Тетралогия Четыре отражения Зова Невозможного. 1

Тетралогия **Четыре отражения «Зова Невозможного»**
Рассказы замыкают авторский замысел, лёгший в название моей новой книги, философским четверным аккордом. Если рассказ «Пламя, Нежность и зов Неуловимого» — о страсти, «Последний день…» — об эсхатологии и очищении, то «В колыбели Судьбы» и «Если бы только…» — это метафизика памяти и принятия.

   *     *     *

История первая. **В колыбели судьбы**
 

Я узнал, что судьба существует, в ту ночь, когда увидел женщину, спящую в комнате, которой не было на плане моего дома.
Это утверждение требует пояснения, хотя всякое пояснение, как мне известно, лишь заменяет одну загадку другой. Я прожил в этом доме тридцать лет. Я знал, где скрипит половица, где зимой дует из стены, где мыши ходят за шкафом. Знал количество окон и даже трещину в потолке над кухней, похожую на карту несуществующего государства.
Сам дом был обычный. Деревянный, обложенный кирпичом снизу, с провалившимся крыльцом и кухней, где зимой пахло углём, картошкой и мокрыми валенками. Никакой мистики в нём не водилось, если не считать участкового, который однажды уснул в сенях и утром заявил, что видел там чёрного барана. Но участковый был человек пьющий, так что барана решили не учитывать.
Комнат в доме было пять, если считать кладовую, и четыре, если не считать комнатой бывшую отцовскую мастерскую. Дом достался мне от отца вместе с долгами, сараем без крыши и старой железной кроватью, на которой он умер. 

Потом однажды я обнаружил шестую.
Это случилось ночью. Я вернулся из районной библиотеки, где подрабатывал сторожем после того, как окончательно бросил институт и не смог устроиться ни на пилораму, ни в магазин. В доме было холодно. Я снял куртку, поставил чайник и уже собирался лечь, когда увидел в конце коридора свет.  Не электрический. Электричество у нас отключили ещё на днях за долги. Свет был жёлтый, тёплый, как от керосиновой лампы.
Я пошёл на него.
В конце коридора, между кладовой и стеной, где висел старый портрет деда, появилась дверь. Прежде там была глухая стена. Я это точно знал, потому что именно в этом месте отец когда-то пробил кулаком штукатурку, когда мать ушла и не вернулась.
Дверь была приоткрыта.
За ней находилась маленькая светлая комната. Слишком чистая для нашего дома. Стены гладкие, без пятен и копоти, покрытые золотисто-зелёными обоями, которых, насколько я помню, при мне у нас никогда не было. Окно выходило не во двор, а в чёрное небо, где вместо звёзд виднелись другие окна.
В центре комнаты стояла настоящая деревянная, с изразцами, колыбель.
В колыбели спала женщина.
Она была молода — или казалась молодой, что не всегда одно и то же. Её лицо обладало той безмятежностью, которая иногда бывает у детей и умерших. Глаза были закрыты. На лице у неё держалась улыбка человека, которому приснилось что-то хорошее, но говорить об этом он никому не собирается. Дыхание её было ровным; с каждым вдохом грудь едва поднималась, и казалось, что не она дышит, а сама комната дышит ею. Она лежала на боку, поджав руки под подбородок.
Я сразу узнал её.
Это была…я.
Точнее, женщина была похожа на меня настолько, насколько вообще может быть похож мужчина на женщину. Тот же подбородок, те же впалые щёки, та же родинка, справа под губой. У неё даже пальцы были мои — длинные, с обкусанными ногтями.
Я откуда-то понял — не знаю, каким образом, — что женщина спит не первый год и не первую ночь. Она спала с той сосредоточенной доверчивостью, с какой человек отдаёт себя сну, не подозревая, что сон может оказаться более долговечным, чем жизнь.
На бортике колыбели были вырезаны странные знаки. Некоторые я узнавал: круг, перечёркнутый вертикальной линией; змея, кусающая собственный хвост; глаз внутри треугольника. Другие знаки были мне неизвестны, но оттого казались знакомыми, как забытые буквы собственного имени.
Прямо по середине бортика я увидел надпись:
«Не буди её, пока не вспомнишь».
Я долго стоял и смотрел на надпись.
Потом сказал:
— А чего не вспомнить-то?
Женщина не проснулась.
Я вошёл. В комнате было тепло. Пахло молоком, воском и землёй после дождя. На маленьком столике лежала книга в серой обложке. Я открыл её. Внутри были записаны даты.
Моя дата рождения.
Дата, когда я впервые взял в куртке отца сигарету.
Дата, когда я сжёг старый школьный глобус.
Дата, когда мать оставила нас.
Дата смерти отца.
Потом шли даты, которых я не знал.
На каждой странице стояло одно и то же слово:
«Возможно»
Я пролистал книгу до конца. Последняя страница была пустой, но внизу уже была напечатана сегодняшняя дата.

Из коридора донёсся шум. Кто-то прошёл мимо, потом вернулся к двери. Я обернулся и увидел отца. Меня удивило то, что я совсем не удивился и тем более не испугался.  Он стоял в проходе, худой, с серым лицом, в той самой фуфайке, в которой его хоронили. В руке он держал молоток.
— Ты чего сюда полез? — пробурчал он.
— Это что за комната?
— Твоя.
— Я здесь раньше был?
— Все здесь были.
Он вошёл и поставил молоток на пол.
— Мать тоже? — спросил я.
— Мать особенно.
— А эта, кто?
Отец посмотрел на женщину в колыбели.
— Это то, что от тебя осталось до рождения.
Я засмеялся. Получилось плохо.
— От меня до рождения ничего не было.
— Поэтому ты и живёшь как пустой.
Он сказал это без злости, почти буднично, как будто говорил о дровах.
Я попытался вспомнить, кем был до рождения. Вопрос показался мне нелепым, но нелепость иногда является первой формой истины. Я вспоминал детство, родителей, школу, уход матери, смерть отца, книги, которые читал и забыл. Но всё это было уже после рождения. За пределами памяти лежала пустота — не тёмная и не светлая, а похожая на комнату, из которой вынесли мебель.
Я подошёл к окну.
За ним действительно не было двора. За стеклом тянулся бесконечный ряд одинаковых комнат. В каждой стояла колыбель. В некоторых спали женщины, в некоторых мужчины, в некоторых дети. Все они были похожи на меня.
В одной комнате я увидел себя в семь лет. Я сидел под столом и держал в руках мёртвую мышь.
В другой я был старше и бил пьяного отца.
В третьей — жил с женщиной, которую никогда не встретил.
В четвёртой — лежал в гробу.
В пятой — сидел на кухне и смеялся вместе с матерью, как будто она никогда не уходила.
— Это всё мои жизни? — спросил я.
— Это всё, что ты не успел испортить, — съязвил отец.
— А какая настоящая?
— Та, в которой ты сейчас тут стоишь.
— Тогда зачем остальные?
Отец пожал плечами.
— Чтобы тебе было кого винить.
Женщина в колыбели спала или делала вид что спит, потому что она вдруг заговорила с закрытыми глазами:
— Ты опять пришёл, — сказала она.
— Я здесь впервые.
— Нет.
— Когда же я тут был?
— Ты приходил каждый раз, когда думал, что всё могло быть иначе.
И тут пришло понимание. Я вспомнил, как после смерти отца я много раз сидел ночью на кухне и представлял, что в последний день мы наконец-то поговорили нормально; как после ухода матери думал, что мог бы удержать её. После каждой неудачи видел другую версию себя — более смелую, более умную, менее ленивую.
Получалось, я не просто думал о прошлом. Я приходил сюда – в колыбель судьбы.
— Что тебе нужно? — спросил я у женщины.
— Чтобы ты меня сменил.
— Как это?
— Я сплю вместо тебя.
— А я тогда кто?
— Твоя ошибка.
Я не знал, что ответить.
Она продолжала:
— Судьба не ждёт человека впереди. Она спит вокруг него. Ты принимаешь её за будущее, потому что не узнаёшь её в прошлом. Каждый выбор — это дверь. Каждая дверь ведёт в комнату, где уже кто-то живёт. Иногда это ты. Иногда — тот, кем ты не стал.
— И что произойдёт, если ты проснёшься?
— Ты исчезнешь.
— Почему?
— Потому что я — твоя жизнь, увиденная изнутри. Пока я сплю, ты можешь верить, что владеешь собой. Если я проснусь, ты станешь всего лишь одним из моих снов.
Отец взял молоток.
— Не слушай её, — сказал он. — Она всегда была дурная.
— Ты её знаешь?
— Я её родил.
Это было невозможно, но в нашем доме многие вещи начинались именно с таких слов. Отец поднял молоток и ударил колыбель. Удар пришёлся по деревянному бортику. Колыбель качнулась. Женщина не проснулась.
Я схватил его за руку.
— Ты что делаешь??
— Утро скоро.
— И что?
— Если до рассвета разбить колыбель, ты исчезнешь и возможно возродишься в лучшей жизни.
— А если она так и не проснётся?
— Так и будешь жить.
— Как?
Отец посмотрел на меня.
— Как сейчас.
Из соседних комнат послышался гул. Сначала тихий, потом всё сильнее. Окна за стеклом начали загораться. В каждой комнате просыпались люди, похожие на меня. Они вставали из колыбелей и подходили к окнам. Кто-то стучал. Кто-то кричал. Кто-то смеялся. Один я — тот, что был в комнате напротив, — бился лбом о стекло. Другой стоял рядом с женщиной и держал её за руку. Третий уже не имел лица.
Женщина в колыбели снова заговорила:
— Ты можешь выбрать любую жизнь.
— Какую?
— Любую, кроме этой.
— А что будет с этой?
— Она останется здесь.
— А я?
— Будешь спать.
Отец поднял молоток снова.
— Давай, — сказал он. — Ударь её сам. Тогда всё закончится.
Я взял молоток. Он был тяжёлый, ржавый, с засохшей на рукоятке кровью. Возможно, отцовской. Возможно, моей.
Женщина во сне повернула лицо в мою сторону. Мне показалось, что она смотрит на меня через закрытые веки.
— Если я ударю, ты проснёшься?
— Нет.
— А если я разобью колыбель, тогда что произойдёт?
— Ты станешь собой, станешь тем, кем был.
— То есть никем?
— То есть всеми сразу.
Я подумал о матери. Отец, наверное, действительно не простил меня за то, что я родился таким. Или не простил себя за то, что не смог сделать меня другим. Я подумал о своих несбывшихся жизнях. Они казались мне не лучше моей, просто менее знакомыми.
В конце концов, у каждой жизни есть кухня, холод, долги и человек, который смотрит на тебя так, будто ты всё испортил лично ему.
Я положил молоток на пол.
— Пусть спит.
Отец кивнул.
— Что ж…тогда сам ложись.
— Куда?
Он указал на колыбель:
— Прямо рядом с ней.
Колыбель была слишком маленькой для двоих, но, когда я лёг, тело вдруг стало лёгким. Руки укоротились. Ноги исчезли под одеялом. Я почувствовал запах молока.
Женщина уже стояла рядом и смотрела на меня сверху.
Теперь она казалась моей матерью.
И моей не рождённой дочерью.
И мной…
Комната стала шире. Или это я стал меньше — разница между этими двумя утверждениями несущественна. Стены отступили, а окна умножились. В каждом окне происходило что-то из моей жизни, но всегда немного иначе. В одном я не вошёл в дом, где встретил свою будущую жену. В другом простил отца. В третьем стал странствующим математиком. В четвёртом умер в двадцать лет и потому сохранил лицо, которого не успел потерять.
Я смотрел на эти варианты с растущей тоской. Не потому, что какая-либо жизнь казалась лучше. Напротив, каждая содержала свою печаль, свою ошибку и свою неизбежность. Я понял: человек страдает не только от прожитого, но и от всех непрожитых жизней, которые продолжаются где-то без него.
— Зачем ты показываешь мне это? — спросил я.
— Чтобы ты перестал считать свою жизнь единственной.
— Но разве она не единственная?
— Для тебя — да. Для мира — нет.
— Что будет утром? — спросил я.
— Ты проснёшься.
— А ты?
— А я продолжу спать.
— Где?
— В каждом, кто думает, что мог прожить иначе.

Я закрыл глаза
…и проснулся на кухне.
Было утро. В окне стоял серый двор. В чайнике не было воды. Никакой двери в конце коридора не было. Дом был прежним: пять комнат, если считать кладовую, и четыре — если не считать отцовскую мастерскую.  Сон был не то чтобы реалистичным, но явным и живым. Потому что самой реалистичности в приснившемся не было вовсе.
И тут я увидел книгу в серой обложке. Она лежала на столе и была раскрыта на чистой странице. Вверху стояла дата моего рождения. Ниже — дата сегодняшнего дня. Между ними было написано:
«Хорошо, что ты не стал собой».
Я долго смотрел на эту фразу, пытаясь понять, что она значит и кто её написал. Потом услышал, как в дальней комнате кто-то тихо дышит. Я не пошёл проверять.
Я отнёс книгу в мастерскую отца и запер её в металлическом шкафу для инструментов. Через неделю шкаф исчез. Через месяц я обнаружил его в комнате, которой нет на плане дома. Внутри лежала та же книга, а рядом — маленькая деревянная колыбель.

С тех пор я живу в доме один. Иногда ко мне приходят люди — электрик, почтальон, соседка, участковый. Они не замечают двери в конце коридора. А я замечаю.
Она появляется далеко не каждую ночь. Только после того, как я вспоминаю, каким мог бы быть. Иногда за дверью горит свет. Иногда слышен плач ребёнка. Иногда кто-то стучит изнутри и просит впустить его.
Я никого не впускаю.
Не потому, что боюсь увидеть свою судьбу.
Я боюсь увидеть, что судьба уже давно вошла, села на кухне, выпила мой чай и теперь ждёт, когда я наконец перестану считать себя хозяином этого дома.
А женщина в колыбели всё ещё спит.
По крайней мере, я так думаю.
Потому что иногда утром на её месте просыпаюсь я.