Тетралогия Четыре отражения Зова Невозможного 2

Тетралогия **Четыре отражения «Зова Невозможного»**
Рассказы замыкают авторский замысел, лёгший в название моей новой книги, философским четверным аккордом. Если рассказ «Пламя, Нежность и зов Неуловимого» — о страсти, «Последний день…» — об эсхатологии и очищении, то «В колыбели Судьбы» и «Если бы только…» — это метафизика памяти и принятия.
*     *     *
История вторая. **Если бы только…**

В нашем городе книги, которых не существует, продавали на рынке между носками и просроченным мёдом.
Рынок назывался «Южный», хотя никакого юга поблизости не было. За торговыми рядами начинался пустырь, потом железная дорога, потом лесополоса, в которой по весне находили то брошенные холодильники, то истлевшие кости. О происхождении костей спорили недолго: участковый говорил, что это животные, а продавцы с рынка утверждали, что человеческие, потому что так интереснее.
Я пришёл туда за дешёвой зарядкой для телефона. Свою я сломал ночью, пытаясь открыть бутылку пива. Зарядка не выдержала, бутылка тоже.
У старого букиниста я заметил тонкую книгу без названия. Переплёт у неё был цвета старого золота, утратившего веру в собственное сияние. На корешке едва виднелись два слова:
**ЕСЛИ БЫ.**
Букинист сидел на перевёрнутом ящике из-под водки. Он был слеп, но это не мешало ему сразу назвать цену любой книги, к которой я прикасался.
— Триста рублей, — сказал он.
— Я ещё не спросил.
— Ты уже взял.
— А если я положу обратно?
— Тогда будет двести.
Я посмотрел на него. Один глаз у старика был белый, второй закрыт грязной повязкой.
— О чём книга?
— О том, что случается всякий раз, когда человек произносит: «Если бы только». Обычно после этого случается цирроз или увольнение по статье. Но иногда — вот это.
Я улыбнулся, ибо счёл его одним из тех городских сумасшедших, которые зарабатывают на жизнь таинственностью и несбывающимися пророчествами. Но книгу купил…
В тот вечер я вернулся в свою съёмную однушку. Обои над батареей пузырились, холодильник гудел, как трактор, а из вентиляции тянуло чужой жареной картошкой. В ванной капал кран. Я три месяца собирался его починить, но каждый раз откладывал: сначала денег не было, потом желания, потом уже стало понятно, что кран переживёт меня
Я раскрыл книгу. На первой странице было написано:
 **Время не течёт. Оно ждёт, пока человек пожалеет о прошлом. Тогда время ветвится, и каждая ветвь требует жертвы.**
Ниже шёл текст, написанный сухим почерком человека, который либо много учился, либо очень хотел, чтобы так думали другие. Автор утверждал, что сожаление — не чувство, а действие. Когда человек произносит «если бы только», он не вспоминает прошлое, а создаёт его заново. Не в воображении, не во сне, а в другом месте, которое существует рядом с нашим, как соседняя квартира за тонкой стеной. Там тоже есть кухни, долги, дети, разводы, коммунальные аварии и люди, которые обещают позвонить, но не звонят. Только всё сложилось иначе.
Я читал и постепенно узнавал себя. Мне было легче поверить в ветвящееся время, чем в очевидное. Очевидное состояло в том, что я работал в колл-центре, по восемь часов в день объяснял раздражённым людям, почему их деньги исчезли, и получал за это зарплату, которой хватало на доширак, проезд и редкие попытки выглядеть человеком.
Кроме того, я был один. Это не такое страшное состояние, как принято думать. Одиночество вначале похоже на свободу: никто не спрашивает, где ты, почему не спишь и зачем купил третий нож. Потом свобода перестаёт развлекать и превращается в предмет мебели.

Когда-то у меня была Лида. Мы были молоды или, во всяком случае, не знали ещё, что уже начали стареть. Был летний вечер; звёзды казались не огнями, а отверстиями в чёрном своде, сквозь которые на нас смотрела чужая, совершенная вечность. Мы сидели у реки, пахнущей тиной и мазутом, и наблюдали, как облака медленно переходят из одной части неба в другую, словно исполняя древний обряд переселения. Она смеялась, и этот смех был так ясен, что я, человек не склонный к мистике, подумал тогда: если у души есть звук, он должен быть таким. И ещё я подумал, что хочу трахнуть её прямо на этом влажном песке, но постеснялся комаров. Вместо этого я молчал и отгонял мелких кровопийц. В какой-то момент Лида сказала:
— Ты вообще понимаешь, чего хочешь?
Я ответил:
— Конечно.
Это была первая ложь. На следующий день она ушла. Не умерла, не исчезла, не была похищена судьбой в театральном смысле. Всё произошло гораздо проще и потому гораздо страшнее. Она сказала несколько слов, которые ветер унёс прежде, чем я понял их значение. Что-то про «разные векторы развития» и «мне нужно подумать». Я видел, как она удаляется по аллее, и не сделал того единственного шага, который, возможно, изменил бы всё. Я не остановил её. Я не сказал ей всей правды. Я позволил вечности принять вид обычного прощания и дешёвой драмы.
Лида уехала в другой город. Через год вышла замуж. Через три у неё родился ребёнок. Потом я перестал следить за её жизнью, потому что это требовало слишком много унижения и интернета. Но я продолжал думать о ней. Не каждый день. Только утром, вечером, в транспорте, в очереди, во время звонков в колл-центре, при виде рыжих волос, синих курток, дешёвого кофе, дождя, пустых остановок и женщин, которые смеялись не так.
Иными словами, нечасто.

В книге был указатель сожалений:
- Если бы я сказал правду.
- Если бы я не промолчал.
- Если бы она обернулась.
- Если бы я удержал её.
- Если бы только.
Последняя строка была написана более тёмными чернилами. Под ней стоял номер страницы, которой в книге не было. Я перелистал том. Страницы заканчивались на девяносто девятой. После неё шла сотая, но между ними была склеенная щель. Я попробовал разъединить листы ножом для бумаги. Нож сорвался и порезал палец. Кровь упала на переплёт.
Книга вздохнула. Именно так. Не зашипела, не зашелестела — вздохнула, как уставший человек на соседней кровати. Я отдёрнул руку. На переплёте проступило мокрое пятно. Оно медленно расползалось, образуя очертания женского лица.
— Лида, — сказал я.
Лицо исчезло. Тогда я понял, что уже поздно. Я нашёл скрытую страницу. На ней было написано:
 **Назови то, что потерял, и войдёшь туда, где это не потеряно. P.S. Обувь сними. Полы чистые.**
Последняя фраза показалась мне особенно неприятной. Таинственность таинственностью, а грязь в доме — это уже вопрос уважения. Вдруг во мне шевельнулось странное предчувствие — будто ткань реальности вот-вот истончится, и сквозь прореху проступит нечто сокровенное. Словно невидимая нить потянула вперёд: я знал, что сейчас грань между привычным и таинственным дрогнет и расступится.  Дрожащими руками я снял ботинки, зажёг свечу и после небольшой паузы произнёс её имя.

В квартире сразу стало холодно. Холод пробрался под одежду, поднялся по ногам и остановился в груди. За окном исчезли фонари. Исчезли соседние дома. В стекле отражалась только моя комната, но в отражении на диване сидел незнакомый человек. Он был похож на меня. Только толще, старше и как могло показаться счастливее. Он держал на коленях ребёнка. Я подошёл к окну. Отражение подняло голову.
— Не ходи, — сказал он.
— Куда?
— Туда, где ты ещё не испортил всё.
— А ты кто?
Он посмотрел на ребёнка.
— Я тот, кто пошёл.
В этот момент свеча погасла. Река появилась прямо посреди комнаты. Сначала на полу выступила вода. Она быстро поднялась до щиколоток, потом до колен. Из-под дивана поплыли пластиковые бутылки, окурки, мой тапок и пульт, который я потерял зимой. Вода пахла тиной и бензином.
Я оказался на берегу. Был тот самый летний вечер. Облака медленно двигались над рекой. Комары кружили над песком. На скамье сидела Лида — молодая, смешливая, ещё не ушедшая от меня. Я стоял в нескольких шагах от неё.
Она повернула голову.
— Ты опять опоздал.
— На сколько?
— На всю жизнь.
Она посмотрела на мои босые ноги.
— И обувь где?
— Дома.
— Вот видишь. Даже обувь не смог сохранить.
Я хотел ответить, что пришёл как раз затем, чтобы исправить жизнь; что я нашёл книгу, в которой время имеет тайные двери; что теперь я знаю цену молчанию и готов сказать всё, чего не сказал. Что столько лет любил её не как человека, а как последнюю возможность стать другим. Но слова мои показались мне грубыми. В присутствии подлинного прошлого всякая исповедь звучит как подделка, как дешёвая китайская копия.
— Если бы только я удержал тебя тогда, — сказал я наконец.
Лида встала.
— Ты пришёл за мной?
— Да.
— Зачем?
— Если бы тогда я тебя остановил, всё было бы иначе.
— Конечно.
Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми.
Я почувствовал, как внутри меня что-то рвётся: не сердце, а старая, затвердевшая связка, которая много лет держала меня в одном положении.
— Я могу остаться? — спросил я.
— Можешь.
— И ты будешь со мной?
— Буду.
— А что будет дальше?
— Дальше будет жизнь.
Она произнесла это так, будто предупреждала.
Река почернела. На поверхности воды появились изображения.

В первом мы жили в квартире на окраине. У нас была дочь, похожая на Лиду. Я приходил домой поздно, пах сигаретами и чужими женщинами. Лида ждала меня с остывшим ужином. Мы ругались из-за денег, школы, моей матери и того, что я опять не починил кран.
Во втором мы жили у моря. Я работал в порту, Лида продавала одежду. Она болела, толстела, старела. Я любил её, но временами смотрел на неё с раздражением, как смотрят на вещь, которую нельзя выбросить.
В третьем она была счастлива с другим. Муж её был стоматологом, толстым и вежливым. Он не забывал покупать продукты, возил её на море и умел молчать без трагедии.
В четвёртом счастливым был я. У меня был пивной живот, два аквариума, кот, коллекция пивных крышечек, лотерейные билеты и полное равнодушие к прошлому.
В пятом мы вообще не встретились. Я стал другим человеком: спокойным, аккуратным, с хорошими зубами и устойчивой психикой. Я посмотрел на него и понял, что ненавижу больше всего.
— Это всё могло быть? — спросил я.
— Нет, — ответила Лида. — Это всё было.
— Но как?
— Время не обязано хранить все свои версии в одном месте.
На берегу появился ещё один человек. Он был похож на меня, только совсем старый. Лицо его было покрыто глубокими морщинами, губы дрожали. Он шёл, волоча за собой ногу.
— Не верь ей, — сказал старик.
— Почему?
— Она не Лида.
Настоящая Лида нахмурилась.
— Он всегда был завистливым.
— Кто ты? — спросил я старика.
— Ты после того, как останешься.
Он указал на реку.
— Она обещает тебе жизнь, в которой ничего не потеряно. Но это будет не твоя жизнь. В ней не будет твоего сожаления. А без него ты не узнаешь себя.
— Сожаление — не личность.
— Ошибаешься. Некоторые люди только из него и состоят.
Лида подошла к старику.
— А ты что предлагаешь?
— Возвращение.
— Что ж…Тогда он вернётся в свою пустую квартиру. К своей никчёмной работе. К холодильнику, в котором мышь умерла от голо…
— Зато он будет жить, — перебил старик.
— Жить — это ещё не довод.
Старый «я» посмотрел на меня.
— Решай!..

И тут вся река поднялась. Вода стала стеной. В ней мелькали лица: моя мать, сын, начальница из колл-центра, букинист, жирный стоматолог, неизвестная девочка с моими глазами. Все они смотрели на меня, будто ждали, что я наконец приму решение, которое испортит кому-нибудь жизнь.
— Если я останусь, — сказал я Лиде, — ты будешь настоящей?
— Нет.
— А если вернусь?
— Я тоже не исчезну.
— Тогда в чём разница?
— Здесь ты можешь владеть мною. Там — только помнить.
Я понял, что всё это время любил не Лиду. Я любил место, где не успел её потерять. Я любил вечер до её ухода, потому что в нём ещё сохранялась возможность. Любил её смех, потому что он не требовал ответа. Любил её молодой образ, потому что он не старел, не болел, не раздражался и не спрашивал, почему я опять пришёл поздно. По сути я любил то неопределённое, что возникло на пересечении любви и утраты; состоящее из смеха под звёздами, из прощального ветра, из долгих лет ожидания, из моей вины, из надежды, из невозможности.
Моя любовь была удобной. Она не требовала присутствия живого человека.  Вернуть её значило уничтожить её. Я отпустил её руку.
— Прости, — сказал я.
— За что?
— За то, что так долго делал из тебя памятник.
Лида посмотрела на меня внимательно. Потом ударила меня ладонью по лицу. Удар был настоящий. Щека загорелась. На языке появился вкус крови.
— Прощаю, — сказала она. — А теперь уходи.
— Куда?
— Туда, где ты ещё можешь кому-нибудь позвонить.
Старик протянул мне руку. Я ухватился. Река рванула меня назад.

Последнее, что я увидел, — Лиду на берегу. Она стояла среди комаров и вечернего тумана. Ветер трепал её волосы. Она не махала мне и не плакала. Просто смотрела, пока вода не закрыла её.

Я проснулся на полу своей квартиры. Свеча догорела. Книга лежала рядом. Палец был порезан, щека горела, а на ладони остался запах реки. На последней странице появилась новая строка:
**Невозможное не возвращают. Ему служат. Но служить ему лучше, не превращая его в оправдание собственной лени.**
Ниже, другим почерком, было дописано:
**Купи пельменей. И позвони сыну.**
Я не знал, кто это написал. Но сделал и то и другое. Сын ответил не сразу. Я уже решил, что он не возьмёт трубку, когда услышал его голос.
— Да?
— Привет.
— Что случилось?
— Ничего.
— Ты просто так звонишь?
Я посмотрел на книгу. Её страницы начали сереть по краям.
— Просто хотел узнать, как ты, .
На том конце провода повисло молчание. Потом сын сказал:
— Нормально. А ты?
Я хотел ответить привычное «хорошо», но впервые за много лет не смог.
— Не очень, — сказал я. — Но, кажется, поправляюсь.

Наутро я пошёл в магазин. Город был прежним: разбитый тротуар, мокрые остановки, собака возле мусорного контейнера, продавщица с лицом, на котором вся история страны выглядела как плохо заживший ожог. Я купил хлеб, кефир и пельмени. У выхода мне показалось, что в солнечной пыли мелькнули рыжие волосы. Я обернулся — там никого не было. Только женщина в синей куртке ругалась по телефону, а рядом мальчик тянул её за руку.
Я не стал идти за ними. Раньше я бы пошёл. Раньше я искал Лиду в каждом лице и принимал любое сходство за знак судьбы. Теперь я понял: мёртвое прошлое не обязано возвращаться, чтобы оставаться частью жизни. Иногда оно просто даёт нам свет, по которому мы наконец замечаем дорогу.
С тех пор я много думал об этой фразе.
Я не знаю, была ли книга подлинной. Не знаю, существовал ли букинист и была ли улица, на которой я её купил. Возможно, всё это лишь сон человека, слишком долго разговаривавшего со своим прошлым. Возможно, напротив, наша бодрствующая жизнь есть только одна из страниц той книги, а сны — редкие мгновения, когда нам удаётся прочесть соседние.
Я знаю только одно: наутро я впервые за много лет вышел из дома без желания искать её. Я просто шёл в магазин и именно поэтому находил её повсюду.
В солнечной пыли. В медленном движении облаков. В смехе незнакомой женщины. В холоде перил на мосту. В тени дерева, похожей на руку. В самом течении времени, которое, как мне теперь кажется, не уносит любимых окончательно, а прячет их в той области бытия, куда ведут не ноги, а память.
Я не перестал произносить: «если бы только».
Но теперь эти слова уже не были жалобой. Они стали молитвой о всех жизнях, которых я не прожил; о всех женщинах, в которых они могли бы быть; обо всех встречах, не случившихся и потому неистребимых; о той единственной любви, которая оказалась сильнее обладания.
И если однажды, в поздний час, вы услышите за окном голос, называющий ваше имя, не спешите открывать створку. Быть может, это не кто-то зовёт вас из темноты. Быть может, это одна из ваших несбывшихся жизней просит, чтобы вы наконец благословили её — и отпустили. Или хотя бы дали закурить.
А быть может, это просто сквозняк. И вам давно пора сменить уплотнитель на окнах.
  *     *     *