12. Павел Суровой Красная река

  Комиссар Ковалев оправдывает жесткость: «История не пишется в перчатках»

 На следующий день после разговора с пленным поручиком меня вызвали в оперативный отдел штаба армейской группы. За длинным столом, уставленным картами и графиками движения эшелонов, сидел комиссар Ковалев — человек из старой подпольной когорты большевиков, прибывший с последним курьерским поездом из Москвы для усиления политического контроля на местах.
Ковалев был невысок, но плотно сбит, носил потертую кожаную кустовку и неизменно пах махоркой и сырым сукном. Он перебирал мои инженерные сводки по восстановлению железнодорожного узла, когда я вошел в кабинет.
— Докладывают, товарищ Суворов, что ты тут сопли распустил на гауптвахте? — не поднимая головы, бросил Ковалев сухим, жестким голосом. — Какого-то белогвардейского поручика Воронцова пристроил писарем в инженерный отдел вместо того, чтобы сдать его в Особый отдел Дормана? Интеллигентщину разводишь?
Я подошел к столу, чувствуя, как внутри снова поднимается глухое раздражение.
— Воронцов — военный специалист с высшим образованием, а не закоренелый каратель, — твердо ответил я. — Нам мосты восстанавливать некому, чертежи некому чертить, а инженеры из центра едут месяцами. От его расстрела пользы фронту никакой, а от работы с чертежами — прямая выгода.
Ковалев медленно отложил бумаги, снял пенсне, протер стекла платком и посмотрел на меня тяжелым, оценивающим взглядом человека, который видел слишком много предательств и сомнений.

— Вы, Суворов, всё смотрите на революцию через призму университетской морали, — заговорил он назидательно, но беззлобно. — Думаете, мы от хорошей жизни расстрелы устраиваем и хлеб у крестьян подчистую гребем? История — дама жестокая. Она не спрашивает, в белых мы перчатках или в грязи. Если мы сейчас проявим слабость, пожалеем «бедных офицериков» и «несчастных крестьян», нас сомнут через неделю. Белые не будут церемониться ни с вами, ни с вашими чертежами. Революционная необходимость оправдывает любые средства, если эти средства ведут к победе рабочего класса. Запомни это, комиссар. Второе китайское предупреждение тебе делать никто не будет.
Я промолчал. Спорить с Ковалевым было бесполезно — за его плечами стояла железная логика партийной дисциплины и та самая беспощадная необходимость, которая перемалывала всех нас без разбору.
Эпизод 3.10. Одиночество Ивана: вечерняя прогулка по весенней, тревожной Уфе
Поздним вечером, устав от бесконечных совещаний, споров и бумажной волокиты, я вышел из здания земства на улицу.
Майский вечер выдался прохладным. Над Уфой висел тяжелый, низкий туман, смешанный с гарью от недавних пожарищ и сыростью весеннего половодья. На улицах было безлюдно и тревожно. Изредка мимо проходили патрули красноармейцев с винтовками наперевес, звеня штыками по щербатому асфальту. В заброшенных домах с выбитыми окнами завывал ветер, а вдалеке, с восточных окраин, доносился глухой, раскатистый губ артиллерийской канонады — фронт не спал, он лишь переводил дыхание перед новым броском.
Я шел по темным переулкам один, глубоко засунув руки в карманы шинели. Вокруг меня простирался чужой, израненный город, охваченный пламенем братоубийственной войны.

 Где-то там, в Цюрихе, осталась прошлая жизнь, полная книг, споров о будущем человечества и чистых теоретических идеалов. Здесь же от этих идеалов осталась лишь злая, холодная пыль да кровь на дорогах. Я чувствовал себя чужим везде: для старых товарищей по партии я стал слишком «мягким интеллигентом», для обывателей и врагов — частью безжалостной машины террора. Это было абсолютное, всепоглощающее одиночество человека, заглянувшего в бездну революции и осознавшего весь масштаб ее трагедии.
 
 Подготовка к новому броску на восток, вглубь Уральского хребта

 Утром уныние отступило под натиском железных приказаний штаба. Время рефлексии закончилось.
В просторном зале губернского земства кипела работа. Карты Урала и Сибири были сплошь усыпаны разноцветными флажками. Командарм Фрунзе отдал приказ: не давая разбитым армиям Колчака опомниться и закрепиться на естественных рубежах Уральского хребта, начать преследование и готовить новый стратегический бросок на восток — вглубь гор, к Златоусту и Челябинску.
Я стоял у большого кульмана, склонившись над схемами горных перевалов и железнодорожных туннелей, когда к моему столу подошел поручик Воронцов. Он держал в руках свежие чертежи разрушенного моста через горную реку. Лицо его было сосредоточенным, движения — точными.
— Товарищ военный инженер, я подготовил расчеты по восстановлению пролетного строения для бронепоездов, — тихо произнес Воронцов, протягивая мне бумагу. — Если пустить фермы в обход русла, мы сократим сроки ремонта на трое суток.
Я посмотрел на чертеж, выполненный безупречно, в лучших традициях старой петербургской школы инженеров, а затем поднял глаза на бывшего белого поручика. Мы оба понимали друг друга без лишних слов — нас связала общая работа и общее проклятие этой войны, где личные обиды отступали перед лицом стихии, гонявшей нас вперед.

— Отлично, поручик, — кивнул я, забирая чертеж. — Готовьте людей. Завтра на рассвете штабные эшелоны снимаются с позиций. Нас ждет Урал.

Часть 4. Переход через Уральский хребет (Июнь 1919 г.)
 
 Начало Уральской наступательной операции: преодоление горных проходов
Июнь девятнадцатого года встретил нас не летним теплом, а ледяными ветрами, срывающимися с вершинистых гребней Уральского хребта. Едва оправившись от боев за Уфу, Красная Армия по приказу Реввоенсовета ринулась вглубь гор, переходя от позиционного преследования к масштабной Уральской наступательной операции. Цель была амбициозной и безжалостной: отбросить колчаковские армии за каменный пояс Урала, лишив их промышленных баз и заводов.
Наш инженерный отряд вместе со штабом двигался в передовых порядках ударной группы. Горные проходы и перевалы, зажатые между серыми скалами и мрачными стенами векового хвойного леса, представляли собой естественные ловушки. Белогвардейские арьергарды умело использовали каждый поворот дороги, каждый обрыв, превращая узкие тропы в зоны сплошного смертельного огня.
— Товарищ военспец, саперы докладывают: перевал заблокирован! — запыхавшись, подбежал ко мне взводный охранения, сдергивая с мокрой головы шлем. — Белые взорвали скальный карниз над дорогой, путь завален тоннами обломков. Колонна броневиков и повозок с боеприпасами встала!
Я оглянулся назад. На серпантине горной дороги, уходящей вниз в туманную дымку, замерла многоверстная цепь подвод, артиллерийских зарядов и маршевых рот. Времени на долгие раздумья не было: если мы застопоримся здесь хоть на сутки, каппелевские части успеют перегруппироваться и встретить нас во всеоружии на выходе из ущелья.

— Поручик Воронцов, бери подрывников и за дело! — крикнул я, поворачиваясь к стоявшему рядом бывшему офицеру, который за эти недели стал незаменимым помощником. — Нам нужно расколоть эти валуны за два часа, иначе вся армия встанет!
 
 Смена пейзажа: суровая тайга, глубокие ущелья и заброшенные заводы Демидовых

 Пейзаж вокруг разительно отличался от уфимских равнин и полей. Бескрайняя, угрюмая тайга смыкала свои ряды над головой, не пропуская лучи скупого солнца. Дороги сузились до змеящихся троп, зажатых между отвесными скалами и ревущими горными реками, пенившимися среди острых валунов.
По мере продвижения вглубь хребта мы все чаще натыкались на призраки прошлой индустриальной эпохи — заброшенные горнозаводские поселки и старые демидовские заводы. Огромные закопченные корпуса из красного кирпича с выбитыми окнами, гигантские водяные колеса, заросшие бурьяном, и остывшие домны напоминали циклопические скелеты доисторических чудовищ.
Здесь, в этих мертвых заводских палестинах, когда-то ковалось величие Российской империи, а теперь ржавели брошенные станки, валялись обрывки цепей и стояла зловещая, звенящая тишина, прерываемая лишь далеким эхом артиллерийских разрывов где-то за перевалом. Война пришла и сюда, превратив памятники человеческого труда в руины междоусобной бойни.
 
 Логистический кошмар: подвоз снарядов по размытым горным тропам

 Если на равнинах снабжение фронта трещало по швам, то в горах оно превратилось в настоящий логистический кошмар. Проливные июньские дожди размыли и без того хлипкие грунтовые дороги, превратив их в вязкую глиняную кашу, по которой не могли пройти ни грузовики, ни повозки.
Тяжелые снарядные ящики и артиллерийские орудия пришлось перетаскивать на руках или навьючивать на изнуренных лошадей, которые падали на крутых подъемах от разрыва сердца.
— Эй, дружно! Взяли! Разок! — надрывался у обочины десятник продотряда, помогая красноармейцам вытаскивать из грязи застрявшую пушечную повозку. Люди работали по колено в грязи, мокрые насквозь, с почерневшими от недосыпа лицами. Руки окоченели от ледяной воды, стекающей со скал, а пайки выдавались впроголодь — полевые кухни застряли намертво в пяти верстах позади.
Я шел вдоль колонны, проверяя состояние мостков через горные ручьи, когда меня догнал курьер из штаба армейской группы со срочной шифрограммой. Развернув влажный брусничный листок, я прочитал приказ: несмотря на распутицу и завалы, передовые части должны выйти к Златоусту через трое суток. Любой ценой.
Мы карабкались всё выше в горы, оставляя позади заводы, руины и замерзшие тела лошадей, устремляясь в самое сердце Уральского хребта, где нас ждали новые испытания и решающие бои лета девятнадцатого года.
 
 Столкновение с сибирскими стрелками Колчака в районе Златоуста

 К исходу третьей недели июня наши измотанные батальоны вышли к подступам Златоуста — ключевого промышленного узла и бастиона на восточном склоне Уральского хребта. Здесь, у зажатых в тиски скал горных проходов, нас встретили элитные части белой армии — отборные полки сибирских стрелков под командованием генерала Каппеля.
В отличие от разрозненных тыловых заслонов, сибирские стрелки были укомплектованы закаленными фронтовиками, отлично знавшими местную тайгу и имевшими прекрасное вооружение. Они превратили каждый горный гребень, каждую высоту в многоярусный укрепрайон с глубокими окопами, рядами колючей проволоки и искусно замаскированными пулеметными гнездами.

 На рассвете 24 июня передовые цепи 5-й армии пошли на штурм высоты, прикрывающей подходы к городу. Но едва наши бойцы высыпали на открытый каменистый склон, как сверху обрушился ураганный, кинжальный огонь. Снег и грязь взлетали фонтанами от разрывов гранат, а косить красноармейцев начали расчеты сибирских пулеметов, бивших наверняка из каменных мешков.
Эпизод 4.5. Оборона белых на горных перевалах: ожесточенные штыковые схватки
Бой перерос в кровопролитно-позиционную мясорубку на отвесных скалах. Огнестрельное оружие вязло в грязи и забивалось камнями, и тогда сошедшиеся вплотную бойцы сходились в жестоких, первобытных штыковых схватках.
Я находился на командном пункте батальона у подножия хребта, когда сибирские стрелки предприняли яростную контратаку, срываясь вниз по крутому склону с криками «Ура! За Родину!» и «Бей красную сволочь!».

— Держи линию! Не отступать ни шагу! — орал батальонный командир, отстреливаясь из нагана, пока его не настигла пуля сибирского стрелка.
В следующее мгновение позиции захлестнула рукопашная волна. Я выхватил из кобуры браунинг, чувствуя, как колотится сердце, когда прямо на меня, перепрыгивая через камни, выскочил молодой сибирский офицер с окровавленным штыком наперевес. В его глазах не было безумия — лишь ледяная, фанатичная решимость. Рядом со мной молниеносно взметнулась фигура — бывший поручик Воронцов, перешедший к нам инженер, сбил нападавшего ударом тяжелого саперного топора.
Мы отбили эту атаку, удержав склон, но ценой жизней сотен бойцов. Камни были густо залиты алой кровью, которая тут же затягивалась холодным уральским ветром.
 
 Иван в штабе дивизии: бессонные двое суток за расшифровкой шифровок

 Оставив передовую на попечение комбатов и Воронцова, я был срочно вызван в штаб дивизии, разместившийся в сырой полуподвальной избе у подножия перевала.
Там царил хаос, помноженный на лихорадочную спешку. Начальник штаба был тяжело ранен осколком снаряда, шифровальщик слёг с тифом, и всю работу по перехвату и дешифровке вражеских радиограмм пришлось взвалить на меня.
Двое суток я провел за низким деревянным столом при тусклом свете коптящей керосиновой лампы. Глаза слезились от недосыпа и табачного дыма, пальцы онемели, а цифры в шифроблокнотах сливались в сплошную змеящуюся ленту.
— Ну что там, Суворов? Есть данные по их фланговым маневрам? — хрипло спрашивал каждые полчаса заглядывавший в землянку комдив с перевязанной рукой.
— Перехват расшифрован, товарищ комдив, — отвечал я механическим, севшим голосом, вычерчивая на карте новые координаты. — Каппель стягивает бронепоезда к станции Куса. У них готовится фланговый удар по нашим тылам через горное ущелье. Если мы не перебросим туда 3-й батальон и артиллерийский дивизион до рассвета, они отрежут нам путь к Златоусту.
Комдив молча кивал, хватался за карандаш, и новый приказ уходил в промерзшую ночную тайгу. Я пал лицом на бумажные карты, забывшись коротким, тяжелым сном прямо в штабе, едва успев передать последнюю сводку.
 
 Встреча с партизанским отрядом, действующим в тылу белых на Урале

На третьи сутки, когда дивизия готовила решающий прорыв обороны Златоуста с тыла, в наш штаб пришли неожиданные гости.
Часовой у дверей землянки звякнул затвором, и внутрь провалилась группа людей в лохмотьях, пропахших дымом костров, махоркой и кожей. Это были разведчики уральского партизанского отряда имени Блюхера, действовавшего в тылу у колчаковцев уже больше года.
Вперед выступил их командир — кряжистый мужик с окладистой седой бородой, в потрепанной папахе и с трофейным немецким «маузером» на ремне. Звали его старожил здешних мест, бывший мастер златоустовского завода Степан Кузьмич.
— Здорово, штабные! — басовито произнес он, с порога стряхивая снег с плеч. — Смотрю, застряли вы на перевале? Каппелевцы вам тут все проходы закроили, железом обложили.

— Застряли, отец, не скрываем, — поднялся я навстречу, устало протирая глаза. — Дороги заминированы, батареи в скалах сидят. Лобовой атакой эту высоту не взять — положим весь полк.
Партизан усмехнулся в бороду, блеснув хищными глазами, подошел к карте и ткнул мозолистым пальцем в точку, скрытую за грядой неприступных скал: — А в лоб дураки воюют. Мы эту тайгу с закрытыми глазами знаем, каждый медвежий лаз исходили. Есть
 старая заброшенная рудничная тропа через ущелье Черного Ключа. Она выходит аккурат им в тыл, прямо к железнодорожной насыпи за Златоустом. Белые там охрану не ставят — думают, в такую грязь и черт не пролезет.
Он выжидающе посмотрел на меня, ожидая ответа. Я переглянулся с вошедшим в этот момент Воронцовым. Это был тот самый шанс, который мог переломить ход всей операции и открыть Красной Армии ворота в глубь Урала.
— Веди, Кузьмич, — твердо сказал я, сворачивая штабные карты. — Нам терять нечего. Будем брать перевал изнутри.