Подать отдельно, в соленой воде с луком, пучком зелени, лавровым листом и перцем отваренную лососину, семгу, белорыбицу, сига или раковых шеек и отдельно мелко нарубленный лед. Можно прибавить хересу или шампанского. Рыбы взять полтора фунта или двадцать пять  раковых шеек». Ах, угодил, Федосеич, ах, угодил кормилец!  (Довольно цокает языком). А ты – царский обед! Царский обед! Вот и рад бы больше на царские обеды ни ногой. Но лю-ю-бят, балуют, и даже оплошности прощают. Ни раз и конфузился. Заметила меня как-то императрица с балкона дворца на разводе караула и послала привести к ней. А я из дома погулять вышел, совсем не прибран, мало того, что сапог один дыряв, так из него еще и палец выглядывает. Носок забыл одеть. Подвели меня к ней, я кланяюсь поцеловать императрице ручку, да и…чихнул ей на перчатку…О-о-о. Что ж ты думаешь, Емельян, чем это дело закончилось? Одарила меня государыня новым костюмом и сапогами из оленьей кожи. (Подманивает Емельяна пальцем, говорит шепотом). Я ведь в молодые годы свои, при государыне Великой Екатерине  Алексеевне издавал сатирический журнал. Обличал  казнокрадов да крепостников. Чуть было не угодил в опалу. Подозревали власти, что это в моей типографии было издано «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Николаевича Радищева. Хорошо если бы только, как Фонвизина Дениса  Ивановича, отлучили бы  от литературы, а коли  вслед за Радищевым? Петропавловская  да Сибирь? (Грустно вздыхает). Плетью обуха не перешибешь. И цену я своим покровителям знаю. Но я, Емельянушка, сам из народа и народу своему служу. Что ж пусть меня за кого хотят, за того и почитают.
(Лукаво).
Вам пояснить рассказ мой я готов:
Не так ли многие, хоть стыдно им признаться,
С умом людей боятся
И терпят при себе охотней дураков.
ЕМЕЛЬЯН. Любит же Вас, Иван Андреевич, и народ и  царская семья! Все об этом знают!И во дворце Вы свои басни читаете?
КРЫЛОВ. А как же?
ЕМЕЛЬЯН. А какую из всех  больше всех просят?
КРЫЛОВ.  «Демьянову уху» ох, как любят. Знаешь?
ЕМЕЛЬЯН.  Конечно-с!
КРЫЛОВ. О-о, по ней и во дворце и в салонах любят шарады разыгрывать.
Емельян (читает с большим удовольствием, обращаясь к самому Крылову).
Соседушка, мой свет!
Пожалуйста, покушай.
КРЫЛОВ. (вступает в игру).
Соседушка, я сыт по горло.
ЕМЕЛЬЯН.
Нужды нет,
Еще тарелочку; послушай:
Ушица, ей-же-ей, на славу сварена!
КРЫЛОВ. (отдуваясь)
Я три тарелки съел.
ЕМЕЛЬЯН.
И, полно, что за счеты,
Лишь стало бы охоты,
А то во здравье: ешь до дна!
Что за уха! Да как жирна:
Как будто янтарем подернулась она.
Потешь же, миленький дружочек!
Вот лещик, потроха, вот стерляди кусочек!
Еще хоть ложечку! Да кланяйся, жена!"
КРЫЛОВ..
Так потчевал сосед Демьян соседа Фоку
И не давал ему ни отдыху, ни сроку;
А с Фоки уж давно катился градом пот.
ЕМЕЛЬЯН.
Однако же еще тарелку он берет:
Сбирается с последней силой
И - очищает всю. "Вот друга я люблю! -
Вскричал Демьян. - Зато уж чванных не терплю.
Ну, скушай же еще тарелочку, мой милой!"
Тут бедный Фока мой
Как ни любил уху, но от беды такой,
Схватя в охапку
Кушак и шапку,
Скорей без памяти домой -
И с той поры к Демьяну ни ногой.
КРЫЛОВ. Вот-вот. (Допивает кофе). Ну-с …(Поднимается из-за стола и произносит довольно, перекрестившись). Много ли надо человеку?!
Выходит шеф-повар ресторана.
КРЫЛОВ. Ну, Петр Николаевич, угодил, прямо скажу – в полон взял!
Шеф-повар. Боюсь, Иван Андреевич, что плохо мы вас накормили - избаловали вас царские повара...
КРЫЛОВ.  О-о-о-о! Опять же вот  напасть. На следующей неделе надо ехать во дворец в маскарад, а не знаю, как одеться.
ЕМЕЛЬЯН. А вы бы, Иван Андреевич, помылись, побрились, оделись бы чистенько, вас там никто бы и не узнал.
КРЫЛОВ. Ай, проказник! Провожай уж до коляски!
Прощается с шеф-поваром и раскланивается с публикой в ресторане.
Публика:
- До свиданья, Иван Андреевич!
- Не забывайте о  нас! Мы Вас любим!
- Здоровья, господин Крылов! Берегите себя для потомков!
Шеф-повар (провожая Крылова к выходу). Рады, что угодили, Иван Андреевич! После царского обеда натощак не ляжете.
КРЫЛОВ. (останавливается, задумавшись). По совести, натощак не лягу. Продолжать ужинать не буду, но тарелочку кислой капусты и квасу кувшинчик на сон  грядущий приму, чтобы в горле не пересохло.
С этими словами великий баснописец величественно удаляется, оставляя в зале атмосферу тепла и легкой ностальгии по золотому веку русской литературы. Действие плавно перетекает в интерактивную программу: расторопный Емельян выходит в центр зала и по желанию дорогих гостей объявляет веселый конкурс на лучшее и самое выразительное прочтение любимой басни Ивана Андреевича Крылова. Каждому участнику гарантированы бурные овации, а победителя ждет особый, эксклюзивный кулинарный приз, приготовленный лично Шеф-поваром Петром Николаевичем по старинным рецептам девятнадцатого века.