ПРЕДИСЛОВИЕ
Каждая семья имеет свою особенную историю, которая также тесно связана с историей страны. К сожалению, чаще всего мы знаем общую линию развития семьи и некоторые частности недавнего прошлого, при этом наши знания основываются на устных рассказах и некоторых сохранившихся письмах.
В то же время «большая» общая история не может быть пол-ной без множества частных историй, которые питают ее как речки и ручейки большую реку. Поэтому особую ценность представляют записи, сделанные непосредственными участниками тех или иных событий: частные письма, описание собственной жизни, дневники, которые заранее не были предназначены для опубликования, для публичной огласки.
Предлагаемая читателю книга представляет собой отдельные главы из дневников Виктора Яковлевича Рождественского (1878-1961), жителя города Козлова-Мичуринска.
Рождественский Виктор Яковлевич родился в селе Ендовище Козловского уезда Тамбовской губернии в семье священника. После окончания медицинского факультета Юрьевского университета с 1906 года и до конца жизни работал в городской больнице г.Козлова-Мичуринска.
Обладая высоким профессионализмом, преданностью сво-ему призванию, исключительной порядочностью, он завоевал большое уважение среди жителей г. Мичуринска. Также он был награжден орденом Ленина, медалью «За доблестный труд в Великой отечественной войне 1941-1945 гг.», был отличником здравоохранения, имел звание «Заслуженный врач РСФСР».
Многие события своей жизни Виктор Яковлевич описал в дневниках, которые можно считать еще одним неоценимым по-дарком для всех, кто интересуется историей в ее частном проявлении. С одной стороны в них присутствует некоторая педантичность врача-хирурга, с другой стороны они написаны живым языком, что делает их легкими для чтения. За всем написанным угадывается и характер, и человеческая натура автора.
Для книги был выбран материал, который может быть интересен широкому кругу читателей. Текст, практически, не редактировался, чтобы лучше передать его оригинальность.
Н.В.Рождественская
МОИ УНИВЕРСИТЕТСКИЕ ГОДЫ
1899-1906
МЕЧТА
В 1899 году я окончил Тамбовскую Духовную Семинарию. По окончании Семинарии я не хотел идти по стопам своего родителя и быть служителем культа. Я не хотел и следовать примеру своих старших братьев, чтобы по окончании Духовной Академии стать учителем в духовных училищах или в духовных семинариях. Я мечтал о поездке в университет. Отцу хотелось, чтобы его сыновья окончили высшую школу. Какую? Все равно. Матери, наоборот, хотелось, чтобы я был священником, всегдашним молельщиком за нее при жизни и особенно после ее смерти. Мечты уйти из духовного ведомства и поступить в университет у меня зародились еще в четвертом классе семинарии. Этому способствовал один случай из семинарской жизни.
В детстве, в духовном училище и в первых классах семинарии я был религиозно настроенным человеком. Я тогда даже представлял себе, каким я должен быть священником, как пастырем церкви, как прообразом Христа в служении. Мне рисовался облик этого пастыря как облик человека, неисчерпаемых кротости, смирения, доброты, незлобивости и ласки. Однажды, будучи в четвертом классе семинарии, я присутствовал на литургии, которую совершал сам ректор семинарии (протоиерей Павел Ильич Соколов). Во время выноса Святых Даров, в этот самый торжественный и самый благоговейный момент в литургии, когда пастырь должен быть особо похожим на образ Христа с его добротой и незлобивостью, я, наоборот, увидел черствое, сухое лицо с бегающими по рядам воспитанников глазами, как будто что-то ищущими. Ректор словно проверял ряды семинаристов. Он совершенно забыл о том великом и тожественном моменте, который совершался и кого он в этот момент должен был олицетворять.
Может быть, я и не прав был в истолковании выражения лица и глаз ректора, но они на меня произвели отвратительное, отталкивающее впечатление. Мой духовный мир был глубоко потрясен. Вся моя религиозность куда-то исчезла, как тень при свете. Я мгновенно стал совершенно другим. Мне сделались нетерпимы все богословские, сухие, фантастические науки с их гомилетикой, литургикой и догматикой. Мне стало противно все духовенство. Мне не захотелось больше принадлежать к касте духовных. Я решил рано или поздно расстаться с этой кастой навсегда.
Вскоре после этого случая я как-то заикнулся родителям о своем желании перевестись в гимназию, мотивируя тем, что там скорее можно кончить среднюю школу и что оттуда шире открывалась дорога для высшего образования. Согласия на это от родителя не получил, а мать вообще была против моего высшего образования. Я все же твердо решил уйти из духовного ведомства и по окончании семинарии поступить в университет.
Попасть в университет и быть студентом с тех пор стали моей постоянной мечтой и единственной целью, к которой я стремился. Университет мне казался особо величественным храмом науки, а студенты счастливейшими людьми в жизни, которые могли иметь доступ в этот храм и там почерпать все великое, истинное, не досягаемое для всех прочих людей. В душе я завидовал гимназистам, которым по окончании учебы в гимназии и по сдаче экзаменов на аттестат зрелости были широко открыты двери в этот храм науки. Я с благоговением смотрел на фуражки с синими околышами и на лица, которые имели право носить их. Студенты мне казались какими-то особенными людьми, не похожими на всех прочих людей. Они как будто бы жили иной жизнью, совсем отличной от жизни обыкновенных людей. У них были особые интересы в жизни, особые запросы и стремления.
Когда, бывало, студенты разъезжались на каникулы, и когда я жил в Козлове (ныне Мичуринске), я специально приходил на вокзал, садился в зале на один из круглых диванов и часами любовался на фуражки с синими околышами, на шинели с золотыми пуговицами и голубыми петлицами. В душе же я думал: «Вот хорошо бы и мне носить такую шинель и фуражку. Неужели я когда-нибудь надену фуражку с синим околышем?» Мне это казалось несбыточной мечтой. Тем не менее, я все же мечтал об университете и не только мечтал, но и старался попасть в университет. Свои намерения я тщательно скрывал от всех. Я особенно боялся того, чтобы об этом не узнало семинарское начальство и не повредило мне. А повредить оно могло и очень легко. Стоило мне поставить на выпускном экзамене одну тройку по какому-нибудь предмету и мне бы не видеть тогда университета. С тройкой в аттестате я не мог бы окончить семинарию студентом (для этого нужны все четверки и пятерки) и лишился бы права экзаменоваться в университет.
Чтобы отвлечь от себя внимание семинарского начальства, я прилежно изучал богословские премудрости, ходил аккуратно по праздникам в церковь, изучал даже древнееврейский язык, который требовался для всех готовящихся поступать в духовную академию. Я особенно старался отвлечь внимание от себя ректора семинарии, я старался, так сказать, усыпить его бдительность. Я дружил с его сыном моим одноклассником. При встречах всегда и всюду говорил сыну, что собираюсь ехать в духовную академию, а после в перспективе – преподавательская деятельность. Выбрал себе, якобы, Основное богословие. У ректора еще была дочка. Она училась в Епархиальном училище и была в моем возрасте. Барышня она некрасивая, ражая, конопатая. С ней я познакомился через брата. Мы вместе гуляли, даже катались на лодке. Ректор знал о моем с ней знакомстве и к этому относился очень благосклонно. Он, как мне казалось, имел на меня какие-то в будущем намерения, и сам иногда намекал мне, когда я два раза был у него по приглашению сына на именинах последнего. Но, увы! Если бы он знал мои закулисные тайны! Все шло очень гладко до известного времени. Ректор был усыплен. Тайком же я изучал гражданскую литературу, читал тех писателей, каких нам запрещали, читал Достоевского, Добролюбова, Успенского, Чернышевского, Писарева, Белинского, Шелгунова и др. Изучал немецкий язык. Словом, потихоньку-полегоньку готовил себя к университету.
Окончил семинарию я хорошо. Семинарское начальство даже предполагало послать меня в духовную академию на казенный счет. Но каково же было его удивление и озлобление, когда я по-требовал свои документы на руки. Особенно озлобился на меня ректор семинарии. С неслыханной бранью и проклятиями он об-рушился на меня. Этот, поистине волк в овечьей шкуре, а не представитель образа Христа. Семинаристам тогда держать экзамены разрешалось только в Томский университет на медицинский факультет – он был единственный там, в Варшавский университет на физико-математический факультет, Юрьевский университет на все факультеты и Ярославский Демидовский Юридический лицей.
После выпускных экзаменов в семинарии я, забрав свои доку-менты из духовной консистории, вместе с прошением отправил все немедленно в правление Томского университета, а сам поехал домой, стал готовиться к поступлению в университет.
ПОДГОТОВКА В УНИВЕРСИТЕТ
Дом Земская школа в каникулы пустовала, учительница на лето тоже уехала куда-то. Во всем здании в отдельной комнатке жил церковный сторож, он же и караулил школьное помещение. Я свободно мог размещаться в школьных классах и заниматься без всякой помехи сколько угодно и когда угодно. И я, действительно с утра уходил в школу и занимался там до обеда, а после обеда без всякого отдыха снова шел в школу и проводил там время до вечера, когда наступали сумерки, и когда без огня заниматься было уже нельзя. Огня я не зажигал и довольствовался только одним дневным светом. Ключ от классных комнат был в моем полном распоряжении, и я был их полным хозяином. Занимался я не только по будничным дням, но и в праздники. Комнатная прохлада и абсолютная тишина очень способствовали занятиям и я занимался охотно, не жалея сил, будучи проникнут единственным желанием поступить в университет, постоянный предмет моих семинарских мечтаний.
Вставал я рано. Спал в рыге на сене, чтобы не проспать, так как солнце, мухи и рабочие, которые приходили работать в рыгу с восходом солнца, не позволяли долго спать и нежиться в утреннее время. Спать я ложился поздно.
Я зубрил словесность и литературу по программе комиссий на аттестат зрелости. Сильно углублялся в латынь и, переводил в подлиннике Юлия Цезаря и прочие латинские произведения, которые в семинарии не изучались. Я не занимался греческим языком, так как известно было, что вступительные экзамены в университет производились устно по словесности с литературой и по латинскому языку, а письменно только по литературе. Еще был экзамен по богословию, но я его уже не считал серьезным предметом. Греческого языка не требовали. Лета я не видел и совершенно не чувствовал. С утра до ночи сидел в школе, как отшельник, и зубрил, зубрил и зубрил словесность и латынь, латынь и словесность. Я никуда не выезжал, забыл о верховой езде, об окружающих знакомых, и даже, когда в дом приезжали гости, я не выходил к ним. Меня никуда не тянуло и мне ничего не хотелось, как только, чтобы попасть в университет.
За каникулы я прилично подготовился, хотя все же экзаменов трусил. Я больше всего боялся латыни. Я не достиг того, чтобы переводить с листа. А слухи ходили, что на экзаменах требовался свободный перевод без словаря. Так проходили каникулы до десятого августа.
Пред отъездом, родителем, как полагалось, был отслужен напутственный молебен с акафистом, так как я, во-первых, уезжал в далекую Сибирь, а во-вторых, на очень серьезное дело, от которого зависела в будущем вся моя жизнь. Моими проводами все домашние были несколько встревожены и озабочены. Мать, хотя и неохотно, отпускала меня в университет и не сочувствовала моему поступлению в него, тем не менее, после совершения молебна отдельно благословила меня образком и просила хранить его и всегда держать при себе. Ее благословенный образок я бережно хранил и храню до сего времени. Так, вооруженный знаниями и осененный благословениями родителей, я десятого августа тронулся в Томск.
ТОМСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ
Я выбрал Томский университет. Решил поехать туда потому, что о нем имел некоторые сведения от двух студентов, которые там раньше учились по окончании Тамбовской Духовной Семина-рии.
По пути в Томск, в Ряжске, нас собралось около восьми чело-век (из Тульской, Симбирской, Рязанской и Олонецкой семина-рий). От Ряжска до Томска мы ехали шесть дней без пересадки. За это время мы привыкли к жизни в вагоне. Устроились в нем по-домашнему и жили, как у себя дома. Дорога была местами интересная, а местам ехать было довольно скучно.
Было очень интересно переехать Волгу около Сызрани и ехать по железнодорожному мосту длиной в 1 и ; версты. Красиво извивался путь между отрогами Уральского хребта. Здесь были места, где поезд шел между громадами скалистых гор с одной стороны и между бездонной пропастью ущелья с другой. Все пассажиры считали своим долгом не пропустить границу между Азией и Европой, где стоял столб с дощечкой, на одной стороне которой было написано «Азия», а на другой «Европа». На перроне станции Златоуст меня поразило обилие всевозможных изделий из уральского чугуна, стали и разноцветных уральских камней, которые продавались пассажирам.
Самый скучный отрезок пути – это от Челябинска до станции Обь. Дорога проходила по глухой местности среди полян и отдельных небольших оазисов. Селений в округе видно не было. Перегоны между станциями были длинные – 20-25 верст, стоянки на станциях долгие. Путь одноколейный. Станция Обь стояла на одном берегу широкой, полноводной реки Обь. На противоположном берегу тогда строился новый город Николаевск, ныне большой, красивый, промышленный, вполне европейский город Новосибирск. Тогда там были видны кое-где отдельные в три окошечка деревянные домики. Большая часть будущего города представляла собой множество высоких пней и спиленных многолетних, еще совсем свежих сосен. Станция Обь и город Николаевск соединялись роскошным, величественным железнодорожным мостом через реку Обь. От Николаевска железная дорога шла Тайгой, по обе стороны дороги тянулись дремучие густые леса. По всему пути, на всех станциях местные жители выносили к поезду в громадном изобилии и разнообразии съестные продукты. Было все сытно, вкусно и дешево. В пути никто не голодал, даже кто ехал с небольшими деньгами.
По приезде в Томск мы все восемь человек остановились где-то на окраине города, в одной квартире. Хозяйка квартиры, при-рожденная сибирячка, добродушная средних лет женщина, по-матерински заботилась о нас, очень сытно кормила нас вкусными сибирскими пельменями. Вообще, должен сказать, что томичи к студентам, особенно новичкам, относились очень тепло, приветливо, ласково и радушно. Охотно брали студентов на квартиры.
Город Томск сам по себе не произвел на меня особого впечатления. Это обыкновенный большой губернский город. От главной сибирской магистрали он стоял в стороне и соединялся с ней вет-кой, которая шла к нему от станции Тайга на протяжении 45-и верст. В городе только одна главная улица была мощеная с не очень широкими тротуарами, выложенными каменными плитами. Эта же одна улица освещалась электричеством. Остальные улицы не мощенные. Тротуары на них узкие, деревянные в две половых доски шириной. В некоторых местах тротуары были ограждены перилами. Канализации не имелось. Освещение - керосиновые фонари. Университетское здание кирпичное, двухэтажное, без всяких архитектурных украшений располагалось на главной улице. Оно немного вдавалось вглубь двора, от улицы отгораживалось железной решетчатой оградой. Во дворе несколько старых деревьев - остатки прежнего леса.
Через восемь дней по прибытии были вступительные экзамены: письменный и устный русский, латинский язык и богословие. Экзамены сошли благополучно. Я был принят в Университет. Но счастье мое продолжалось не долго. Через месяц я должен был уйти из него без права поступления в другие университеты. Дело в том, что в том же году по какому-то поводу были студенческие забастовки во всех университетах. Конечно, они докатились и до Томска. Все это происходило стихийно. Обычно, заправилами за-бастовок бывали киевляне. Откуда забастовки распространялись по всем университетам. Главными и активными участниками в этих забастовках всегда в университете оказывались студенты первых двух курсов. Они же больше всего и страдали. Позднее я из очерка «Цветы жизни» профессора Саратовского университета С.Р.Миротворцева узнал, что студенческие беспорядки происходили в связи с самосожжением в Петропавловской крепости курсистки Ветровой. По сведениям профессора Миротворцева в то время из одного Харьковского университета за эту забастовку была исключена одна треть студентов. В том числе был исключен и он.
Я ушел из университета, не успев, как говорится, надеть сту-денческой фуражки. Переживать увольнение мне было очень тя-жело. Домой ехать не хотелось – было стыдно. Что же делать? Я решил или идти в учителя сельских школ, или поступить в Ветеринарный институт, куда семинаристов принимали без экзаменов, не обращая внимания на то, как они окончили духовную семинарию. Я, однако, не рассчитал того, что увольнение без права поступления в университеты распространялось и на ветеринарные институты. Это было увольнение без права поступления в высшие учебные заведения вообще.
Так или иначе, пришлось собирать свои небольшие пожитки и уезжать домой.
«И я покинул милую обитель,
Приют наук, моих надежд и грез»
ОПЯТЬ ДОМА
Мать была очень рада моей неудаче, рассчитывая на то, что я после этого буду служителем культа. Отец был недоволен моим увольнением, сильно переживал, хмурился, но молчал. Я не долго пробыл дома. Мне было не по себе. Я не знал, за что взяться и к чему приступить. Решил на время уехать в Ставрополь к сестре, в село Крымчиреево, близ минеральных вод. Я, собственно, не давал себе отчета для чего я решил туда поехать. За два дня до отъезда к сестре, в семье Ендовищенского диакона состоялась свадьба. Младшая дочь диакона Анюта выходила замуж за уволенного из третьего класса Тамбовской духовной семинарии Алексеева Николая Капитоновича. Последний же женившись на ней получал диаконское место в селе Ендовище («со взятием») вместо ушедшего на пенсию отца Анюты, диакона Василия Ивановича.
Я был приглашен на свадьбу и играл роль шафера со стороны невесты. Свадьба справлялась в пустовавшем доме барина Мосо-лова. Последнего к тому времени в живых уже не было, а его на-следники пока не являлись. Дом караулил мосоловский мужик, и с его разрешения он был предоставлен для свадебного пиршества.
Свадьбу праздновали два дня. Как сейчас помню, я оба дня танцевал доупаду, потому что был единственным кавалером, умеющим танцевать бальные танцы. Барышнями были почти все деревенские, малообразованные девицы и молодые дамы со сто-роны жениха. Они умели кое-как танцевать польку, вальсы в три и два «па» (старинные вальсы) и кадриль. Свадьба прошла шумно и пьяно. Веселия же не было. Танцевали под гармошку, на которой игрок играл какую-то песню, не зная мотивов ни польки, ни вальсов. Тем не менее, танцевали все с азартом, без всякого такта, кто во что горазд, но зато с большой охотой. Через два для после этой свадьбы я уехал к сестре Клавдии в Ставрополь. Капитоныч, заместивший диакона в Ендовище, хотя был и молодой, лет двадцати восьми, но совершенно лысый. Впоследствии он оказался большим пьяницей.
У сестры я прожил до февраля 1900 года. В доме сестры я познакомился с одним ветеринарным врачом, который часто заезжал в их дом проездом по делам службы. Фамилию врача не помню. Его называли всегда по отчеству - Ермолаич. Он был пожилым человеком, общительным, неунывающим. Очень любил поговорить по душам. Я много раз с ним беседовал о профессии ветеринарного врача. Ермолаич так увлекательно рассказывал о ней, что заразил и меня желанием поступить в ветеринарный институт и именно в Харьков, где учился сам Ермолаич. Но судьба иначе решила.
В ЮРЬЕВЕ
В феврале 1900 года я от товарища по семинарии Богданова узнаю, что в Юрьевский университет открыт прием студентов на весенний семестр. Только в один Юрьевский университет прини-мали в студенты два раза в год – осенью и весной. В другие же университеты прием производился только осенью.
Паша Богданов, который известил меня о приеме в Юрьев-ский университет в весеннюю сессию, сын дьякона Тамбовской Пятницкой церкви. Она – одна из новых и красивых церквей го-рода Тамбова. Отец Богданова славился хорошим басом. Мы с Пашей держали экзамен в Юрьев вместе. Когда он учился в семинарии, то шел вторым учеником и отличался благонравием. В университете же с первого курса начал сильно злоупотреблять алкоголем. Что с ним сделалось, я не знаю. От пьянства заболел воспалением почек и умер на первом же курсе.
Я рискнул поехать к Министру народного просвещения Деля-нову, предварительно написав прошение с покаянием в своих не-обдуманных поступках с обещанием их больше не повторять и с просьбой снять с меня запрещение поступать в университеты. К моему удивлению, министр меня принял. Вернее, меня допустили войти в зал, где кроме меня было много других посетителей. Делянов всех обходил по очереди. Подошел ко мне. Когда прочел мое прошение, то сначала выругал меня, как мальчишку, взял с меня слово, что я больше не буду повторять подобных глупостей, и разрешил поступать в Юрьевский университет. Разрешение написал на прошении.
С разрешением министра я еду прямо в Юрьев, держу снова проверочные, вступительные экзамены по тем же предметам, что и в Томске. Нас экзаменовалось трое. Все были приняты. Мне выдали матрикул (свидетельство о зачислении меня в число студентов Юрьевского университета). Итак, я снова студент теперь уже Юрьевского университета с 1900 года.
Юрьевский университет раньше славился своими учеными, профессорами. Там были знаменитые ученые, как например, из-вестный физиолог Александр Шмидт, эмбриолог Бэр, Николай Иванович Пирогов, знаменитый русский хирург, был профессором в Юрьеве (в Дерпте).
Копылов Н.В. в Историческом очерке преподавания хирургии в Юрьевском университете (1802-1809 г.) писал: «Большинство известнейших хирургов – питомцы Юрьевского университета, и Юрьевскую хирургическую клинику можно назвать колыбелью русской хирургии».
Город Юрьев (Дерпт, Тарту) небольшой очень чистенький городок. Мы его называли город-игрушка. Город весь вымощен. Тротуары не очень большие, но все выстланы широкими камен-ными плитами. Ночью освещается газовыми фонарями. В городе много немецких кирок, одна православная церковью. Есть три памятника – Барклаю де Толю, бывшим профессорам Юрьевского университета и мировым ученым (физиологу Александру Шмидту и эмбриологу Бэру). В Юрьеве много садов, парков и аллей. Особой красой города считается Домберг. Это роскошный парк на горе, где когда-то была крепость, а в наше время там было полуразрушенное здание, в котором помещались музей и фундаментальная университетская библиотека.
Город окружен молочными фермами и хуторами, соединяю-щимися с ним дорогами, густо обсаженными каштановыми и кленовыми деревьями в виде аллей. Широкая, многоводная река Эмбах с гранитными берегами прорезала город и соединяла его пароходным сообщением с Псковом.
Красивых зданий в нем не было. Дома покрыты черепицей и толем. Только университетские здания покрыты железом.
Особенно обращали на себя внимание немецкие и эстонские кладбища – места исключительной красоты. Везде образцовый порядок, идеальная чистота, дорожки усыпаны песком, везде резные скамейки. Все утопает в зелени и в цветах. Когда входишь на кладбище, то точно попадаешь в сказочный мир, где так хорошо, красиво и покойно. Не чувствуется той тяжести на душе, которая всегда связана с кладбищем. Перед входом на кладбище много продавцов живыми цветам и венками из живых цветов.
Город Юрьев населяют в большинстве немцы и эстонцы, меньшинство - русские и евреи. Других национальностей еще меньше. Университет (открыт 1802 г., 21/V), клиники, лаборатории, анатомикум, институты – все расположены в центре города, вблизи один от другого. Часть их на Домберге, часть около него. Бытовые условия студентов не плохие. Громадное большинство студентов жило в отдельных, совершенно изолированных с от-дельным ходом меблированных комнатах по одному в каждой комнате.
По приезде в Юрьев я сначала остановился в гостинице «Эст-ляндия», на Петербургской улице. Здесь прожил до сдачи прием-ных испытаний. Номеришка попался дешевенький, очень неказистый. Еда тоже была не по вкусу и к тому надо еще присоединить незнакомую эстонскую речь. Первый день чувствовалось не по себе. В первый день я никуда и не выходил. На второй день по дороге в Университет встретил случайно своего тамбовца, тоже семинариста, Яворского Пашу. Он окончил семинарию на два года раньше меня и в Юрьеве был уже студентом второго курса Ветеринарного института. Пока я жил в гостинице и сдавал экзамены, Паша навещал меня каждый день. После сдачи испытаний, с зачислением меня в Университет, Яворский предложил мне поселиться в его квартире, так как он занимал большую комнату, и она одному ему была велика. На предложение я согласился и с удовольствием выехал из своего гостиничного номера. Мы занимали комнату в доме по Техелферской улице. В доме имелось 34 студенческие квартиры. Дом этот носил название «Муравейник». К нам из студентов никто не приходил кроме одного студента-медика третьего курса, хорошо знакомого Яворскому, некоего Наливкина Павла. Ходил он редко, всегда вел разговоры на научные темы, держал себя очень солидно, корректно и в тоже время очень просто. Ныне он профессор Одесского медицинского института по хирургии и по хирургическому туберкулезу. Пользуется любовью и публики и студентов.
Ввиду того, что в доме было очень шумно, а в одной комнате жить вдвоем было не совсем удобно, я через полгода переехал на Садовую улицу, в отдельную комнату к каким-то двум немкам-невидимкам. Я их видел всего два раза, когда нанимал квартиру, и когда уходил от них. Прожил у них я недолго, потому что мою комнату они совсем не топили, и холод в ней был жуткий. Я еле просуществовал у них два месяца. От них я переселился на Ягод-ную улицу, где в доме было шесть студенческих комнат, совершенно изолированных. Одну из них я занял. На этой квартире я восемь дней болел воспалением тройничного нерва. Я от боли не видел ни дня, ни ночи. Меня в это время часто навещал друг и приятель, однокурсник Степан Лебедев. На этой же квартире я попытался сам столоваться, сам готовить себе горячее. Купил ке-росинку, эмалированную кастрюльку (она и доселе цела) и начал «кухмистирить». Поварское дело не пошло: говядина не сваривалась, горячее вкусом не блистало, и я постоянно оставался голод-ным. Через пять дней я отказался от самоснабжения и снова пересел кормиться в студенческую столовую, где стол мне показался необычайно вкусным после собственной кулинарии. На квартире сначала жилось очень хорошо, было тихо и спокойно. Но потом поступил очень веселый студент, большой любитель выпить и провести время с девушками. Тихое житие сменилось адом кромешным. Каждый день, каждую ночь разгул, шум, визг, пение, громкая ругань. Жизнь стала невозможной. Пришлось волей-неволей удирать на новую квартиру. Таковую я нашел на Рижской улице. Но и там мне не повезло. Сначала шло как будто ладно. Комната была неплохая. Правда выходила в кухню. В соседней комнате жили два оканчивающих университет студента. Они все время занимались, и их не было слышно. Казалось, чего бы лучше? К сожалению, они сдали государственные экзамены и уехали. Поступили другие квартиранты тоже тихие. Не знаю, что сделалось с моей хозяйкой, но только она перестала давать мне свободного прохода. Бабища здоровая, кровь с молоком, гормоны здорово играли. Она вечно полупьяная. И вот начала меня преследовать, как когда-то Иосифа Прекрасного преследовала жена Пентеория. Хозяйка-немка, вдова, лет сорока. Баба просто взбесилась. Стала сильно мешать заниматься и делаться чрезвычайно навязчивой и противной. От нее я опрометью сбежал на другую квартиру, на Горную улицу, где, к моему счастью, освободилась комната рядом с комнатой, где жил приятель Степана. На этой квартире я уже прожил до окончания университета. Комната очень хорошая, хотя и небольшая, от центра и клиник находилась довольно далеко. Зато здесь я нашел то, что мне было надо: тишину, покой, тепло и соседство с приятелем. Плата за комнату была очень умеренная, шесть рублей в месяц или двадцать пять рублей в семестр с отоплением, освещением и с тесмашин (жестяной чайник на 12 стаканов с трубой для углей – нечто вроде самовара). Прислуживала за особую плату (2 рубля в месяц) оффетрин – обычно пожилые женщины эстонки, всегда улыбающиеся при расспросах, так как не понимали русского языка. У нас были две оффетерии – умная и глупая. Чаще нам прислуживала «глупая». Квартиры почти исключительно снимались у эстонцев. Немцы редко сдавали комнаты русским студентам и только тем, кто хорошо говорил по-немецки. К русским студентам они относились недружелюбно. Студенты столовались в студенческих столовых. Их было две: «Конкордия» и столовая «Русское общество». Любимой столовой была «Конкордия». Она же служила местом собраний и сходок. Цены на кушанья были очень умеренные. Обед из двух блюд (горячее и мясное жаркое) двадцать копеек. Одно горячее – восемь копеек, жаркое двенадцать копеек, каша – пять копеек. Хлеба сколько угодно бесплатно. Всего давалось в большом количестве. Сами студенты себя обслуживали. Прислуга была только для мытья посуды и уборки столовой. Некоторые студенты столовались по частным кухмистерским. Там за более высокую плату получали более вкусный стол. Так, у нас была частная кухмистерская, известная под названием «Вечный мрак». Ее содержала русская старушка, добрейшей души человек, необыкновенно ласковая и приветливая женщина. Ее столовая помещалась в комнате, где не было совсем света (не было окон) и потому там всегда горела керосиновая лампа. Бабушка хороша была тем, что не только хорошо и сытно кормила, но, главное, кормила часто в долг и подолгу. Этим особенно славилась ее столовая и привлекала к ней много студентов. Она так умела распределить своих посетителей, что больших очередей никогда не было.
Более состоятельные студенты, так называемые «белоподкладочники», столовались в ресторанах. «Белоподкладочниками» на-зывались студенты, которые были изысканно одеты в форме с подкладкой из белого шелка. Это в большинстве случаев студенты-юристы. Ношение формы для студентов было не обязательно, но они должны были иметь ее. Обычно через месяц после поступления в университет ректор вызывал к себе студента новичка, чтобы проверить, имеет ли он форменный мундир или нет. Студенты вызывались к ректору через особых «педелей» (университетских официальных полицейских и в то же время тайных шпиков), которые приносили специальные повестки на бумаге желтого цвета. Такие повестки назывались «канарейки». Когда студент увидит на двери своей комнаты приклеенную булавкой «канарейку», значит, он приглашается к администрации.
В Юрьеве не было бань с номерами. Там существовали только бани общие, как мужские, так и женские. Но как в тех, так и в других банщиками служили женщины, по возрасту средних лет. Я сначала очень стеснялся перед женщинами показываться голым, когда выходил из предбанника в купальную комнату и когда возвращался из последней обратно в предбанник. В последствии я, хотя острого стыда не испытывал, но все же чувствовал досадную неловкость. Будто, как сообщает Куприн, такая постановка и в банях Финляндии, где банщицами служат женщины, которые по просьбе купающихся еще и моют последних в купальной комнате.
В смысле развлечений для русских студентов было бедно. Русского театра не было. Были немецкие театры, клубы, но туда русские студенты не ходили. Для последних были доступны биллиардные, эстонские клубы «Друг трезвости», «Вяйнямёйнен» и русское общество «Родник». Последнее не пользовалось любовью у студентов за свое реакционное направление. За свое «черносотенство». В нем собирались, главным образом, консерваторы, судейские и студенты «белоподкладочники». Иногда в Юрьев приезжали с концертами артисты из Санкт-Петербургского оперного театра. Приезжали заграничные гастролеры. Концерты давались в клубе «Вяйнямёйнен». Там же два раза в год устраивались студенческие вечеринки с танцами и студенческой самодеятельностью. Студенческие вечеринки были любимым развлечением у студентов. Вечера большей частью состояли из танцев. Нанимался военный духовой оркестр. Приглашались гости, преимущественно, девицы русско-эстонского общества. Немцы игнорировали вечера русских студентов. Вечера проходили довольно оживленно и весело, особенно для тех, кто умел танцевать. Не танцующие студенты или любовались на танцующих.
Здесь всегда было полным полно студенческого люда, всегда шумно, оживленно и пьяно, но в то же время и прилично. Обыкновенно здесь хором пелись старые студенческие и революционные песни. Пение сменялось выступлением с речами известных студенческих ораторов. Последних слушали с большим вниманием. Если кто-либо позволял перебивать оратора или кричать, то крикуна останавливали. Перед началом речей «завмертвецкой» обыкновенно всех присутствующих приглашал к вниманию и объявлял, что сейчас будет держать речь такой-то. Ораторы, обычно, говорили на политические темы, ругали царизм и царское правительство. После речей нескольких ораторов, опять начиналось пение песен. И так – речи и пение –до конца бала. Конечно, произносились тосты. Некоторые слабые продолжались студенты в сильном опьянении или засыпали за столом или сваливались на пол и мирно почивали на полу. Таких опьяневших студентов называли «мертвецами», поэтому комната-пивнушка и называлась «мертвецкая». Ораторы при произношении речей залезали или на бочку или на один из столиков и оттуда с пьедестала ораторствовали. По окончании речи каждого оратора обязательно качали. Некоторых ораторов-любимцев просили говорить по нескольку раз - Самбикина просим речь сказать. Самбикин был студент-революционер, любимец всего студенчества. Он имел прекрасный голос и обладал даром слова. Ораторов из черносотенцев, пытающихся выступать, шикали не давали возможности говорить.
УЧЕБА В ЮРЬЕВСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ
Ввиду того, что для развлечения мало было соблазна, волей-неволей больше приходилось сидеть дома за книгой. На первом курсе нам читали из медицинских предметов анатомию, из обще-образовательных – химию, физику и минералогию с кристаллографией, из биологических – ботанику и зоологию.
Анатомия отнимала большую часть времени: утром лекции с 8-9 часов, а вечером с трех часов практические занятия на трупах в анатомическом театре. Они продолжались иногда до позднего вечера. В анатомический театр (Anatomicum) я с самого начала шел смело. Мертвецы (трупы) меня совершенно не пугали и не производили на меня никакого впечатления. Некоторые студенты боялись трупов и даже из-за этого переходили на другие факультеты. Некоторые после занятия в анатомикуме надолго теряли аппетит к еде и к мясу в особенности. Я же после работы на трупах ел все, что угодно, без разбора. Зато, когда я приходил в столовую и садился обедать, то у всех сидящих за одним столом вызывал отвращение к еде. Очевидно, запах анатомикума, которым был пропитан мой костюм, действовал на окружающих так отрицательно.
Анатомию преподавал профессор Раубер, немец. Он читал на немецком языке, хотя ходили слухи, что он знал хорошо и русский язык. Раубер - жгучий брюнет, с живыми горящими глазами, высокий, стройный, с длинной шевелюрой, зачесанной назад, с высоким широким лбом и с небольшой черной бородкой и усами. Всегда великолепно одетый, в черном сюртуке. По виду поэт или художник. Лекции он начинал читать рано, в восемь часов десять минут, словами «Meine herrn» (милостивые государи)! Читал он, прямо скажу, восхитительно, всегда стоя. Он сознавал, что громадное большинство его слушателей не знает немецкого языка и не может понять его, поэтому от старался так обставить свои лекции, чтобы они были понятны всем, и не только понятны, но и хорошо усвоены. Он приносил на лекции массу свежих и сухих анатомических препаратов. У него стояли скелеты с развешанными на них разноцветными нитками, обозначающими мышцы, сосуды, нервы; были бумажные вырезки, картины, муляжи, схемы и пр. Словом, было очень много всяких подсобных и изобразительных принадлежностей, служащих для лучшего пояснения и усвоения лекций. Он каждый раз и словом и мимикой старался показать слушателям, что они должны знать анатомию так же хорошо, как свои пять пальцев. И действительно, что он говорил и показывал, все было понятно, все хорошо запоминалось и усваивалось. Аудитория проф.Раубера всегда была переполнена. Его посещали не только студенты первого и второго курсов по обязанности, но и студенты других старших курсов. Я сам лично аккуратно ходил на его лекции все пять лет. Быть на его лекциях – это одно удовольствие.
По вечерам мы, медики, работали в анатомическом зале на трупах. Профессор Раубер обязательно посещал эти практические занятия, каждый день обходил всех студентов, кого хвалил («gut, gut»), а кого и корил («jehlecht»). Он очень не любил небрежности в работе, грубого препарирования, неаккуратного обращения с трупом. Труп он считал священным, смотрел на него, как на святыню, требовал спокойного плавного разреза, аккуратного, бережного обращения с тканями, чтобы, например, жир собирался в чашечки, которые стояли перед каждым студентом, чтобы на пол ничего не падало. Всем, кого замечал в неаккуратности, читал нотации, целые лекции. Стараясь показать, что с трупом надо обращаться бережно, как с живым человеком.
Невольно вспоминается четверостишие одного патологоанатома: «А когда раздвинутся все нити, и я лягу на мраморный стол, будьте бережны, не уроните мое сердце на каменный пол».
Несмотря на то, что Раубера многие не понимали, и он был очень строг, его все любили и из уважения к нему старались все сделать так, чтобы получить от него «So! Gut! Gut». Каков проф.Раубер был в жизни не известно. Студенты одно только зна-ли, что от с семи часов утра и до глубокой ночи сидел у себя в ка-бинете, в анатомикуме и занимался наукой. Как человек проф. Раубер был отзывчивый и добрый. Когда открылось в Юрьеве студенческое медицинское общество, он в него первым из профессоров записался и помогал ему большими средствами, и делал это так, чтобы это было никому не известно. Раз даже выступал в концерте с благотворительной целью, играя на скрипке.
Как экзаменатор он был очень строг и требователен, но в тоже время он и тут не упускал случая учить экзаменующихся, разъяснять им то, что они не понимали. У него не было тенденции задавать каверзные вопросы, проваливать. Он экзаменовал не в комиссии, а на пятом курсе в течение всего года, принимал так называемое fortermino, т.е. у него можно было экзаменоваться каждый день по два часа после окончания его лекции. Перед экзаменом обязательно спрашивал: «Gut studieren?». Если хорошо, то принимал. Я помню, меня он спрашивал очень долго. Подводил к скелету, дергал за веревочки, спрашивал по муляжам, по препаратам. Подробно останавливался на внутренних органах человеческого организма. Они во всех видах были разложены на отдельном столе. На вопрос: «Was ist das?» - требовал немедленного ответа. Задержку в ответе считал незнанием. Промедления не терпел. Что-то записывал в книжечку при малейшей запинке при ответе. Я раз запутался при вопросе о венах. Ну, думаю, пропал. А когда кончился экзамен, то профессор мне сказал: «Jo. Ser gut». Потом усадил, вынул свою книжечку, куда что-то записывал при запинках, и старался подробно объяснить то, что, по его мнению, экзаменующийся, в данном случае я, не понимал. После экзамена я превосходно все себе представил о венах, понял их важную роль в нашем организме, как в анатомическом отношении, так и в физиологическом. Выходя с экзамена от Раубера, я понял, что значит настоящий педагог. Он не только требует знания и понимания предмета, но и дает их. При кафедре анатомии у Раубера были два ассистента. Один немец Адольф, плохо говоривший по-русски. Его мы почти не видели. Он большей частью сидел в своем кабинетике и щипал каких-то птичек, занимаясь сравнительной анатомией. Второй, ассистент Раубера Рабинович, молодой человек, любящий похвалиться. Он говорил всем студентам, что его ожидает высокая карьера, не ныне завтра он может быть профессором и т.д. Но студентам мало был полезен.
Мы работали на трупах, специально продезинфицированных и привезенных из Петербурга. За каждый труп платили по 25 рублей. Трупы хранились в особых чанах в отдельном подвале-складе. Этими трупами заведовал сторож эстонец, простой, славный простодушный малый. На его обязанности лежало приносить трупы из склада, и обратно относить по окончании работы на них. Мы его любили. Второй сторож, Рейнвальд, немец, уже с двадцатипятилетнем стажем служения в анатомикуме. Рейнвальд говорил по-русски. Держался очень важно и недоступно. Он, главным образом, принимал участие при лекциях, приносил препараты, готовил их и т.д. Был большой обирала. С немецких корпорантов брал большие деньги за то, что препарировал за них, а они только сдавали эти препараты Рауберу. Правда, он отделывал препараты красиво. С русских студентов, желавших иметь черепа и скелеты, он тоже хорошо зарабатывал. В анатомикуме он считал себя чуть не выше профессора. С русскими студентами был груб и высокомерен.
Профессор химии Тамман, немец, читал ломанным русским языком на первом и втором курсах неорганическую и органическую химии. Читал лекции скучно и монотонно, не обращая на студентов никакого внимания. Ему как будто было все равно: пустая аудитория или в ней находятся слушатели. Его лекции приходилось посещать аккуратно, потому что он экзаменовал, руководствуясь только ими. Он студентов экзаменовал по субботам в неограниченном количестве. Каждому давалась тема или задача, которую надо было разрешить письменно. Тем, кто неправильно разрешал задачу, обыкновенно говорил: «Приходите в следующую субботу». Некоторые сдавали раз по шесть-восемь. Профессор всегда был спокоен и невозмутим.
Профессор Садовский читал физику. Для нас, семинаристов, плохо знакомых с математикой, физика была очень трудна. Но проф.Садовский ее читал удивительно просто, ясно и понятно. Его аудитория всегда была переполнена. На его лекции приходили даже студенты других факультетов и интересующиеся физикой граждане. Тем более, что в Юрьевском университете ношение формы для студентов было не обязательно и многие студенты ходили в гражданском костюме. Профессор Садовский был очень нервным и порывистым человеком. Когда он писал на доске, то так стучал мелом, что мел рассыпался на мелкие кусочки. Бывало вдруг остановится во время лекции и стоит молча, потом скажет: «Я не могу продолжать лекцию, потому что слышу посторонний звук, и он мешает мне читать». Спустя немного времени продолжал чтение лекции. Лекции читал очень образно и понятно. Его коньком был «Свет». Он часто выступал с публичными лекциями по физике в городе. К нему тогда почти невозможно было попасть, послушать его собирался чуть ли не весь город.
Профессор ботаники Кузнецов – бесцветная личность.
Профессор зоологии Северцев – большой ученый, но скучный лектор, страшно неряшливый. Всегда у него галстук был сдвинут на бок, воротничок вылезал из-под пиджака. Во время чтения лекций одну ногу ставил на стул, а руку засовывал за брюки, об-нажая подтяжки. Читал лекции с увлечением, но никого не увле-кал.
Трудно было заниматься на первом курсе после семинарии. Ходить на лекции никто не принуждал, спросов не было, как в средней школе, приходилось много запускать и с большим трудом нагонять запущенное к зачетам. Хвосты были длинные.
На втором курсе проходили гистологию, физиологию, кроме анатомии и химии. Гистологию нам читал профессор Чермак, хронически больной туберкулезом. Скучный лектор, но выдающийся эмбриолог. Он прекрасно учил, как надо владеть микроскопом, как готовить препараты, как обращаться с микротомом. Очень ясно и понятно объяснял виденное в микроскопе. На занятие по гистологии уходило очень много времени.
После мирового ученого по физиологии Александра Шмидта занял кафедру профессор Курчинский. Этот профессор – полная ничтожность во всех отношениях, совсем бездарный ученый, отвратительный лектор, никуда не годный педагог. Лекции он читал по каким-то шпаргалкам, которые, обыкновенно, украдкой вынимал из бокового кармана своего пиджака, когда садился за стол и начинал читать. Его лекции посещались по наряду группами, человек в 10-12. Обычно садились все на передние скамейки, чтобы он всех видел. На экзаменах всегда припоминал, кто его лекции посещал, а кто не посещал. Все его лекции состояли не в изложении предмета, а в восхищениях и удивлениях, как это ученые могли дойти и открыть те или другие физиологические закономерности, аппараты для изучения этих закономерностей и т.д. Как профессор, студентам он ничего не давал.
На третьем курсе мы уже ближе подходили к медицине. Мы слушали:
- патофизиологию с патологической анатомией и гистологией,
- общую хирургию,
- клиническую диагностику,
- судебную медицину.
Будучи студентом третьего курса и слушая лекции по клини-ческой диагностике, я, как и многие другие студенты этого курса, начал разыскивать и даже находить у себя разные болезни. Так я раз нашел у себя рак желудка. Ощупал выше пупка даже твердую опухоль. Давал щупать живот некоторым из своих товарищей, и они находили твердую опухоль. Это меня сильно волновало. Я потерял сон, аппетит, похудел, появилась у меня рвота. Я очень долго мучился. Потом мне ассистент клиники разъяснил, что рака у меня никакого нет, а что я и мои товарищи в брюшной полости принимали за раковую опухоль, были твердые каловые массы, скопившиеся в поперечной ободочной кишке, так как я страдал сильнейшими запорами, и у меня дня по три-четыре не было стула. Я скоро убедился, что не страдаю раком желудка, успокоился, стал хорошо есть и прекрасно спать. Ракофобия прекратилась. Второй раз на том же курсе, работая практикантом в Козловской Земской больнице, я вообразил, что заболеваю чахоткой. Анамнез у меня чахоточный. Дед и бабка по материнской линии умерли от чахотки, средний брат страдал горловым кровотечением, старшие две сестры умерли от чахотки. Стало быть, и у меня развивается чахотка: я кашляю, ночью потею, не сплю, думаю все время о чахотке, а когда прихожу в больницу, то меня главный врач больницы как-то многозначительно осматривает (так мне тогда казалось) и частенько спрашивает: «Что-то вы, Виктор Яковлевич, так худеете?». И этим особенно внедряет в меня большую уверенность, что я действительно болею именно чахоткой. Долго-долго я мучился, воображая себя чахоточным. Потом уже, сам не помня как, но избавился от мнимой чахотки.
Больше я никогда мнительностью не страдал. Но дань этой мнительности на третьем курсе я отдал.
Патофизиологию и патологическую анатомию в здании пато-логического института нам читал профессор Афанасьев. О нем у меня осталось самое хорошее воспоминание. Он был не только большим ученым, но и прекрасным педагогом и красноречивым лектором. Великолепно объяснял и излагал свой предмет. Очень хорошо рисовал. К студентам был всегда требователен и на экзаменах строг. Он артистически вскрывал трупы. Я занимался в его лаборатории по патогистологии под руководством его ассистента Широкогорова, очень одаренного и большого труженика. На лек-циях у профессора Афанасьева аудитория была всегда переполнена.
Общую хирургию и оперативную хирургию в том институте преподавал профессор Дружинин. Человек он совершенно боль-ной, страдал спинной сухоткой. На лекции его возили на специальной каталке-кресле. Он, сидя на ней, читал лекции. Читал не плохо, но оперативную технику на трупе показывать не мог. Его сменил потом профессор Ростовцев из Обуховской больницы. Профессор Ростовцев был научно хорошо подкован и теоретически и практически. Он тогда уже был известен своей монографией «О перитифлите». Студентам профессор очень много дал в смысле хирургических познаний. Он следил за способными студентами, всячески старался продвигать их дальше. Помогал им устраиваться по окончании университета в больших больницах Санкт-Петербурга, в обществах Красного креста и в клиниках. По его инициативе и при его большом участии в Юрьеве были организованы первые Женские медицинские курсы, названные его именем.
Клиническую диагностику читал профессор Савельев. Он вел и студенческую поликлинику. В Юрьеве студенты пятого курса участвовали в подаче поликлинической помощи больным на дому. Каждому студенту давалось по три больных в семестр. Этих боль-ных он должен был обследовать на дому и вести вплоть до их выздоровления. Такие больные были пыткой для студента. Больные - преимущественно эстонцы, с ними трудно было объясняться через переводчиков. Да и у самих больных отмечалось полное недоверие к молодому врачу. От этой поликлиники я лично полезного ничего не получил. Моей первой больной была девочка со скарлатиной.
Руководитель поликлиникой профессор Савельев был плохим профессором. Лекции он читал скучно и нудно, слушателей заин-тересовать не умел. К тому же его лекционные часы всегда бывали вскоре после обеда. Сидеть было крайне тяжело. Трудно было бороться со сном. Читал два часа подряд монотонным голосом.
«Не диво, что клонил всех слушателей сон,
на лекциях его, но то одно,
Что сам не заснул от собственного чтения,
Гораздо большего достойно удивления»
На четвертом курсе мы посещали уже клиники и слушали лекции профессоров, читавших там. По терапии внутренних болезней нам читали профессора Дегио и Яроцкий.
Профессор Дегио оставил после себя неизгладимое впечатление. Он – эстонец, не правильно владел русской речью. Напри-мер, «опухоль имела вид толстого колбаса», говорил он про «инва-гинат при внедрении кишок». Однако, это не мешало ему быть эрудированным профессором, хорошо разбирать больных и великолепно вести терапевтическую клинику. Был очень требователен и внимателен к студентам. В его клинике много было ординаторов и субординаторов из русских. Все студенты очень охотно посещали его клинику. Он всегда проводил мысль, что основа всей медицины есть терапия, без знания терапии нельзя заниматься успешно другими специальностями медицины. И он был глубоко прав. Помню, когда я у проф.Дегио сдавал государственный экзамен по факультетской клинике на больном с гастритом, то он меня очень много спрашивал о том, как диагностируются болезни желудка лабораторно, как надо читать гемограмму крови и еще что-то о крови. Я ему все хорошо ответил. «А это что такое?» - спросил он меня, показывая толстую резиновую трубку, которую он держал в своей руке. – «Это желудочный зонд.» - «А для чего он существует?» . Я ему все подробно ответил. «Ну давайте ваша зачетная книжка!». Когда же он увидел, что в ней стоит больше двух-третей «отлично», то улыбнулся и сказал: «Э! Да у вас дело пахнет кумлудеэ», - т.е. окончанием курса с отличием. Потом расписался в книжке, поставив «отлично» и на прощание тепло пожал руку.
В Юрьеве не было специальных кафедр педиатрических и инфекционных болезней. Профессор Дегио в своих лекциях кратко знакомил нас с детскими и общеинфекционными заболеваниями. Часто в его клинике лежали дети, требовавшие терапевтического лечения. Там же помещались больные с брюшным тифом. Правда, они лежали в отдельной палате. Но все же! Это явление нам тогда казалось вполне обычным, нормальным и законным. Госпитальную клинику вел проф.Яроцкий. Профессор известный своей ученостью и много работавший экспериментально. У него было много трудов по язвенной болезни желудка. Практически он давал мало. Он плохо проводил дифференциальную диагностику. Во время лекции как-то ломался. Студенты его недолюбливали и ставили далеко ниже проф.Дегио. Через 30 лет своего врачевания я изменил свое мнение о проф.Яроцком, какое у меня о нем сложилось в студенчестве. Я тогда мало понимал его, а еще меньше знал о его научных достижениях по терапевтической медицине, и какую роль они играли и играют в ней до сих пор.
Акушерскую и гинекологическую клиники возглавлял проф.Михнов, бывший старший ассистент профессора Феноменова из Санкт-Петербурга. Он был старичок, и его звали «дедушка Михнов». Ученый с большой эрудицией и очень хороший лектор. Предмет излагал ясно и просто. Как хирург большой техникой не владел. Он ею и не мог владеть. Он был крупный, полный мужчина. Его руки настолько были велики, что не помещались в обыкновенном разрезе для чревосечения. Чтобы удалить простую кисту, надо было разрезать чуть ли не от лобка до мечевидного отростка. При акушерских влагалищных операциях его руки были непригодны вообще из-за несоответствия размеров. Во время операций очень потел. Две сестры по очереди вытирали пот с его лба, чтобы он не попал в операционную рану. За все время пребывания в университете я видел его оперирующим один раз. Он удалял кисту яичника у женщины под гипнозом. Гипнотизировал студент пятого курса. Фамилии студента не помню, но помню, что он поляк, жгучий брюнет, с черными пронизывающими глазами. Под его гипнозом больная быстро заснула и крепко спала, как при естественном сне. Операция длилась около часа. Тишина соблюдалась гробовая. Проснулась больная после операции быстро. Никаких послеоперационных осложнений не наблюдалось. О ней потом долго говорили в студенческих кругах и даже в городе.
До профессора Михнова клинику возглавлял проф.Губарев, бывший ассистент В.Ф.Снегирева и потом занявший одну из мос-ковских гинекологических клиник. В акушерской клинике студенты пятого курса дежурили по очереди во время родов. Мне пришлось дежурить два дня при так называемых сухих родах, закончившихся щипцами. Я с непривычки измучился за роженицу так, как будто бы сам переживал то же, что и она.
Хирургическими клиниками заведовали профессора Кох и Цеге-фон-Мантейфель. Профессор Кох читал по-немецки. Как хирург владел техникой врача среднего калибра. У него хорошо оперировали ассистенты Михневич и Курбехт – поляки. Кох всегда сам собой довольный, веселый, оживленный, болтливый и хвастливый. Лично редко оперировал, чаще оперировали упомянутые ассистенты. Особой чистоты и порядка в клинике не было. Профессор Кох не блистал своей ученостью. Мы у него мало чему научились. Профессор Цего-фон-Мантейфель, немец, корпорант. Он солидный, высокий, красивый мужчина. По-русски говорил хуже, чем проф.Дегио. Лекции читал на исковерканном русском языке. Порой трудно было его слушать. Приступая к изложению какого-либо более или менее трудного вопроса на лекциях, проф.Цего часто говорил: «Я не могу нехорошими (в смысле трудности) русскими словами сказать хорошо, что нужно сказать. Он никогда не гнался за шумной новинкой и, если что говорил, то говоря, подводил итоги глубоко продуманных и проверенных мыслей клинициста.
В госпитальной клинике было сорок коек, а в факультетской шестьдесят. Клиники функционировали круглый год. Подбор ма-териала был аналогичный материалу наших областных больниц. Прибалтийский край не знал участковой сети больничных учреж-дений, и в город стягивался со всей округи весь хирургический материал. Это имело большое значение для подготовки студентов к будущей их врачебной деятельности. Каждый из учеников его, выходивший на самостоятельную работу, отходил от него, пере-живая грусть расставания с искренним другом. Студенчество, уходя из университета, всегда уносило теплоты чувство к своему на вид суровому учителю. Профессор Цеге-фон-Мантейфель всегда чутко относился к заброшенности русского студенчества на русифицированной окраине. Он понимал это положение и своим участием на собрании русских студентов, на концертах, на сту-денческих вечеринках как бы хотел сгладить острые моменты в положении русских студентов. Он был как то морально талантлив, что гармонизировало с его общей талантливостью. Он был художник, музыкант, спортсмен, находя во всем этом источник жизненной радости, и это помогало ему быть воплощением истины в избранной им профессии.
Nur tin gutter Mensсh Kann ein gutter Arztsein. - Только хоро-ший человек может быть хорошим врачом.
Одаренный от природы высоким ростом могучим и пропорциональным сложением, своими большими выразительными гла-зами на смуглом широком лице Цеге производил впечатление ан-тичного римлянина и глубоко импонировал не только больным. Цеге жил в своей вилле, расположенной в парке, где в день 25-летия его врачебной деятельности студенты устроили ему факельное шествие.
Профессор Цеге-фон-Мантейфель владел хирургической тех-никой в совершенстве. Оперировал блестяще, быстро и красиво. Он создал несколько своих операций. Часто оперировал в стерильных, нитяных перчатках. Его клиника была образцовой по чистоте и дисциплине. Ординаторы и ассистенты в клинике были только немцы корпоранты. Из русских в его клинике за все ее существование был единственным ординатором профессор Бурденко.
На пятом курсе мы слушали по судебной медицине профессора Игнатовского, по глазным болезням профессора Евецкого и по психиатрии профессора Чижа.
Профессор Игнатовский, читавший судебную медицину, был хорошим лектором, не плохим педагогом, но в то же время он был человеком настроения. От его настроения зависел провал студента на экзаменах. Студенты, бывало, прежде чем идти на экзамены, справлялись у его сторожа Павлюка о настроении профессора. Если профессор был в хорошем настроении, Павлюк советовал идти экзаменоваться, если в плохом, то Павлюк делал отрицательные знаки рукой. Настроение профессора зависело от многих причин. Хорошая погода – хорошее настроение, плохая погода - плохое настроение. В плохую погоду не сдавали у него зачетов и не экзаменовались. Раз был такой случай. На экзамене, в хорошую погоду, во время ответа экзаменующегося профессор подошел к окну и глядя в него, рукой играл пустым пузырьком: то палец введет в горлышко, то вынет. Нечаянно засунул палец, а вынуть не смог. Дергал, дергал, а палец из пузырька не вынимался. Профессор вышел из равновесия, рассердился, его настроение изменилось, начались провалы. Пока не вынул пальца из горлышка, до тех пор всех проваливал. Как только палец освободился, улучшилось настроение, улучшились и успехи экзаменующихся.
При изложении своего предмета он больше всего требовал знания врачебного устава и именно тех статей, где говорится о главной роли врача при судебно-медицинском вскрытии.
Профессор Евецкий был руководителем глазной клиники. Седой, бравый, бодрый, небольшого роста старик. Говорил отрывисто легким баском. Его звали «барином» за выправку, за осанку и за манеру держать себя. Хороший лектор, прекрасный практик и великолепный глазник–хирург. Он в одно время был ректором университета, после Буриловича, при котором я поступил в уни-верситет. Евецкого сменил Пассек, при котором я выбыл из уни-верситета. Евецкий был очень строг, требователен, серьезен. Он никогда не улыбался. Были профессора совсем бесцветные во всех отношениях: по гигиене - Шепилевский, по фармакология – Лавров, по фармации и фармакогнозии - Кондаков. Они отличались бездарностью и большой заносчивостью. Они считали, что их дисциплины самые важные в медицине, и студенты им должны оказывать больше всего внимания. Они были более требовательны к экзаменующимся и чаще всего проваливали последних.
Особенно надо отметить профессора Чижа, ведущего клиники Психиатрии и Неврологии. Чиж был незаурядный профессор-ученый. Он был известен за границей, «большой друг и приятель», как он всегда говорил, заграничных психиатров Шарко и Ломброзо. Чиж был большой оригинал. Он – среднего роста, с черными бородой и усами, в черных больших очках. Гулял всегда с женой под руку и болонкой на цепочке. Одет он был в разлетайку и с цилиндром на голове. На ходу всегда говорил так громко, что квартала за два можно было узнать, что где-то идет Чиж.
В клинику он ездил на паре собственных лошадей, запряжен-ных в польскую упряжку с бубенцами и махрами. У него был свой прекрасный дом по Техельферской улице, обращавший на себя внимание стеклянным кабинетом профессора. Иногда Чиж на прогулку выезжал один верхом на лошади в специальном костюме для верховой езды, но в цилиндре. Верхом громко разговаривал с лошадью.
Клиника Чижа была, как картинка: прекрасно оборудована, зеркала, ковры, музыкальные инструменты, рояль, пианино, кар-тины, гравюры, художественные гардины, скульптурные фигурки, цветы. Он говорил, что на психического больного внешняя обстановка действует благоприятно. Буйных больных у него не помещали в отдельные изоляционные палаты, их не связывали. Он их умел приучать лежать спокойно на койке. Больные шумели, кричали, но лежали. Это была его система. Насилия он не терпел, насилие считал вредным. Бывали случаи, когда во время обхода больные ударяли Чижа. Он к таким явлениям относился очень спокойно и равнодушно. К больному, который ударял его, он оборачивался без раздражения и спрашивал: «Что это с вами случилось, что вы в таком игривом настроении. Получили радостное письмо? Или вы, быть может, приятный сон видели? Я давно не видел вас в таком игривом настроении. Ну, не хотите ли закурить?» При этом Чиж предлагает больному папиросу. Больной, взяв папиросу, с благодарностью отходит от него, как будто бы ничего и не случилось. У проф.Чижа была большая выдержка. Среди больных он пользовался большим уважением и любовью. Он никогда не повышал голоса на них и никогда не говорил с ними раздраженно. Он всегда был ровен, приветлив и тактичен. Не-смотря на свои странности, профессор Чиж среди студентов пользовался большим авторитетом и уважением. Он был популярен вообще.
Чиж великолепно разбирал больных. Особенно увлекательно читал лекции. Никто так не читал, как он. Его манера чтения была особенная. То он повышал голос, то снижал, делал паузы, то говорил громко, то тихим голосом. В своих лекциях он многое давал студентам, главное – образцы логического мышления. Его аудитория всегда была переполнена слушателями, даже и не студентами. Его популярные лекции по психиатрии, особенно по половой патопсихиатрии, которые он обычно читал по пятницам для широкой публики в период времени от Рождества и до масленицы были любимыми лекциями. Попасть на эти лекции было также трудно, как на лекции Садовского.
Как человек, Чиж был добрый и отзывчивый. Он всегда помогал материально бедным студентам. Читал бесплатно лекции в пользу бедных студентов. Мы, тамбовчане, как-то на Рождественских каникулах пригласили его в Тамбов для прочтения двух лекций в пользу бедных студентов-тамбовцев Юрьевского университета. Чиж охотно, совершенно бесплатно прочел две лекции, не взяв даже за проезд. Таким отзывчивым к студентам был и оперный певец Собинов, который всегда бесплатно давал концерты в пользу бедных студентов. У Чижа имелись крупные печатные труды: «Психиатрия» и «Методология диагноза». Чиж – крупная научная величина. Он не только высоко эрудированный ученый, но и широко образованный профессор.
СТУДЕНЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ
Все студенчество Юрьевского университета резко разделялось на немецких студентов и на не немецких. Последние тоже разделялись по национальности. Русские делились по землячествам. Немецкие студенты жили обособленно. Они делились по корпорациям. Так, были Рижская корпорация, Ливония, Эстония и др. Корпоранты одной корпорации отличались от корпорантов другой корпорации особыми цветными шапочками и ленточками. Последние давались за особые заслуги и носились с большой гордостью через плечо поверх жилета. Официально цветные шапочки носить воспрещалось, но они покрывали их чехлами из черной материи и незаметно где-нибудь поднимали кусочек чехла, чтобы можно было видеть, к какой корпорации принадлежит студент. Принадлежность к той или иной корпорации сохранялась на всю жизнь от момента вступления в корпорацию. Корпоранты любили драться на рапирах. Особо заслуженным считался тот корпорант, который чаще всего дуэлировал и имел больше ранений.
Так, у профессора Коха был ординатор Рихтер, бездарный как ученый и как врач, но он пользовался большим почетом и уважением и был очень популярен тем, что на рапирах дуэлировал много десятков раз и имел на лице множественные рубцы от рапирных ранений, благодаря чему его лицо было очень уродливым и обезображенным.
Все немецкие студенты держали себя очень гордо и надменно по отношению к другим студентам. К русским и евреям они отно-сились с некоторым презрением. На лекции они почти не ходили. Для анатомикума препарировал за них Рейнвальд, конечно, за большую плату. Они же являлись на лекции только тогда, когда начинались студенческие беспорядки, когда лекции по постанов-лению студенческих собраний не должны были посещаться. Тогда, чтобы сорвать забастовки, показывались корпоранты и заполняли пустующие аудитории. Они - большие консерваторы, все хорошо материально обеспеченные, жили в хороших квартирах, занимались дома.
Еще один момент, когда можно было видеть студентов-корпорантов – это, когда они веселились. Обычно на улицах появлялись вереницы причудливых повозок, запряженных в польскую упряжку парами, по шесть лошадей в одну повозку. На каждой повозке восседало по 10-12 человек в кружок стола, который стоял посередине повозки. На столе – бочка пива и большие мюнхенские кружки. Такая процессия веселящейся корпорантской молодежи ездила по городу с пением немецких песен, иногда выезжала за город. Порой немецких буршей небольшими группами можно было видеть прогуливающимися по Рыцарской, главной улице Юрьева. Каждый бурш обязательно имел бриллиантовый перстень на пальце, бриллиантовую булавку в галстуке, палку с крючком на руке или в руке и собаку. Часто они группами стояли на углу Рыцарской улицы и большого рынка – место, где бывает больше всего Юрьевской интеллигенции, и насмешливо обозревали гуляющих.
Говорили, что они приглашали поступать в их корпорации и русских студентов, владеющих немецким языком, но будто рус-ские, поступившие туда, недолго оставались там. Они не могли пройти того искуса, который должны были выполнить для того, чтобы быть принятыми в корпорацию. Испытания были страшно глупые. Например, одному из принимаемых в корпорацию было дано задание - ночью влезть на памятник Барклай-де-Толю и на его голове лысой произвести акт дефекации. Были и другие зада-ния подобно этому. Выполнивший задание, утверждался членом корпорации, а если он не выполнил, ему давалось второе и так до трех раз. Не выполнивший задание и в третий раз в корпорацию не принимался. Принятый же в течении первого года получал другие, новые задания, но все они были вроде упомянутых. Новички-первогодники назывались «фуксами». Если они в году были исполнительными, то становились настоящими корпорантами.
Русские студенты делились на землячества. Их всех объединял Союз Союзов. В землячестве часто собирались читать газеты, книги, прокламации, обсуждали политические события или какие-нибудь важные университетские происшествия. Принимали постановления об участии в забастовках. Обсуждали вопросы частного характера, как об устройстве концертов, лекций в пользу бедняков землячества. Иногда просто устраивали вечеринки с самодеятельностью.
В Юрьеве существовал довольно странный обычай. Осенью в день Екатерины, 24-го ноября, ходили группами по домам ряже-ные в масках с пением, с музыкой и с плясками. Чаще всего ряженые посещали студенческие квартиры. Кто были ряженые, не знали, но догадывались. Потом гораздо позже догадки оправдались. В ряжении участвовали offertrin (прислуга), некоторые сту-денты и даже лица из интеллигентных семейств.
Русские студенты были лишены возможности иметь семейные знакомства и бывать в семейном обществе, хотя потребность в этом, конечно, ощущалась.
Некоторые отдельные студенты, чаще белоподкладочники, заводили семейные знакомства, посещая русское общество «Родник» - это род клуба, где русские профессора, юристы, судейские, учителя, военные собирались со своими семьями и там приятно проводили время: молодежь танцевала, музицировала, пела, а солидные люди проводили время за винтом или за преферансом. Вот туда проникали некоторые из студентов, желающих и жаждущих светского общества. Там заводили знакомства с семейными людьми и бывали у них. На таких студентов смотрели с некоторой завистью.
Не желая бывать в клубах и вести светскую жизнь, многие студенты ютились около женатых товарищей. Один из моих това-рищей, Осиповский, был женат. Некоторые из его земляков из Симбирска и я, по счастливой случайности тамбовец, бывали в семье Осиповского. Пивали мы чай за семейным столом, вели на-учные беседы и вообще проводили приятно время.
Когда я был на втором курсе, у меня был товарищ украинец, по фамилии Кулик. Он был холостой и жил недалеко от меня. Ку-лик обладал не сильным, но очень приятным лирическим тенор-ком. Во время полукурсовых утомительных экзаменов он частень-ко заходил ко мне с гитарой, преимущественно в сумерках, и прекрасно пел украинские песни под аккомпанемент гитары. Бывало, слушаешь и не наслушаешься. Пел он с душой. Особенно мне нравилась песня «Дывлюсь я на нибо, так думку взгадаю». При этой песне на глазах невольно выступали слезы. Так хорошо он исполнял эту песню. С большим чувством пел ее.
На четвертом курсе Кулик женился и жил уже полной семьей. Его жена, сестра и брат жены, тоже украинцы, и он сам очень хорошо пели украинские песни. Я не часто, но любил ходить к ним в свободные дни и всегда получал большое удовольствие от их пения, чем они щедро угощали.
Эти семейные кружки отвлекали нас от сторонних развлече-ний, как хождению по пивным, биллиардным и прочим увесели-тельным учреждениям, которых в Юрьеве было особенно много.
На первом курсе я, между прочим, ходил учиться танцам. В Тамбове, у Августа, хотя я и научился танцам, но их оказалось не достаточно, чтобы выступать на студенческих вечерах. Танцы, которым нас обучил Август, были устаревшими. Явилась потребность в изучении модных, новейших танцев. В Юрьеве танцмейстером был Гиоб, немец, мужчина средних лет, очень стройный. Одевался он прекрасно, ходил во фраке. По-русски говорил плохо. Цена за выучку новых танцев была у него дороже в четверо, чем у Августа, т.е. не 8 рублей, а 35 рублей. Во время уроков у него играла на рояле специальная таперша, немка. Зал для танцев был довольно обширный с отдельной комнатой для буфета, где продавались фруктовые воды, фрукты, печенье и конфеты. Наш танцмейстер не только учил нас, как танцевать, но и знакомил нас подробно с балетной деонтологией, т.е. с умением вести себя во время танцев на вечерах в обществе дам: как подойти к даме, как держаться с ней, как пригласить ее к танцам, как взять ее, как посадить ее после танцев. Как обращаться с носовым платком, где держать его в кармане и пр. Словом он знакомил нас со всеми правилами светского приличия, которые будто бы надо знать каждому молодому человеку, дабы показать себя в обществе приятным и воспитанным. Два раза в неделю бывали практические занятия, т.е. танцевали с дамами. Последними были или его же ученицы, которые учились теперь, или обученные раньше, но хорошо танцевавшие. Все они немки и эстонки. Большинство по-русски говорило очень плохо, а меньшинство совсем не говорило.
Можно себе представить танцующих, где кавалеры и дамы не понимали друг друга. Разговоры велись больше мимикой, жести-куляцией, а чувства выражались нажимом и ослаблением руки при встрече и во время танцев, когда рука обхватывала талию дамы. Моей партнершей была немка, барышня не высокого сословия, но не совсем и пролетарка. Я ее нередко провожал до дома после танцевальных уроков, а иногда вообще гулял с ней. Я преследовал цель попрактиковаться в разговорной немецкой речи, но она, вероятно, думала о нечто другом. Когда я уезжал на каникулы, она мне присылала письма на немецком языке, а в одно прекрасное время прислала в письме свою фотографию, где была снята со своим братом. При этом в письме оговорилась: «Если вам мой брат не нравится и мешает, то вы его можете отрезать». Я, конечно, брата не отрезал и на письмо не ответил. По приезде в Юрьев я больше танцевальных уроков не брал, так как считал себя в этом отношении достаточно квалифицированным для выступления на вечерах. Со своей партнершей больше никогда не встречался.
КАНИКУЛЫ
Обычно официальные занятия в университете происходили по четыре месяца два раза в год в весенний и осенний семестры. Были зимние одномесячные каникулы (с 20.12 по 21.01) и летние трехмесячные (с 1.06 по 1.09). Зимние каникулы уходили на отдых и на устройство концертов, лекций, балов в пользу землячества.
По дороге из Юрьева домой на зимние каникулы я обязательно на один денек останавливался или в Петербурге или в Москве. Если я из Юрьева ехал через Петербург, то задерживался в Петербурге, не останавливаясь в Москве. Если же ехал домой, минуя Петербург, через Валх, Псков, Старую Руссу, Валдай, Бологое и Москву, то на денек останавливался в Москве.
В Петербурге я останавливался у двоюродного брата – Коли Благовещенского, преподавателя в одном из женских институтов благородных девиц. У него жил другой мой брат Петя, с которым мы вместе учились в семинарии. Он только был ни год старше ме-ня по семинарии. По окончании последней Петя поступил в Академию Художеств на архитектурное отделение. Петя был холост, Коля женат, между прочим, на воспитаннице какого-то института Ее Величества. Женщина она со светскими манерами, фасонистая. Вставала в 12 часов дня, кофе пила в постели. Мне она не нравилась, но я останавливался из-за Пети. С ним мы вечерами блуждали по городу. Бывали в Народном доме, который мне очень понравился. Днем он водил меня по музеям. Петя очень тяготился жизнью у брата из-за его жены. Как-то в один из своих приездов я случайно попал на небольшой званый вечерок в их доме. Публика была манерная, высказанная. Помню, Коля отозвал меня в отдельную комнату и предупредил, чтобы я поменьше говорил и побольше молчал, так как у них «собрание важных лиц». Я, конечно, сдержал слово, и за столом не только не говорил, но и ничего не ел, боясь раскрыть рот даже для еды. После этого я уже к ним больше не заезжал, а останавливался в другом месте.
У жены моего брата Александра в Петербурге жил родной брат, квартировавший на углу Знаменской улицы и Озерного переулка. Чем он занимался, не знаю. Слухи ходили, будто он сутенерствовал. Правда или нет, сказать не могу. Ночью, правда, он дома не ночевал. Между прочим, он имел прекрасную, ласковую жену, Марию Ильиничну. У них были две славные, веселые дочурки. С ними я коротал все время, когда заезжал к ним. Барышни были очень развитые, приветливые и необыкновенно жизнерадостные. С ними приятно было посидеть и поболтать. Ко мне они все относились по-родственному. Одна из барышень была очень мила. Ее звали Сонюркой. Она даже подарила мне свою фотокарточку с надписью. Я, как кавалеристый студент, всегда приходил к ним с двумя коробками шоколадных конфет. Одну преподносил матери, а другую – двум барышням. Но так как я деньгами-то был не богат, то коробки, ясно, выбирал небольшие и подешевле, стараясь больше обращать внимание на то, чтобы картинки на них были красивые. По окончании университета я совершенно потерял их из виду и о судьбе их ничего не знаю.
В Москве я, обычно, останавливался в дешевеньком номеришке вблизи Казанского вокзала, и со знакомой курсисткой Высших Бестужевских курсов Раей Боголюбской посещал театры. Так я с ней был в Художественном театре. Он тогда помещался в Каретном ряду. Там было много других курсисток. Все они тогда были одеты неряшливо. В простеньких платьицах, в помятых ситцевых кофтенках, неряшливо застегнутых, и в ботиночках со стоптанными задниками. Вместе с Раей мы были в Большом и Малом театрах. Билеты доставала Рая заранее, зная о времени моего проезда через Москву. С Раей я был еще знаком по Тамбовскому Епархиальному училищу. Она мне нравилась, была развитая и веселая девица. Она вышла замуж, когда я был на третьем курсе. На первый же год своего замужества она, будучи курсисткой второго курса, умерла от сепсиса, разыгравшегося или после родов или после неудачного аборта. Точно не знаю.
Иногда я заходил к Анне Тимофеевне Игнатьевой. С ней тоже осматривал достопримечательности Москвы. В первый раз через нее достал билет в Большой театр на оперу «Анджелло» с Шаляпиным. В чем там было дело, не помню. Сидел я на галерке. С ней посетил «Третьяковку».
Что касается летних каникул, то я их старался использовать для практических занятий. На 1-2 курсах я посещал соседнюю Успенскую больницу, отстоящую в семи верстах от моего родного Ендовища. Там работали квалифицированные, со стажем земские врачи (Малов, Бассанин). У них я знакомился с общим ведением больничного дела, присутствовал на их амбулаторных приемах, прививал оспу и даже выполнял некоторые мелкие лечебные процедуры: ставил клизмы, делал инъекции, накладывал компрессы, ставил банки и т.д.
Летние месяцы на старших курсах я специально работал в Тамбовской Губернской больнице по терапии и хирургии у известных тогда специалистов – терапевта Сперанского и хирурга Богородицкого.
ПОСЛЕДНИЙ ГОД
В 1905 году я закончил сдачу зачетов за десять семестров. Осенью предстояли выпускные экзамены – государственные экзамены. Но тут как раз разразились студенческие волнения, охватившие тогда все высшие учебные заведения. На студенческом общем собрании было постановлено прекратить учебные занятия, а, стало быть, и сдачу государственных экзаменов. Как сейчас помню, собрание состоялось на улице перед парадным входом в университетское здание. Столик был поставлен в двери парадной, где колоннады. Собрание было многочисленнейшее. Председательствовал, по единогласному избранию, любимец студентов товарищ Самбикин. Он своим приятным баритональным громким голосом начал речь так: «Товарищи! Полтораста лет тому назад Ньютон открыл планету …».
Волна забастовок охватила университет. В последнем проис-ходили с утра до ночи сходки, обструкции. По городу – демонстрации, митинги. Прогрессивно настроенное студенчество решило принять участие в проведении всеобщей железнодорожной забастовки. Мы ходили подпиливать телефонные и телеграфные столбы, чтоб нарушить связь Юрьева с Петербургом. Всеобщее волнение охватило тогда все слои общества. Даже немецкие корпоранты после некоторых попыток появиться в университете и возобновить занятия должны были скрыться по своим корпорациям и больше не показываться в университете в качестве слушателей. Учебная жизнь замерла. Пришлось уехать дамой.
Только в 1906 году, когда вновь возобновились занятия, я вернулся в Юрьев, чтобы держать государственные экзамены. Их было по двадцати предметам за все пять курсов, кроме анатомии, которая мной была сдана на третьем курсе. Не держали еще по химии, физике, ботанике, зоологии и минералогии. Государственные экзамены состоялись в феврале, марте и апреле. Когда я приехал держать Государственные экзамены, то последние, как оказалось, начались уже месяцем раньше. Все зачинщики забастовки первыми приступили к сдаче экзаменов. Я поселился в одной из комнат студенческого общежития, которое тогда пустовало. Оно находилось близко от всех университетских учреждений и клиник. Со мной там же в отдельных комнатах поселились два моих приятеля, однокурсники Степан Лебедев и Медведь Яков Иванович.
На фотокарточке два милых, без всяких фокусов простых
На вид довольных и счастливых,
вновь испеченных молодых.
С времен студенческих приятель
с супругой, Лебедев Степан.
Со мной в соседстве обыватель,
когда еще крутил роман.
Молчком приятель мой женился,
оставив комнату свою.
В гостинице он поселился и там завел
свою семью.
Экзамены шли выпускные,
когда их брак был совершен.
Не унывали молодые – для них все было нипочем.
Приятеля все звали Степкой,
конечно, близок кто с ним был.
Своей фигурою неловкой
на Дон Кихота походил.
Товарищ был оригинальный:
любил кутнуть за счет других,
А аппетит был колоссальный,
всегда он ел за семерых.
С рожденья Степка заикался.
Большой добряк, не ведал зла,
Всегда довольный, улыбался,
была бы только лишь еда.
Любил болтать, но слушать тошно,
свистел, краснел он, как морковь,
Потом вдруг скажет, что возможно,
и процедура та же вновь.
В дальнейшем мной он был потерян,
но слух дошел со стороны:
Он будто немцами расстрелян во время нынешней войны.
Другой мой товарищ, Медведь Яков Иванович. Он бывший учитель народной школы, года на четыре старше меня и Степки. Человек он солидный, выдержанный, тактичный и серьезный. По национальности белорус. По окончании университета был врачом где-то в Белоруссии. Во время Великой Отечественной войны был эвакуирован в Казань. Проезжая через Мичуринск он на несколько часов заехал ко мне со всем своим семейством. У него помимо жены, славной, простой, приветливой женщины, было пять девочек. Их мы прозвали медвежатами. В 1951 году он в Казани потерял двух девочек, из которых одна умерла от злокачественной опухоли, а другая, кандидат медицинских наук, была убита бандитами в Казани. Об этом я узнал из его письма, которое он мне в 1951 году прислал из Москвы, и в котором просил выслать ему справку, что он окончил со мной в 1906 году Юрьевский Университет. Врачебный диплом он в суматохе где-то потерял, а без него «собес» не выдавал ему пенсию по старости. В Москве он работал врачом-терапевтом в 667-й поликлинике. Жив ли теперь, не знаю, так как на посланное ему письмо с просьбой выслать свою фотографическую карточку, ответа не получил.
Мы хотя жили в одном здании, даже в одном коридоре, но виделись только в столовой, куда ходили обедать. Все остальное время не видели друг друга, а запершись каждый в своей комнате, зубрили записки, учебники и усердно готовились к экзаменам. Тишина в общежитии была исключительная, иногда только доносились звуки цитры, на которой коридорный служитель временами наигрывал одну и ту же мелодию какой-то эстонской песни. (Служитель был эстонец.) Так мы мучились больше двух месяцев, не видя отдыха и сна.
Помню, когда мы сдали последний экзамен, то на радостях зашли в пивную и, не выпив и одной бутылки пива втроем, страшно опьянели: еле-еле добрались до общежития. Дома, не помня как, я попал в свою комнату, бухнулся на пол и крепчай-шим сном проспал целый день на голом полу без подушки. Так я был переутомлен экзаменами.
Экзамены мы сдавали у каждого профессора по кабинетам. Очень строго экзаменовали Раубер, Афанасьев и Чиж.
Между прочим, на экзаменах сначала шли более слабо подго-товленные студенты, а потом уже студенты, знающие свой пред-мет.
Был экзамен по Оперативной хирургии. Экзаменовал проф.Ростовцев, вновь назначенный профессор на кафедру Об-щей хирургии и топографической анатомии. Он нашему старосте как-то выразился, что к экзаменующимся будет снисхождение. Его слова ленивцы поняли так, что к экзамену можно совсем не готовиться, так как он будто обещал не проваливать никого. Получился скандал. Первым пошел экзаменоваться известный своею ленью Виленкин. Он пошел, как говорится, «на арапа» - ничего не знал, ну и, конечно, с треском провалился. Когда же вышел из кабинета, то наговорил про профессора Ростовцева ужасы: «Он очень строг, спрашивает, чего нет в программе, чего нам не читали, и чего даже в учебниках нет, придирается, нарочно старается провалить, и задает каверзные вопросы. Обещался не срезать, а меня же первым и срезал».
Своими рассказами и небылицами он возбудил всю публику. Громадным большинством взволнованных студентов было поста-новлено, к Ростовцеву на экзамен не идти, тем более что он нам не читал курса Общей хирургии и Оперативной хирургии. Постановлено, просить о назначении другого экзаменатора. Экзамен был сорван. Профессор Ростовцев ни за что, ни про что, был напрасно оговорен и оскорблен. Он справедливо обиделся на наш курс и отказался вообще экзаменовать. В конце концов, через два месяца после усиленных, долгих упрашиваний, после сердечного, искреннего извинения, после сознания и раскаяния в своих грубых и нетактичных поступках перед профессором Ростовцевым, все же удалось упросить последнего проэкзаменовать нас. Профессор проэкзаменовал нас, но уже без всякого снисхождения.
Когда я сдал экзамены и должен был получить врачебный ди-плом, то мне в деканате объявили, что такого диплома выдать не могут, так как у меня нет отметки по минералогии с кристаллографией, которую я должен был сдать еще на первом курсе. Стало быть или я должен вторично сдавать экзамен по этой дисциплине или получить отметку от того профессора, которому тогда сдавал экзамен по минералогии. Профессором в то время был Левинсон-Лессинг, и ему я минералогию сдавал. Но он, как нарочно, год тому назад перевелся в Петербург, в Политехнический институт на такую же кафедру. На мое счастье семья его в Петербург не переехала еще, и пока жила в Юрьеве. Я отправился к жене профессора, изложил ей свое дело и просил ее, чтобы она об этом написала мужу. Она любезно исполнила мою просьбу. Через неделю я от Левинсона-Лессинга уже имел справку с отметкой по минералогии с кристаллографией.
После этого я скоро получил диплом врача.
В 1905 году в период от закрытия Университета и прекращения занятий и до его открытия и восстановления учебы, то есть до начала государственных экзаменов в феврале 1906 года я работал в Козловском Земстве и исполнял обязанности врача в селе Песчаном, заведывая больницей и 5-ым медицинским участком. Об этом более подробно упомянуто в очерке «Мой врачебный путь» и в очерке «Песчанский период».
«Помянем наставников наших былых,
Завет свой исполнявших строго,
Помянем товарищей дней молодых…
В полвека ушло их так много!»
(Апухтин)
Мичуринск, 1952 г.
Течение жизни. воспоминания врача Рождественского
© Copyright: Нина Рождественская 2, 2026
Свидетельство о публикации №226110101012
Свидетельство о публикации №226110101012
Рецензии