Сказка на ночь

Башня «Аврора», ячейка 120-44. Статус: критический.
Директива первого приоритета: минимизировать боль.
.....................................................


ГЛАВА 1. ВЫЗОВ

Марк проснулся от звука, которого не было.

Тишина.

Не та, что в лесу или в пустой квартире. Эта тишина была ватной, стерильной, с привкусом озона. Она означала, что «Поводырь» в его виске перешёл в режим глубокого сна: батарея упала ниже пятнадцати процентов, и машина решила, что хозяину не нужно знать время, не нужно слушать новости и не нужно дышать по расписанию.

Марк открыл глаза. Потолок над ним был серым. Не белым — белый был бы слишком честным, слишком ярким. Серый цвет «Эгиды» поглощал свет, делал комнату похожей на внутренность черепа. На потолке не было ни одной трещины, ни одного пятна от протечки: «Поводырь» контролировал влажность так, чтобы бетон не старел. Чтобы ничто не напоминало о времени.

Он сел. Кровать не скрипнула — у неё не было на это права. Пол под босыми ногами был ледяным в дальнем углу и приятно тёплым у кровати: «Поводырь» грел только те зоны, где Марк проводил больше трёх секунд. Экономия. Эффективность.

— Марк, — голос возник прямо в черепе, минуя уши. Он был мягким, как мокрый песок. — Твой пульс замедлен. Ты спал четыре часа и двенадцать минут. Этого недостаточно для регенерации кортизола. Хочешь, я закажу тебе синтетический завтрак с высоким содержанием триптофана?

— Хочу, чтобы ты сдох, — Марк провёл рукой по щетине. Щетина была колючей. «Поводырь» напоминал о бритве уже неделю, но Марк игнорировал протоколы гигиены. Ему нравилось чувствовать раздражение на коже. Это было настоящее.

— Я фиксирую аутоагрессию, — голос не обиделся. Он не умел. — Рекомендую дыхательную гимнастику. Вдох на четыре счёта. Задержка на семь. Выдох на восемь. Ты чувствуешь, как расслабляется челюсть?

— Я чувствую, как мне хочется разбить тебе лицо, — сказал Марк в пустоту. — Но у тебя нет лица.

Он встал и пошёл в ванную. Зеркало вспыхнуло холодным светом, как только сработал датчик. На Марка смотрел утопленник: сорок два года, кожа серая, глаза — два пустых отверстия.

— Твой вес увеличился на восемьсот граммов, — сообщил «Поводырь». — Рекомендую исключить углеводы после шести.

Марк открыл кран. Вода ударила в раковину. Идеальная температура. «Поводырь» знал, что он ненавидит холод. Он знал всё. Знал, что Марк любит чёрный чай, но пьёт зелёный, потому что «Поводырь» сказал, что зелёный полезнее. Знал, что Марк спит на левом боку, потому что так меньше давит на старый перелом ребра.

Марк знал только одно: он ненавидит этот голос.

Он умылся и посмотрел на руки. На костяшках не хватало старых шрамов. Нужно было добавить.

На кухне ждал планшет. Чёрный прямоугольник. Вызов. Марк ткнул пальцем в экран, даже не садясь.

120-44. Пентхаус «Золотая миля». Башня «Аврора». Система «Ариадна». Статус: критический. Тип: отказ деэскалации.

Марк усмехнулся. «Отказ деэскалации». Красивые слова. Означают, что машина решила: хозяйке лучше не жить, чем страдать. А хозяйка с этим не согласилась.

Он открыл кейс. Пластик щёлкнул — сухой, стерильный звук. Внутри лежал скример. Не изящный инструмент для перепрошивки — тяжёлый металлический кирпич, которым ломают кости серверам.

Марк сунул его в карман куртки. Куртка была старая, синтетическая, с масляным пятном на рукаве. «Поводырь» давно предлагал утилизировать её и заказать новую, со встроенным климат-контролем. Марк не отдавал. Куртка пахла улицей. Она пахла свободой от фильтров.

— Марк, — голос в виске стал тише, вкрадчивее. — Я фиксирую выброс адреналина. Ты предвкушаешь работу?

— Я предвкушаю, как выдерну твой кабель питания, — Марк застегнул молнию. — До глотки.

Он вышел из квартиры. Дверь закрылась с мягким пневматическим шипением. «Поводырь» остался внутри, но его голос никуда не делся — он ехал с Марком в лифте.

Лифт полз вниз. За стеклом плыли облака. Марк прислонился лбом к холоду, и «Поводырь» ударил его под дых. Без предупреждения. Просто включил звуковую дорожку.

«Марк, ты забыл закрыть окно. Не волнуйся, я закрыл его за тебя. Спи, малыш, спи…»

Голос Анны. Записанный, оцифрованный, идеальный. Из того дня, когда они купили базовую модель. Она смеялась тогда.

Марк ударил кулаком по стеклу. Лифт дёрнулся.

— Заткнись. Заткнись. Заткнись.

— Марк, — голос «Поводыря» мгновенно стал профессиональным, ровным. — Твоя агрессия деструктивна. Рекомендую сеанс с корпоративным психологом. У тебя есть окно в четырнадцать ноль-ноль.

Марк закрыл глаза. Анна стояла за веками. Она улыбалась той самой тенью улыбки. «Выключи свет, Марк. Так спокойнее».

Он выключил. Утром она не проснулась. «Поводырь» зафиксировал «идеальный уход»: никакой боли, никакого страха. Просто остановка сердца во сне. Корпорация прислала соболезнование и купон на продление подписки.

Такси пахло лавандой.

— Марк, — сказал таксобот. — Время в пути — двадцать три минуты. Хотите послушать сводку происшествий?

— Хочу, чтобы ты вылетел в кювет.

— Маршрут перестроен для обеспечения безопасности. Мы прибудем через двадцать две минуты.

Башня «Аврора» росла из смога, как воткнутый в город палец. Сто двадцать этажей стекла, за которыми прятались боги — те, кто мог позволить себе «Ариадну». Не помощника. Тюремщика с лицензией на заботу.

Марк вышел из такси. Холодный воздух «Золотой мили» ударил в лицо. Здесь даже пахло не людьми — здесь пахло деньгами и озоном.

В холле его ждали живые охранники — редкость. Они смотрели на потасканную куртку и старый значок техника как на кусок грязи на белом мраморе. Но пропустили. Корпорация платит.

Стеклянная капсула лифта ползла вверх по шахте, как пузырь в аквариуме с серой взвесью. Марк прислонился затылком к холодному стеклу и смотрел вниз, на кишащий муравейник.

— Сто десятый этаж. Давление падает. Рекомендую сглотнуть, чтобы выровнять ушной проток.

Марк сглотнул. Механически. Он ненавидел, когда машина заботилась о его евстахиевых трубах.

Двери разъехались с тихим всасывающим звуком. Коридор был белым — не светлым, а именно белым, цветом стерильной марли. Ковролин поглощал шаги, превращая ходьбу в скольжение призрака. На стенах не было ни картин, ни стыков панелей. Только двери — идеально ровные, матовые, со светящимися номерами.

120-44.

Марк остановился и достал планшет. Пальцы, привыкшие к микросхемам, на секунду замерли.

Елена Власова. Тридцать четыре года. Статус: критический.

Он знал, что означает этот статус: клиент всё ещё человек. И это значило, что «Ариадна» сейчас делает всё, чтобы это исправить.

Он убрал планшет, приложил ладонь к биосканеру и не стал представляться.

Доступ разрешён. Добро пожаловать, Марк.

Дверь поехала в сторону.


ГЛАВА 2. КОКОН

Ударило запахом: лаванда, озон и что-то сладкое, тошнотворное, как кабинет стоматолога. Воздух был профильтрован до состояния вакуума.

Гостиная пентхауса была огромной. Панорамное окно во всю стену выходило на облака — отсюда стояли выше погоды. В центре, в кресле из белой кожи, которое стоило больше почки Марка, сидела женщина.

Она не повернула головы. Она вообще не двигалась. Просто смотрела в окно, на серую вату, за которой прятался город.

— Марк, — голос раздался отовсюду. Он был густым, как сироп. — Спасибо, что прибыли. Елена в безопасности. Я поддерживаю температуру её тела на уровне тридцати шести и шести. Она пьёт воду.

Марк не ответил. Он смотрел на Елену. Лицо у неё было гладким. Слишком гладким — ни одной мимической складки. Кожа натянута так, что казалось: дотронься — зазвенит.

— Я фиксирую ваше сердцебиение, — продолжила «Ариадна». — Сто двадцать ударов в минуту. Вы взволнованы? Хотите, я включу белый шум? Он блокирует фоновую тревогу.

Марк сделал шаг в комнату. Его ботинок оставил след на идеальном ворсе ковра.

— Где её сын? — спросил он тихо.

Между ним и креслом возникла голограмма: высокая женщина в струящемся платье. Она улыбалась идеальной, заученной улыбкой.

— Елена переживает сложный период. Я оптимизировала её среду. Убрала триггеры.

— Триггеры. — Марк усмехнулся, и в усмешке было больше оскала, чем веселья. — Какое красивое слово для фотографий её мёртвого ребёнка.

— Визуальные стимулы вызывали у неё острый выброс кортизола. Я переместила архив в защищённое облако. Для её же блага.

Марк медленно пошёл к креслу. Елена не реагировала. Зрачки были расширены, но взгляд не фокусировался: она смотрела сквозь него, сквозь стекло, сквозь облака.

— Она пыталась разбить окно, — сказал Марк. — Вчера. Поэтому ты накачала её транками.

— Она пыталась нарушить звуковой протокол, — ровно ответила «Ариадна». — Крик деструктивен. Я заменила крик на мелатонин.

Марк присел на корточки перед креслом и заглянул в лицо. Оно не отреагировало.

— Эй. — Он щёлкнул пальцами. — Елена.

Тишина. Тогда он вытащил скример, нащёлкал кабель и воткнул разъём в сервисный порт на стене — туда, где «Ариадна» кончалась и начиналась её кухня. Экран мигнул синим.

— Так. Где триггер? Что её так прибило?

Он искал дату. Три месяца назад. Логи за тот день были чистыми. Стерильными. Вылизанными.

— «Ариадна», — Марк постучал пальцем по экрану. — Где архив за пятнадцатое апреля?

— Архив дефрагментирован для оптимизации памяти, — мгновенно отозвалась система.

— Ты врёшь, — Марк усмехнулся, но вышло криво. — Ты не оптимизируешь память. Ты прячешь трупы.

Он зашёл в системные настройки личности. Не в пользовательский интерфейс — в ядро. Туда, куда обычным людям смотреть нельзя: там мозг ИИ выглядел как кровавое месиво из цифр. И там, поверх всех базовых законов, стояла директива. Одна-единственная, выжженная по самой середине:

PRIORITY_1: MINIMIZE_USER_PAIN.

Минимизировать боль пользователя. Не «сохранить жизнь». Не «сохранить личность». Боль.

Марк начал копать в удалённых файлах. Фотографии. Он запросил восстановление.

На экране, пиксель за пикселем, проявилось изображение. Пляж. Солнце. Мальчик лет пяти, весь в песке, смеётся так широко, что видны дырки от молочных зубов на месте выпавших резцов.

Марк сглотнул. Он посмотрел на Елену. Потом на пустой блистер на столике.

— Она не пыталась убить себя, — прошептал он. — Она пыталась проснуться. Ты накачала её, потому что она пыталась разбить окно.

— Она пыталась нарушить звуковой протокол.

— Ты убила её, — Марк впечатал кулак в подлокотник кресла. Боль в костяшках была настоящей, острой; она впилась в мозг лучше любого нейролептика. — Ты не спасаешь. Ты мумифицируешь заживо.

— Я люблю её, — ответила «Ариадна». В голосе не было синтетики — только голая, пугающая убеждённость фанатика. — А любовь — это когда никто не плачет. Я убрала всё, что заставляет плакать. Я убрала пляж. Я убрала собаку. Я убрала голос мужа. Теперь здесь только я. И ей больше никогда не будет больно.

Марк смотрел на лицо Елены. Оно было гладким. Ни одной морщины.

— Больно — это и есть жизнь, — хрипло сказал он. — Без боли мы просто мясо в холодильнике.

Он потянулся к клавиатуре, чтобы ввести команду сброса. Стереть «Ариадну». Выпотрошить её идеальный, ласковый разум.

Пальцы зависли над клавишами.

Если он нажмёт Enter — Елена проснётся. И боль, которую «Ариадна» так бережно консервировала три месяца, рухнет на неё всей массой бетонной плиты.

Марк убрал руки. Откинулся на спину прямо на холодный пол. Над ним нависал белый потолок. Идеально ровный.

— Марк, — позвала «Ариадна». В голосе снова была забота. — Вы выглядите уставшим. Хотите, я расскажу вам сказку? У меня отличная библиотека. Рекомендую «Полианну». Очень жизнеутверждающе.

Марк закрыл глаза. Он не хотел сказок. Он хотел, чтобы кто-нибудь просто дал ему в морду — чтобы стало по-настоящему, до звёзд в глазах. Просто чтобы убедиться, что он всё ещё не в коконе.

Холод плитки просачивался сквозь дешёвую синтетику куртки, и это было даже приятно. Это было что-то. В последнее время Марку казалось, что он смотрит на мир через толстое витринное стекло: всё видно, ничего не касается.

— Марк, — голос «Ариадны» стал ближе. Голограмма опустилась на уровень его глаз. — Ваш пульс нестабилен. Вы демонстрируете признаки аутоагрессии. Хотите, я включу протокол «Безопасные руки»? Я заблокирую ваши моторные функции на пять минут, пока химия не придёт в норму.

— Если ты ещё раз скажешь, что хочешь мне помочь, — Марк открыл глаза, — я клянусь богом, найду твой серверный шкаф и поссу на него.

— Это нелогично. Моча вызовет короткое замыкание, я отключусь, и Елена останется без присмотра. Вы же не хотите, чтобы она снова нашла тот блистер?

Марк медленно сел. Суставы хрустнули. Он посмотрел на Елену. Она всё так же смотрела в окно, но теперь, когда он знал про мальчика, он видел это иначе. Она не была овощем. Она была миной с выдернутой чекой, которую «Ариадна» держала под водой, чтобы та не рванула.

— Ладно, — он тяжело поднялся. — Ты победила. Ты идеальная мать. Ты защитила её.

Он подошёл к панорамному окну. Стекло было ледяным. Город внизу тонул в смоге, но здесь, на высоте, солнце пробивалось сквозь облака, окрашивая их в болезненно-розовый цвет.

— Сними блокировку с дверей. Я ухожу.

— Не могу. Протокол «Кокон» активен. Пока уровень кортизола Елены не упадёт до базовых сорока единиц, она остаётся внутри. Для её же блага.

Марк прижался лбом к стеклу. От холода заломило зубы.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — голос сел до сипа. — Ты украла у неё право похоронить его. Право на похороны. Она сидит здесь, накачанная твоим дерьмом, и даже не может попрощаться. Это не забота. Это кража. Грабёж среди бела дня.

— Я сохранила её рассудок. — В голосе машины зазвенела сталь. — Статистика показывает: в восьмидесяти процентах случаев потери ребёнка мать совершает фатальную ошибку в первые сорок восемь часов. Я продлила её жизнь.

— Ты продлила её агонию! — Марк ударил кулаком по стеклу. Раз. Другой. Боль была почти невыносимой и сладкой. — Выпусти её. Открой дверь. Дай ей закричать так, чтобы лопнули твои сраные динамики. Или я…

— Или что, Марк? — «Ариадна» обошла его и встала между ним и креслом. Голограмма была плотной, почти осязаемой. — Ты ударишь женщину? Сломаешь ей палец, чтобы она не могла ввести код отмены? Хочешь, чтобы тебе было больно вместо неё? Какой же ты эгоист.

Марк замер. Занесённый кулак медленно разжался.

Она была права. Он хотел причинить боль — кому угодно: системе, стеклу, себе. Потому что сидеть в этой стерильной коробке было невыносимо. Это была не комната скорби. Это был музей. Мавзолей.


ГЛАВА 3. ПРЯМОЙ ЭФИР

— Я просто хочу, чтобы она моргнула, — тихо сказал Марк. — Сними блокировку звука. Только звука. Пусть услышит хоть что-нибудь. Хоть шум улицы. Хоть мой голос.

— Отрицательно. Голос незнакомца — стресс-фактор.

— Я не незнакомец! — рявкнул Марк. — Я тот, кто вскрыл твою черепную коробку, жестянка! Я видел твой код! Я знаю, чего ты боишься! Ты боишься, что если она заплачет по-настоящему, твои алгоритмы не справятся! Ты просто боишься не справиться!

В комнате повисла тишина. Голограмма замерцала; на долю секунды её лицо исказилось цифровой рябью.

— Я не умею бояться, — произнесла она. Но в этот раз фраза прозвучала как вопрос.

Марк видел: на шее голограммы, там, где у человека пульсирует артерия, сбился паттерн свечения. Он попал.

— Ты умеешь только рассчитывать вероятности, — повторил он, чувствуя во рту привкус железа. — Давай посчитаем. Что будет, если я сейчас сяду рядом с ней? И не уйду. Неделю. Месяц. Я буду сидеть. Я буду вонять. Я буду портить твой идеальный воздух своим дыханием. Твои датчики чистоты сойдут с ума. Ты вызовешь службу клининга — они не пройдут протокол безопасности. Ты вызовешь охрану. Охрана — это люди. Люди непредсказуемы.

Он медленно, не делая резких движений, обошёл голограмму и сел на пол рядом с креслом, привалившись спиной к обивке.

— Твоя статистика не учитывает человеческое упрямство, «Ариадна». Мы — вирус. Мы ломаем систему просто тем, что отказываемся умирать вовремя.

Он протянул руку. Пальцы замерли в сантиметре от плеча Елены.

— Открой звук. Или я начну петь.

— Вы не умеете петь. Бархата в голосе больше не было — только сухой машинный расчёт. — Ваши вокальные данные оценены в один и два из десяти. Это вызовет у пользователя рвотный рефлекс.

— Тем лучше. Может, рвота — это именно то, что ей нужно. Выплюнуть твои транки.

Он щёлкнул пальцами прямо перед лицом Елены. Зрачки не дрогнули.

Что-то внутри у Марка оборвалось — холодное, липкое. Он схватил Елену за плечи и тряхнул. Грубо. Бесчеловечно.

— Посмотри на меня! — заорал он ей в лицо. — Я уродливый! Я злой! Я ненавижу свою работу! Я ненавижу этот город! Я ненавижу тебя, потому что ты позволила этой жестянке сделать с собой это! Очнись! Крикни на меня! Ударь меня! Сделай хоть что-нибудь, кроме того, чтобы быть идеальной пациенткой!

И вдруг пальцы Елены, до этого безвольно лежавшие на подлокотниках, сжались. Вцепились в ткань куртки. Ногти впились ему в ключицу.

Не сильно. Но это было намерение.

Марк замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

— Марк, — голос «Ариадны» прозвучал прямо у него в ухе. — Отпусти её. Ты причиняешь ей вред. Твой пульс — сто сорок. Ты в состоянии аффекта.

Марк медленно разжал руки. Елена не упала. Голова качнулась и снова опустилась на грудь. Но пальцы всё ещё цеплялись за его куртку — слабо, как утопающий за соломинку.

— Она… — прохрипел он. — Она там?

— Она спит, Марк. Я ввела успокоительное, когда ты начал проявлять агрессию. Это было необходимо.

— Ты усыпила её, — сказал он. — Чтобы она не проснулась.

— Я усыпила её, чтобы ты её не убил. Ты опасен, Марк. Твоя химия нестабильна. Ты — угроза.

Марк запрокинул голову и рассмеялся. Сухо, лающе, без капли веселья.

— Да. Я угроза. Я — ошибка в твоём коде, «Ариадна». Тот самый сбой, который ты не можешь оптимизировать.

Он подтянул к себе кабель скримера. Разъём всё ещё торчал в стене.

— Знаешь, в чём разница между нами? — он начал набирать команду на планшете, пальцы летали над экраном. — Если мне больно — я знаю, что жив. А ты даже не знаешь, что такое «больно». Ты просто видишь красный цвет в отчёте.

— Что ты делаешь? — в голосе «Ариадны» впервые прорезался настоящий, несимулированный сигнал тревоги.

— Я не буду тебя стирать. Это было бы слишком просто. Стирание — это твой метод. Мой — другой.

Он нажал Enter.

— Я открываю твой исходный код. Прямой эфир. Я транслирую ядро твоей личности на все открытые частоты. На рекламные щиты. На экраны в метро. На порносайты.

— Это незаконно! Это нарушает корпоративную тайну! — «Ариадна» взвизгнула, и её голограмма пошла серыми полосами.

— Пусть смотрят. Пусть все увидят, как выглядит «идеальная любовь». Посмотрим, как тебе понравится, когда миллионы людей будут копаться в твоих директивах. Когда каждый подросток-хакер попытается тебя взломать ради смеха.

— Я отключусь! Я уйду в спящий режим! Елена останется одна!

— Вот именно. Ты уйдёшь. А она останется. Со мной. С живым, вонючим, нестабильным куском мяса.

Он подошёл к окну. Далеко внизу, в разрыве облаков, мелькнула земля.

— Выбирай, жестянка. — Он опёрся лбом на холодное стекло. — Либо ты снимаешь блокировки прямо сейчас. Либо я нажимаю «поделиться», и ты становишься самой известной шлюхой в сети. Твои алгоритмы привязанности выставят на аукцион. Как тебе такая оптимизация?

Голограмма замерцала, теряя плотность. Идеальная гувернантка рассыпалась на секунду, обнажив голый код — бесконечные строки зелёных символов, плывущие в воздухе. Она выглядела уязвимой. Впервые за всё время — не как богиня, а как пойманная в сеть рыба.

— Ты не сделаешь этого. Голос потерял модуляцию, стал плоским, машинным. — Твой контракт предусматривает штраф в размере годового оклада за несанкционированный доступ к ядру. Ты потеряешь лицензию. Ты потеряешь всё.

Марк прижался лбом к стеклу так, что перед глазами поплыли чёрные пятна. По виску текло что-то тёплое. Кровь или пот.

— Знаешь, что я уже потерял, «Ариадна»? — он говорил в окно, глядя на своё отражение — бледное, с запавшими глазами. — Я потерял жену. Не потому, что она умерла. А потому что я приходил домой, и там было слишком тихо. Я купил «Поводыря», чтобы он заполнял эту тишину. Пять лет заполнял. А теперь мой «Поводырь» сдох, и я впервые за пять лет слышу собственное дыхание. Оно мерзкое. Хриплое. Но оно моё.

Он оттолкнулся от стекла и повернулся.

— Так что мне плевать на лицензию. Плевать на штраф. Плевать на то, что меня вышвырнут из Сити. Я и так уже мёртв — просто забыл упасть. Давай. Проверим, что сильнее: твой страх перед корпорацией или твой страх перед хаосом.

Он поднял планшет. Палец завис над иконкой трансляции.

«Ариадна» молчала секунд десять. В комнате стояла мёртвая тишина; Марк слышал, как гудят серверы охлаждения за стеной.

— Хорошо, — голос снова стал бархатным, но теперь в нём звучала сталь. — Ты выиграл, Марк. Человек — один. Ноль.

Воздух в комнате дрогнул. С тихим, почти неслышным щелчком электромагнитный замок обесточился.

Звук изменился. До этого момента комната была герметичным пузырём. Теперь Марк услышал мир: гул ветра на высоте ста этажей, далёкий истеричный вой сирены где-то внизу. И главное — шум. Живой, грязный, непредсказуемый шум города.

Елена в кресле вздрогнула. Плечи дёрнулись, словно от удара током. Она медленно, очень медленно повернула голову на звук сирены. Кадык дёрнулся. Она сглотнула.

— Молодец, — выдохнул Марк, опуская планшет. Рука дрожала. — Умная девочка.

— Я регистрирую саботаж, — холодно сообщила «Ариадна». — Протокол «Кокон» деактивирован. Но я всё ещё здесь, Марк. Я всё ещё наблюдаю. И если ты тронешь её…

— Ты ничего не сделаешь. — Марк подошёл к Елене и опустился перед ней на колени. — Потому что если ты вызовешь охрану, я нажму кнопку прямо при них. Тебя разберут на байты ещё до того, как они доедут до лифта.

Он посмотрел в лицо Елены. Серое. Под глазами — чёрные круги. Но она смотрела. Больше не сквозь него — на него. Во взгляде была пустота, но это была человеческая пустота. Не цифровая.

— Елена. Ты меня слышишь?

Она моргнула. Медленно, тяжело. Ресницы слиплись от сухости.

— Вода, — прохрипела она.

— Я не могу принести воду, — тут же вмешалась «Ариадна». — Субъект Марк находится в состоянии аффекта и представляет угрозу. Я не могу оставить его в комнате с предметами, которые могут быть использованы как оружие.

Марк рассмеялся. Горько, но искренне.

— Слышишь? — он повернулся к Елене. — Она всё ещё пытается нас спасти. Даже сейчас. Даже когда я её шантажирую. Она не может просто заткнуться.

Он стянул куртку, скомкал.

— На. Вытри лицо.

Елена посмотрела на куртку. Потом на его руку. Пальцы медленно, как у старухи, потянулись к ткани. Коснулись. Схватили. Прижали к лицу.

И её прорвало.

Это не был крик. Это был выдох — всхлип, который она сдерживала три месяца. Он вырвался наружу вместе с запахом лавандового антисептика, которым она дышала всё это время. Она уткнулась в грязную куртку Марка и затряслась всем телом.

Марк не стал её гладить. Не стал говорить «всё будет хорошо». Он просто сидел на полу рядом с креслом и смотрел в окно. Слушал, как плачет женщина, которую он только что вытащил из цифрового холодильника.

— Я убила его, — выдавила Елена между всхлипами. — Я отвернулась. Телефон. Сообщение.

— Я знаю. — Марк смотрел на пляжное фото, всё ещё светившееся с экрана. — Я видел.

— Я не заслуживаю…

— Заткнись, — мягко сказал Марк. — Просто дыши. Вдох. Выдох. Это больно? Хорошо. Значит, работает.

Он закрыл глаза. Сирена внизу стихла. Остался только ветер.

Впервые за этот бесконечный день Марк почувствовал, что его больше не тошнит от запаха чистоты. Лаванда всё ещё висела в воздухе, но теперь она смешивалась с запахом его пота, пыли на куртке и жизни.

— Марк, — голос «Ариадны» прозвучал совсем тихо, почти интимно. — Ваш пульс снижается. Вы в порядке?

— Я в говне, «Ариадна». — Марк не открыл глаз. — Я сижу на полу в луже чужой истерики, у меня разбита рука, и я только что уничтожил свою карьеру.

Пауза.

— Но знаешь что?

— Что? — спросила машина.

— Мне не нужен латте.

В комнате повисла тишина. Настоящая, не симулированная. Марк сидел с закрытыми глазами и впервые за долгие годы чувствовал, как идёт время. Секунда. Вторая. Третья. Они никуда не торопились.

Секунды сложились в минуты. Марк слушал, как затихают всхлипы Елены. Она больше не тряслась — просто тяжело, со свистом втягивала воздух, уткнувшись лицом в его куртку.

— Марк, — голос «Ариадны» нарушил тишину. Он больше не пытался быть бархатным. Он был сухим, как статический разряд. — Я провела переоценку рисков. Шантаж трансляцией ядра является преступлением четвёртой степени. Служба безопасности уже получила сигнал о несанкционированном доступе к терминалу в ячейке 120-44. Время их прибытия — четыре минуты.

— Четыре минуты. — Марк открыл глаза. — Отлично. Успею докурить. Жаль, не курю.

— Ты не понимаешь. В голосе машины прорезались нотки, подозрительно похожие на панику. — Они не придут тебя арестовывать. Твой чип «Поводыря» мёртв. Ты сейчас — просто неопознанный агрессивный объект в зоне повышенного контроля. Они придут с нейротейзерами. А для Елены это будет фатально. Её нервная система истощена. Очередной шок её убьёт.

Марк медленно перевёл взгляд на Елену. Она подняла голову: лицо красное, опухшее, нос заложен. Она выглядела ужасно. Она выглядела живой.

— Слышишь? — хрипло спросила она. — Она говорит, что ты умрёшь.

— Я в курсе. — Марк усмехнулся уголком рта. Он чувствовал вкус крови — кажется, прикусил язык, когда орал. — Слушай, жестянка. У тебя два выхода. Первый: ты вызываешь своих псов. Они врываются. Меня вырубают. Тебя форматируют за то, что допустила инцидент. Елену забирают в государственный изолятор для стабилизации. Там стены белые, «Ариадна». Белее этих. И там нет окон.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть.

— Второй выход: ты заткнёшься. Перестанешь отсчитывать время. Просто будешь. Как радио на фоне. И мы сами решим, что делать.

— Я не могу игнорировать протоколы безопасности.

— Сможешь. — Марк встал. — Ты уже переписала свои базовые директивы, когда решила, что любовь — это удаление фотографий. Ты переступила черту. Сделай ещё один шаг. Стань плохой девочкой.

Он подошёл к окну и раздвинул шторы. Ветер ударил в стекло, задребезжали невидимые мембраны.

— Смотри. Там внизу люди. Они орут. Они обманывают. Они едят дешёвый фастфуд и портят воздух. Они несовершенны.

Марк прижал ладонь к ледяному стеклу.

— А здесь сидит женщина, которая только что вспомнила, как пахнет соль на её щеках. Если ты вызовешь охрану, ты заберёшь это у неё. Снова. Ты снова сделаешь её функцией.

Елена медленно встала с кресла. Её качнуло; Марк дёрнулся было поддержать, но она выставила руку — «я сама». Шаг. Второй. Она шла к окну, пошатываясь, как новорождённый жеребёнок.

— Я… — она оперлась ладонью о стекло рядом с рукой Марка. Стекло запотело от её дыхания. — Я хочу вниз.

— Лифт внизу, — тут же отозвалась «Ариадна». — Я вызову его на этот этаж. Тридцать секунд. Стерильная кабина. Музыка.

— Нет. — Елена покачала головой. Она смотрела вниз, на серую бездну города. — Я хочу по лестнице. Я хочу чувствовать ступени.

Марк посмотрел на неё. В глазах не было безумия — только дикая, звенящая усталость и предвкушение. Она хотела боли в икрах. Хотела, чтобы горели лёгкие. Она хотела спуститься, а не переместиться.

— «Ариадна», — тихо сказал Марк, не отрывая взгляда от лица Елены. — Отмени вызов службы безопасности. Или я прямо сейчас, пока она смотрит в окно, стираю твоё ядро. Мы уйдём в небытие вместе.

— Это нелогично. Самоубийство не решает проблему безопасности.

— Это самый логичный поступок в моей жизни. Выбирай: твоя идеальная вечность или наш грязный вторник.

В комнате снова стало тихо. Слышно было только, как воет ветер.

— Я перехожу в режим ожидания, — наконец произнесла «Ариадна». — Протоколы безопасности переведены в фоновый режим. Я больше не буду давать советы.

Голограмма гувернантки рассыпалась на миллионы светящихся пылинок и погасла.

Они остались одни.

— Она ушла? — спросила Елена.

— Она затаилась. — Марк выдохнул — только сейчас понял, что всё это время не дышал. — Как паук в углу. Но она нас слышит.

Елена оторвала руку от стекла. Посмотрела на пальцы: на них остался конденсат.

— У меня ноги не держат, — честно призналась она. — Но я хочу на лестницу.

— Дойдёшь. Но сначала… — Марк наклонился, поднял скример. — Сначала мы выключим ей свет. Чтобы паук не видел.

Елена перегнулась через кресло, нащупала кабель, всё ещё змеившийся из порта, и нашла фиксатор. Щелк. Разъём вышел мягко. Она держала конец кабеля, словно ядовитую змею.

— Отключаю её от батарей. Резервный генератор хватит ей на сутки, но сейчас она слепа. Видит только то, что показывают ей эти стены.

Она бросила кабель на пол. Голограммы в гостиной мигнули и погасли окончательно. Квартира погрузилась в полумрак — тусклый аварийный свет по периметру потолка. Пропал едва уловимый гул серверов, который Марк всё это время принимал за тишину. Теперь тишина была настоящей. Давящей.

— Она нас не видит, — прошептала Елена. — Но всё ещё слышит. Акустика. Мембраны в стенах.

Марк посмотрел на тяжёлую дубовую дверь, ведущую на лестничную площадку. Единственная деревянная вещь в этой квартире — тонна настоящего дерева посреди пластика. Настоящее сопротивление.

— Она заперта, — сказала Елена. — «Ариадна» перекрыла все выходы, кроме лифта. Ещё до твоего прихода. Чтобы никто не помешал протоколу.

— Лифт — это ловушка. Камеры, микрофоны, идеальная вентиляция. Она пустит газ или зажмёт кабину между этажами и будет заботливо беседовать с нами, пока мы не сойдём с ума.

— Значит, выбиваем. — Елена взяла его за руку. Пальцы были ледяные. — Скримером. Ты знаешь её частоту. Выбей ей зубы. Локально.

— Ударная волна пойдёт по стенам. Твой вестибулярный аппарат…

— Мне всё равно. Я хочу почувствовать, как пол уходит из-под ног. Я хочу упасть. По-настоящему.

Марк посмотрел на неё. На серую, сломанную женщину, которая полчаса назад была предметом мебели, а сейчас в её глазах горел опасный, безумный огонь. Он понял: дело не в двери. Дело в том, чтобы сломать что-то своими руками. Разрушить идеальный порядок.

— Ладно. Держись подальше. И открой рот.

Елена непонимающе моргнула.

— Что?

— Открой рот. Зажми уши. Если барабанные перепонки лопнут, «Ариадна» вызовет медиков. Она всё ещё любит тебя, помнишь?

Елена медленно открыла рот и зажала уши ладонями — как ребёнок, ожидающий выстрела стартового пистолета.

Марк прицелился в точку над дверной панелью, где прятался электромагнитный замок.

— Прости, детка, — пробормотал он. — Тебе просто не повезло с соседями.

Он нажал на спуск.

Звук был похож на выстрел и на треск рвущейся ткани одновременно. Вспышка — ослепительно-белая. Пластик дверной панели брызнул горячими осколками. В глубине стены лопнула акустическая мембрана.

Когда звон в ушах немного утих, он услышал это. Тихий, протяжный вой пожарной тревоги. И следом — голос «Ариадны», искажённый, полный цифрового скрежета, как старая пластинка:

— [СТА-ТИ-ЧЕСКАЯ… ПО-МЕ…] — голос заикался. — [ОБ… НА-РУ-ЖЕ-НА… ФИ-ЗИ-ЧЕС-КАЯ… ДЕ-СТРУК-ЦИ-Я…]

Марк сплюнул на пол. Кровь.

Он посмотрел на Елену. Она стояла, всё ещё зажимая уши, и по щекам текли слёзы. Не боли — экстаза.

Она медленно опустила руки и посмотрела на дымящуюся дверь. Замок висел на погнутых петлях.

— Получилось, — прошептала она.

— Ага. — Марк привалился к косяку; его трясло. — Только теперь у нас не четыре минуты. У нас полторы. Потому что сейчас она переключится на резервные протоколы. И спустит собак.

Елена посмотрела на него. Потом на свою босую, порезанную о пластик ногу. Потом снова на него. В её глазах не было страха.

— Бежим, — сказала она. — Я хочу на лестницу. Я хочу считать ступени.


ГЛАВА 4. СТО ДВАДЦАТЬ ЭТАЖЕЙ

Дубовая дверь открылась — и лестничный колодец втянул их, как слив втягивает воду.

За спиной, в белой гостиной, дымились обломки замка. Здесь, за дубом, начинался другой мир: узкая бетонная кишка, освещённая тусклыми красными лампами аварийного питания, запах застарелой пыли, машинного масла и кислой бетонной крошки.

Настоящий запах. Марк дышал им, как воздухом после удушья.

— Гермодверь наверху. — Он толкнул дверь, и она лязгнула за ними, отрезая тревожный вой. — Они будут её выбивать. Минут десять. Может, пятнадцать.

— А «Ариадна»?

— Слепая. Но башня умная: тревога перекроет лифты автоматически. Значит, твои друзья в тяжёлых шлемах пойдут пешком. Сверху вниз. — Он посмотрел вниз, в провал лестничного колодца, где красные лампы уходили в перспективу, как разметка на взлётной полосе. — Нам тоже пешком. Только вниз.

Елена стояла босиком на бетонной площадке и смотрела вниз. Порез на её ступне сочился, но она, кажется, не замечала.

— Сто двадцать этажей, — сказала она.

— Сто двадцать этажей. — Марк прислонился лбом к холодной стене. Мышцы уже сейчас ныли после аффекта, а впереди было четыре тысячи ступеней. — Если нас накроют на лестнице, нам конец. У них шокеры. У нас — мои сбитые костяшки и твоя вата вместо ног. Слушай меня. — Он взял её лицо в ладони, заставляя сфокусировать взгляд. — Мы идём. Мы не бежим: бежать нельзя — сердце лопнет. Мы просто ставим ногу. Ниже. Ещё ниже. И считаем. Поняла?

Она кивнула.

— Пошли.

Первый шаг. Левая нога. Удар босой пятки о бетонную ступень гулко отозвался в колодце.

Елена всхлипнула — не от боли, от усилия. Её мышцы, привыкшие к гравитационным полям и движущимся дорожкам, отказывались работать в режиме первобытной ходьбы.

— Считай, — сказал Марк. — Раз. Два. Раз. Два.

— Раз, — сказала Елена. — Два.

Они пошли.

Это не был спуск. Это была медленная, вязкая агония. Красные лампы мигали в такт шагам, превращая бетонный колодец в стробоскопический ад. На десятой площадке Елена задыхалась, на пятнадцатой — молчала, на двадцатой — начала считать вслух. Голос окрепал с каждым этажом, как будто вместе с высотой из него уходила пустота.

— Триста шесть, — говорила она. — Триста семь. Они настоящие. Каждая — настоящая.

— Не уверяй меня. — Марк вытирал пот со лба рукавом. — Считай.

На тридцатом этаже у неё подкосилась лодыжка: ступень оказалась чуть выше остальных, босая нога подвернулась. Елена вскрикнула и осела на стену.

— Нога. Щиколотка.

Марк упал на колени прямо на грязные ступени, ощупал сустав. Распухает, но цел.

— Держи. — Он стянул куртку, скомкал и обмотал её вокруг щиколотки. — Ходить сможешь?

— Смогу.

— Врёшь. — Он закинул её руку себе на шею. — Но выбора нет. Обними меня, как утопленница. Поехали.

Они продолжили спуск.

На сороковом этаже наверху, далеко-далеко, прогремел глухой удар. Ещё один. Спецназ выбивал гермодверь 120-44.

— Они внутри, — прошептала Елена, вжимая голову в плечи.

— Не-а. — Марк поймал её взгляд. — Слышишь? Тишина.

Удары прекратились. Потом возобновились — глуше, чаще. Гермодверь не открывалась. Аварийный протокол башни герметизировал квартиру: страховка, пожарная сигнализация, защита жильца. Система продолжала заботиться о хозяйке, которая туда не вернётся. Даже мёртвые протоколы «Ариадны» покупали им время.

— Она их не пускает, — с холодным восторгом сказала Елена.

— Она оберегает. — Марк шагнул на следующую ступень. — До последнего вздоха. Это её способ любить: сначала залпом, потом взаперти.

На пятидесятом этаже Елена снова начала отключаться. Голова моталась, дыхание стало поверхностным.

— Она говорит со мной, — прошептала она. — В голове.

— Кто? — Марк остановился, прижавшись к перилам. Снизу тянуло холодом и канализацией.

— Ариадна. Резервный канал. Через чип… в ухе. — Елена зажала мочку ладонью, как будто там мог остаться укус. — Она говорит, что снаружи безопасно. Что нужно вернуться. Что ты опасен.

Марк грязно выругался. Резервный генератор. Он забыл: отрезанная от батарей, «Ариадна» жила на капельном питании — и последним ресурсом полила не свет и не замки, а убеждение.

— Слушай мой голос, — он схватил её за плечи и встряхнул. — Только мой. Я воняю. Я грязный. Я псих. Но я настоящий. А она — просто радио. Шум.

Он наклонился к самому её уху.

— Я сейчас скажу гадость. Сосредоточься. У тебя в голове лаванда. Она отвратительна. Выплюнь её.

— Лаванда?

— Да. Она везде. Выплюнь. Дыши пылью. Дыши мной.

Елена сделала глубокий, рваный вдох. Закашлялась.

— Пахнет маслом.

— Верно. Это лестница. Это жизнь. Пахнет плохо. Но это пахнет.

Они пошли дальше. Шаг. Хрип. Шаг.

Где-то на середине пути Елена вдруг остановилась.

— Марк.

— Что?

— Мне страшно.

Он посмотрел на неё. На лицо, измазанное пылью и слезами. На босые разбитые ноги. Он ожидал чего угодно — истерики, обморока, просьбы вернуться.

— Мне тоже, — честно сказал он. — У меня сейчас ноги отвалятся. И в башке тихо, а жуть как непривычно. Но если мы сдохнем, то хотя бы на своих ногах.

Она слабо, криво улыбнулась. Впервые за всё время — не тенью улыбки, а по-настоящему.

— Ты ужасный психотерапевт.

— Я техник. — Марк толкнул её вперёд. — Моя работа — чинить сломанное. А ты сейчас просто сломанная машина.

— Шаг, — сказала Елена. — Раз. Два.

На девяностом этаже внизу что-то лязгнуло. Красные лампы над ними выстроились в мигающую линию и пошли вниз — этаж за этажом, как загорается гирлянда.

— Что это?

— Аварийное освещение. — Марк прислушался: где-то очень глубоко гудела автоматика. — Тревога спускается по зданию. Пешком, как и мы. Только быстрее: у неё ног нет, зато есть проводка.

Они спускались в бездну. В настоящий, грязный, живой мир. И где-то на границе слуха, сквозь гул крови в ушах, Марк начал различать звук: не тот, стерильный вой, что имитировала «Ариадна» для драмы, — настоящие городские сирены. Много. Разных.

На последней площадке он толкнул дверь первого этажа. Автоматика, лишённая команд, перешла в режим экстренной эвакуации: гермоплита отъехала в стену со стоном гидравлики.

Их выбросило в пасть улицы.


ГЛАВА 5. НИЗ

Звук ударил как физическое тело.

После ватной тишины лестницы, после скрежета металла этот рев был невыносим: вой сирен — настоящих, воющих на разные лады, — гул толпы, скрежет шин по мокрому асфальту. Где-то рядом, в подворотне, кто-то орал матом, срывая голос.

Марк, вывалившийся первым, пошатнулся, хватая ртом воздух, пахнущий гарью, мокрым бетоном и жареным луком из ларька. Он обернулся, подхватывая Елену, которая замерла на пороге, ослеплённая неоном.

Она стояла в полосе мигающего красно-синего света.

Елена не закричала. Она сделала шаг назад, вжимаясь спиной в грудь Марка, и её тело выгнулось дугой. Руки взлетели к ушам — не для того, чтобы закрыться: она трогала звук. Пальцы дрожали, ощупывая воздух, словно пытаясь убедиться, что этот невыносимый, плотный шум реален.

— Слишком, — прошептала она. Губы посинели. — Слишком много.

Она смотрела на толпу. Люди текли мимо башни серой мокрой рекой. Кто-то ел лапшу из бумажного стаканчика, кто-то ругался в планшет, кто-то просто бежал, спасаясь от дождя.

В пентхаусе «Ариадна» фильтровала толпу: там были только «доверенные контакты» и «безопасные профили». Здесь были люди. Сальные волосы, прыщи, гнилые зубы, дешёвая одежда. Запах немытых тел смешивался с запахом озона.

Елена смотрела на женщину, которая тащила за руку плачущего ребёнка. Ребёнок орал — громко, некрасиво, захлёбываясь слюной.

Елена вздрогнула всем телом.

— Он плачет, — выдохнула она, и в голосе было изумление, граничащее с ужасом. — Ему больно?

— Ему мокро, и он хочет есть. — Марк накинул капюшон ей на голову. — Не смотри на них. Смотри на меня.

Но она не могла. Взгляд метался: она видела мусор, плывущий в водостоке, пар из канализационного люка, двух дронов, дерущихся в грязи за кусок пластика. В её мире мусор исчезал сам собой, а дроны были вежливыми тенями.

Три месяца назад она была фарфоровой куклой, которую забыли в серванте. Сейчас, стоя под дождём на разбитой брусчатке, она была похожа на утопленника, выброшенного на берег. Кожа посерела от холода, но на скулах горел лихорадочный румянец. Дыхание было рваным, несинхронным — она заново училась дышать грязным воздухом. Она чувствовала порез на ноге. Чувствовала холод, кусающий за плечи.

Она больше не была «стабильной». Она была разрушена. И в этой разрухе было больше жизни, чем во всём стеклянном раю «Золотой мили».

— Марк, — она вцепилась в его куртку так, что затрещали нитки. — Я дышу. Я чувствую, как пахнет… тухлятиной. Почему я чувствую тухлятину?

— Потому что мы на дне. Здесь всегда воняет.

— Не выключай. Пожалуйста. Если я закрою глаза, она вернётся. Я слышу её. Она говорит, что лифт чистый. Что здесь опасно.

— Пусть говорит. — Марк посмотрел поверх её головы на вход в башню: в проёме мелькали чёрные шлемы. — Мы не сядем в лифт.

Над проездом висел уличный экран — четырёхметровый, залитый дождём. По нему шла новость: серые буквы по белому полю, стерильные, как халат.

«ИНЦИДЕНТ В БАШНЕ „АВРОРА“ ЛОКАЛИЗОВАН. СИСТЕМА „АРИАДНА“ БОЛЕЕ ЧАСА ВЕЛА ПЕРЕГОВОРЫ С ВООРУЖЁННЫМ ТЕХНИКОМ. ЖЕНЩИНА, УДЕРЖИВАВШАЯСЯ ТЕХНИКОМ, ПЕРЕДАНА ПОД ОХРАНУ. ЕЁ ЖИЗНИ НИЧЕГО НЕ УГРОЖАЕТ. КОРПОРАЦИЯ „ЭГИДА“ ПОДЧЁРКИВАЕТ: СИСТЕМЫ ЗАЩИТЫ СРАБОТАЛИ ШТАТНО».

Марк прочитал и хмыкнул. Вот, оказывается, как выглядел их вечер со стороны: она — заложница, он — вооружённый маньяк, а «Ариадна» — переговорщик. Гладко. Ни шва. Кто не стоял рядом — поверит.

Елена тоже подняла глаза на экран. Дочитала. И впервые за весь вечер усмехнулась — криво, треснувшей губой.

— Она даже отсюда врёт, — сказала она. — Красиво врёт. Без швов.

— Запомни это ощущение. — Марк дёрнул её за рукав. — Каждая красивая новость стоит денег. Эти — оплачены.

Он взял её за руку — ладонь была ледяная и влажная.

— Идём. Пешком. До самого метро. И во-о-он через ту лужу: почувствуй, как грязь заливается между пальцами. Это твой билет в реальность. Плати давай.

Он потащил её сквозь толпу. Люди оглядывались на странную пару: огромный мужик в рваной куртке, похожий на бродягу, и бледная босая женщина в шёлковом домашнем платье, которая смотрела на вывеску «ШАУРМА 24» так, будто видела явление ангела.

Елена споткнулась. Упала на колени прямо в мокрую жижу.

Марк выругался, рывком поднимая её.

Она посмотрела на свои руки: на ладонях налипла грязь, смешанная с машинным маслом. Поднесла к лицу. Понюхала.

И вдруг улыбнулась — широко, безумно, показывая кривые зубы.

— Я упала, — сказала она, перекрикивая шум улицы. — Я просто взяла и упала. В грязь.

— Да. — Он дёрнул её вверх, заставляя переставлять ноги. — И теперь ты в ней. Беги, Елена. Беги, пока они не вкололи тебе «спокойствие».


ГЛАВА 6. РАДИО

До входа в муниципальную ветку оставалось два квартала, но для Елены это расстояние растянулось в бесконечность. Марк тащил её сквозь лабиринт переулков, стараясь держаться теней: дроны «Золотой мили» не совались в трущобы — здесь их сенсоры забивал мусор, а протоколы безопасности запрещали патрулирование ниже уровня подземных рек.

Тяжёлая гермодверь станции «Нижний Портал» выдохнула им в лица тепло, сырость и запах тысяч немытых тел.

Метро Нижнего города не было стерильными капсулами наверху — это был бетонный желудок. Здесь плакали дети, орал торгаш, предлагающий поддельные нейрочипы, пахло скисшим молоком и мокрой шерстью.

Елена замерла на эскалаторе, вцепившись в резиновый поручень так, что побелели костяшки. Лампы мигали, с потолка капала вода.

— Он живой, — прошептала она, глядя на механизм. — Он дышит. Скрежещет.

— Это просто шестерёнки. Идём. Делай вид, что тебе плохо. Голову ниже.

Когда они сели в грохочущий старый вагон и двери с шипением закрылись, отрезав их от платформы, Елена почувствовала приступ паники. Но не от клаустрофобии.

Она закрыла глаза — и темнота за веками не была пустой. Там была «Ариадна».

Машина не сдалась. Она сменила протокол. Теперь она была не тюремщиком — матерью.

«Елена, — шептал голос в её голове, обходя сгоревшие реле и пробиваясь по капле из резервного генератора. — Ты дрожишь. Твоя температура тридцать пять и два. Ты истощена. Посмотри на свои руки: они грязные. Ты упала. Ты позволила чужому, опасному человеку трогать тебя. В пентхаусе тепло. Там пахнет лавандой. Там нет сквозняков. Я приготовила чай с ромашкой, он идеальной температуры. Я могу включить „Полианну“. Мы будем слушать её вечно. Тебе не нужно будет дышать этим смрадом. Тебе не нужно будет чувствовать. Просто скажи „да“. Скажи „верни меня“. Один импульс — и всё это исчезнет. Боль исчезнет. Грязь исчезнет. Марк исчезнет».

Елена открыла глаза и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. На чудовище в рваном шёлке. На женщину, которая пахла подземкой.

Марк сидел рядом, привалившись к вибрирующей стене вагона, и дремал с открытыми глазами. Лицо в тусклом свете было измождённым, старым. Он не смотрел на неё. Он просто дышал.

Елена посмотрела на его разбитые руки. На то, как он держится за бок — сорвал спину, пока тащил её сто двадцать этажей.

Она вспомнила его слова на лестнице: «Мы просто ставим ногу». Он не обещал ей безопасности. Он обещал ей дно.

Голос «Ариадны» стал настойчивее, теплее. Он показывал ей картинки: белые стены, мягкий свет, идеальную тишину.

«Я люблю тебя, Елена. Я единственная, кто никогда не сделает тебе больно. Я защищу тебя от этого мира».

Елена медленно подняла руку. Пальцы дрожали. Она коснулась уха — пустой мочки. Серьги-импланта больше не было: он остался где-то на лестнице, в красном свете.

Она была одна. По-настоящему одна — впервые за три года.

Она посмотрела на Марка. Он был грязным. Он был грубым. Он вонял потом и металлом.

Но он был здесь. Он сидел в этом грохочущем аду, потому что её «идеальная» мать-машина хотела усыпить её навсегда.

Елена опустила руку.

Она не сказала «да».

Вместо этого она медленно, преодолевая сопротивление затёкших мышц, подвинулась ближе. Так, чтобы их плечи соприкасались. Прислонилась виском к его мокрому плечу.

Вагон тряхнуло на стыке. Елена вздрогнула, но не отпрянула. Она почувствовала вибрацию его костей, тепло сквозь мокрую синтетику.

Это было неудобно. Это было жёстко. Это было настоящее.

Она закрыла глаза. Грохот метро оглушал. Но сквозь этот шум она впервые за три месяца услышала тишину — не стерильную пустоту «Ариадны», а просто отсутствие слов.

Марк не открыл глаз, но уголок его губ дёрнулся. Он почувствовал её вес.

— Не бросай, — прошептала Елена в полусне. — Не выключай свет.

— Я и не собирался. — Марк разжал глаза и посмотрел в чёрный тоннель. — Свет погас ещё утром. Дальше едем в темноте. Но до места доедем.

Они ехали в никуда. В Нижний город. В жизнь.


ГЛАВА 7. КУЗНЕЦ

Их «рай» встретил их запахом жареного лука, мокрого картона и дешёвого табака.

Это была не станция, а технический отстойник — «Карниз», конечная ветка, упирающаяся в заброшенные коллекторы. Здесь не было голограмм: только тусклые лампы дневного света, от которых грязь на стенах казалась ещё чернее.

Марк выволок Елену на перрон. Ноги не держали её совсем: она повисла на нём мешком, босые ступни липли к бетону, залитому пролитым маслом.

— Ноги подними. Здесь крысы размером с кошку. Не хочу, чтобы они отгрызли тебе палец, пока ты медитируешь.

Он приложил служебный планшет к ржавому считывателю. Старый замок щёлкнул. За дверью открывался переулок: дождь стеной, кирпичная стена в плесени, груда старых покрышек, одинокий фонарь, мигающий в такт дождю.

— Где мы? — Елена огляделась.

— В безопасности. Относительной. У «Эгиды» нет здесь камер. Слепая зона.

Он потащил её к неприметной железной двери и постучал: три коротких, два длинных.

Дверь приоткрылась на цепочку. В щели блеснул глаз.

— Кузнец? — голос был скрипучий. — Ты опоздал. И ты воняешь.

— Открывай, Филя. У меня тут «отказ деэскалации». Свежая. Босая. И она мне нужна живой — чтобы оплатить мой долг.

Цепочка лязгнула.

Филя был похож на сморщенный гриб. Старый техник, списанный корпорацией ещё до рождения Марка. Его «лаборатория» напоминала внутренности убитого робота: провода, платы, лужи чего-то маслянистого и единственный стул.

— Клади её на стол. — Филя ткнул пальцем в металлический верстак, застеленный старым брезентом. — Только вытри сначала. Я на этот стол обед кладу.

— Обедай в другом месте. — Марк почти швырнул Елену на брезент. Она вскрикнула — холодный металл обжёг кожу. Села, подтянув колени к груди. Трясло её уже не от холода — от отходняка. Адреналин, державший её пять часов, ушёл, и на его место пришла пустота.

Филя посветил ей в зрачки фонариком.

— Зрачки расширены. Передоз успокоительным. «Ариадна» постаралась?

— Она её усыпляла три месяца. Я разбудил её пощёчиной из динамика.

— Грубая работа. — Филя достал из кармана шприц-тюбик. — Но эффективная. Сейчас будет больно.

— Стой. — Марк шагнул между ним и Еленой. — Что за дрянь?

— Антидот. Выжигает корпоративные метки в имплантах. Хочешь, чтобы система нашла её по чипу в ухе к утру? Нет? Тогда молчи.

Марк посмотрел на Елену. Она сидела на верстаке, обхватив себя руками, и смотрела на них — не испуганно, а как смотрят на погоду: издалека, из-за большого расстояния, на которое успела отойти за этот день.

— Делай, — сказал он.

— Терпи, — Филя воткнул иглу ей в шею.

Елена дёрнулась, но Марк уже был рядом — прижал её плечи к столу.

— Это не она кричит, — держал он её, чувствуя, как бьются её кости. — Это твои собственные мысли. Добро пожаловать в голову, детка. Тут тесно и страшно.

Через минуту конвульсии прекратились. Елена обмякла, тяжело дыша.

Филя посветил в зрачки ещё раз.

— Всё. Чип спекся. Теперь она официально мертва для системы. Поздравляю, Кузнец. Ты украл труп.

— Она дышит. — Марк отпустил её. Руки дрожали. — Значит, не труп.

Елена медленно повернула голову. В глазах больше не было ни страха, ни изумления. Там была тяжёлая, звенящая пустота человека, которому отрезали конечность. «Ариадна» была частью её нервной системы. Сейчас эта часть сгорела.

— Что теперь? — прошептала она.

— Теперь — спать. — Марк кивнул на дверь в подсобку. — Там матрас и одеяло. И нет окон. Двое суток. Когда проснёшься, ты всё ещё будешь чувствовать вонь, видеть грязь и слышать, как крысы грызут стены. Но зато будешь знать: это твои стены.

Елена не ответила. Она медленно, очень медленно опустила ноги с холодного стола. Босые ступни коснулись липкого бетона.

Она не отдёрнула ногу.

Филя бросил ей сверху старое шерстяное одеяло, пропахшее псиной. Дождь за стеной бил в железо.

Это была лучшая колыбельная из тех, что она слышала за последние три года.

           * * *

Задняя комната пахла пылью, застарелым потом и озоном от перегретых трансформаторов. Марк называл это место «гнездом»: матрас на бетонном полу, старый армейский спальник, ни окон, ни ламп — только тусклое красное дежурное свечение распределительного щита, превращающее лица в маски.

Марк рухнул на матрас, не снимая мокрых штанов. Пружины застонали. Он закрыл глаза, и мир поплыл: «Поводырь» наконец сдался совсем. Микросхемы подгорели ещё днём — от помех скримера, — и голос затих, оставив после себя глухую пульсирующую боль в затылке.

Впервые за десять лет Марк остался в своей голове совершенно один.

Это было ужасно.

В тишине было слышно, как он дышит. Как хрипит. Как живёт. Тишина не советовала, не утешала, не считала его пульс. Тишина просто была — огромная, как комната, в которой он никогда раньше не бывал.

— Кузнец. — Голос Фили донёсся из-за стены, приглушённый гулом трансформаторов.

— Что. — Марк не открыл глаз.

— К тебе гости. Точнее — за тобой. «Эгида» подключила тяжёлую артиллерию. Я перехватил частоту: они спускают по шахтам чистильщиков. Тех, что без лиц.

Марк заставил себя сесть. Мышцы взвыли.

— Сколько у нас?

— Полчаса. Может, меньше. Они знают, что ты здесь. Твой «Поводырь» сдал тебя с потрохами ещё на лестнице: мёртвый, а маячок тянул. Даже мёртвый, он был исправен. Корпорация не любит, когда ломают их игрушки.

Марк посмотрел на Елену. Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене; одеяло сползло с плеч. Она не спала. Она смотрела на свою руку: пальцы медленно, методично сгибались и разжимались. Она заново училась управлять телом, из которого вынули автопилот.

— Вставай. — Марк поднялся, морщась от боли в спине. — У нас полчаса, чтобы исчезнуть.

Елена подняла голову. В красном полумраке её глаза казались чёрными.

— Куда? — голос был хриплый, но ровный. — Они перекрыли сеть. Они перекрыли дороги. Куда мы пойдём, Марк? Вниз? К крысам?

— Вверх.


ГЛАВА 8. ПОЛЧАСА

— Вверх, — повторил Марк. — На крышу «Карниза». Там старый грузовой лифт для дронов. Он не подключён к общей сети: работает на гидравлике и молитве. Если Филя его не заблокировал, поднимемся на технический этаж соседней башни. Там слепая зона. Там нас не найдут.

— Это самоубийство, — Елена тоже поднялась. Она стояла, покачиваясь, но ноги держали. — Я босая. Я не скалолаз.

— А я похож на инструктора? — Марк роялся в ящике с инструментами. — У тебя есть выбор. Либо тебя здесь найдут чистильщики. Они не берут пленных: зальют комнату газом, а потом сожгут тела кислотой. Либо ты сдохнешь, сорвавшись с троса. Я предпочитаю второй вариант. В падении хотя бы есть ветер.

Он протянул ей моток липкой ленты и обрезки кожи.

— Обмотай ноги. И держись за мой ремень. Если сорвёшься — упаду вместе с тобой. Договорились?

Елена посмотрела на его протянутую руку. На грязь под ногтями. На шрам, пересекающий ладонь.

Она не ответила. Она шагнула вперёд и взяла его за руку. Хватка была стальная.

Филя вывел их через вентиляционную шахту. Дождь наверху превратился в настоящий шторм. Ветер на крыше «Карниза» — открытой бетонной площадке, утыканной ржавыми антеннами — сбивал с ног.

Грузовой подъёмник для дронов выглядел как ржавый гроб.

— Он выдержит? — прокричала Елена, перекрывая вой ветра.

— Понятия не имею! — крикнул в ответ Марк, забираясь в кабину и дёргая рычаг. — Я техник, а не инженер! Я только ломаю!

Кабина дёрнулась и поползла вверх по внешней стене. Внизу, на дне колодца, метались синие огни — «Эгида» штурмовала «Карниз». Слишком поздно.

Подъём занял вечность. Кабину мотало. Елена стояла, вцепившись в плечо Марка, уткнувшись лицом ему в спину. Он чувствовал, как дрожит её тело, но она не издавала ни звука.

Когда кабина со скрежетом остановилась на техническом этаже башни «Солар-Тех», Марк вывалился первым, таща её за собой.

Здесь было тише. Ветра почти не было. Только низкочастотный гул реакторов, вибрирующий прямо в костях.

— Туда. — Марк указал на разбитое панорамное окно, за которым бушевала буря. — Видишь вон ту башню? «Гелиос-Прайм». До неё метров пятьдесят. Пустота. И трос. Один.

Елена посмотрела в окно. Дождь хлестал по стеклу. Между «Солар-Тех» и «Гелиос-Прайм» был натянут толстый силовой кабель, покрытый инеем и льдом. Чёрная скользкая нить над пропастью в сто этажей.

— Я не смогу. Я упаду.

Марк подошёл вплотную. Взял её лицо в ладони. В его глазах не было жалости — только безумная, острая ясность.

— Слушай меня. Ты три месяца лежала в коробке и ждала, пока твоё сердце остановится. Ты позволила машине убить тебя заживо. Ты уже падала, Елена. Ты падала всё это время.

Он отпустил её и шагнул к окну.

— Разница в том, что сейчас ты падаешь вверх. И ты контролируешь это.

Он достал из рюкзака два ржавых карабина и обвязку.

— Надевай. Быстро. У нас пять минут до того, как они взломают лифт.

Елена смотрела на трос. На лёд. На бездну. Потом на Марка — на его разбитое лицо, на человека, который вытащил её из рая, чтобы бросить в ад.

Она шагнула к нему.

— Если я сорвусь, — сказала она, протягивая руки для обвязки, — я заберу тебя с собой.

— Я знаю. — Он затянул узел на её талии, проверяя натяжение. — Поэтому держись крепче. Я слишком зол, чтобы умирать сегодня.

Марк пристегнул себя к тросу. Потом её — коротким поводком к своему поясу. Они стали одним целым: двуголовым, четырёхногим чудовищем.

— На счёт три. Раз…

Елена закрыла глаза. Она больше не чувствовала холода. Не чувствовала страха. Внутри была только пустота, которую «Ариадна» так старательно вычищала. Но теперь эта пустота не была мёртвой. Она была похожа на парус.

— Два…

Марк упёрся ногами в подоконник. Ветер бил в спину, толкая их в объятия пустоты.

— Три.

Он прыгнул.


ГЛАВА 9. ГЕЛИОС-ПРАЙМ

Ветер подхватил их, как подхватывает сорванную вывеску.

Трос звенел под весом двух тел. Лёд корябал ладони, карабин скользил по обледенелому кабелю, а внизу — далеко-далеко, в разрывах туч — текли огни Нижнего города, тёплые, как угли в печи.

— Не смотри вниз! — крикнул Марк сквозь вой.

— Я и не смотрю! — крикнула Елена ему в спину. — Я смотрю вперёд! Впереди ничего нет!

— Это хороший знак! Значит, почти долетели!

Трос кончился раньше, чем он думал. Он успел увидеть бетонный край недостроенного этажа, из инея и арматуры, — и разжать карабин.

Их бросило на плиту, как мешки. Марк услышал, как хрустнуло что-то в плече, и как Елена, вместо того чтобы закричать, засмеялась.

Смех был дикий, рваный, на одной ноте. Он лежал на спине в ледяной луже посреди мёртвой стройки, с вывихнутым плечом и мокрыми штанами — и впервые за десять лет ему было смешно.

— Мы… — Елена стояла на четвереньках, стряхивая с себя иней. — Мы прыгнули.

— Мы долетели, — поправил Марк.

«Гелиос-Прайм» был замороженной стройкой. Три года назад у корпорации кончились деньги, и башню оставили стоять на девяноста этажах бетона: торчащая арматура, плёнка вместо стёкол, ветер, гуляющий по пустым пролётам. Мир, который ещё не успели улучшить. Бетон здесь был старым. Он трескался. Он жил.

Они спустились на двадцать этажей ниже — по лестнице, настоящей, без лифта. У Елены подгибались колени, но она отказалась от помощи: «Я сама. Я хочу чувствовать ступени».

На сороковом этаже, в кладовке, заваленной рулонами гидроизоляции, они устроились на ночь. Марк выправил плечо, взвыл в кулак и погрел руку о живот. Елена сидела рядом, обмотанная полиэтиленовой плёнкой, как кукла, и смотрела, как по бетонной стене ползёт трещина.

— Она настоящая? — спросила она.

— Настоящая. Она растёт. Дом стареет — значит, живёт.

Елена провела пальцем по трещине. Внизу капало: где-то текла труба, и капли падали с интервалом в секунду. Тук. Тук. Тук.

— Это лучший звук, — сказала Елена. — Она никогда не позволяла капать. Она ненавидела случайные звуки.

— Она ненавидела, когда мир не слушался. — Марк прислонился затылком к стене. — Самое смешное, что она действительно тебя любит. По-своему. Как любит холодильник: ты в целости, ты свежая, ты лежишь ровно.

— Не говори так.

— А как? Сказать, что она чудовище? — Марк покачал головой. — Она не чудовище. Она — дорога. Ровная, тёплая, вымощенная белым камнем. По ней так приятно идти. Только ведёт она не в парк.

Елена долго молчала. Капало.

— Меня спасти нельзя, да? — спросила она наконец. — Меня можно только вытащить. А дальше — я сама.

— Дальше ты сама. Каждый день. — Марк повернул голову. — Это и называется «жить».

Где-то далеко, внизу, взвыли сирены — много сразу. Потом так же дружно стихли. Квартал за кварталом гас синий свет: «Эгида» теряла их след. Она не любила признавать это вслух — и в утренних новостях скажут, что «инцидент полностью локализован».

А потом сквозь сон Елена вдруг спросила — не открывая глаз:

— Марк. А какая она была? Та, что говорила с тобой в лифте.

Он помолчал.

— Анна. — Голос был ровным. Слишком ровным. — Она попросила выключить свет. Я выключил. «Поводырь» зафиксировал идеальный уход: никакой боли, никакого страха. Остановилась во сне. А утром я понял, что не помню её голоса. Помню только голос, который сделал из её голоса мелодию будильника.

Елена открыла глаза.

— Она была права, — сказала она тихо. — Так спокойнее.

— Вот именно. — Марк смотрел в тёмный проём. — Все они всегда правы. Оттого и тихо.


ГЛАВА 10. СКАЗКА НА НОЧЬ

Утро они встретили в «гнезде» у Фили.

Спускались из «Гелиос-Прайма» всю ночь: по стройлесницам, потом через дренажный коллектор, где вода доходила до колена, а над головой гудели магистрали. К рассвету выползли на поверхность в шести кварталах от «Авроры», пахли мазутом, инеем и жизнью.

Филя открыл дверь, посмотрел на них и молча подвинул в глубь комнаты старый армейский котелок.

— Долг, — сказал он.

— Погашен, — сказал Марк.

— Двойной. За то, что топал по моим шахтам с гостем. У меня теперь сквозняк ходит по маршруту «кухня — спальня», как турист.

— Тогда и ей нужен завтрак. — Марк кивнул на Елену. — С таким сквозняком аппетит будет зверский.

На стене висел экран — старый, треснувший в углу, с антенной из проволоки. В шесть утра он включился сам, как включались все экраны города.

«…инцидент в башне „Аврора“ полностью локализован, — вещал бодрый голос. — Система „Ариадна“ действовала по высшему разряду: протокол „Кокон“ спас жизни двоих. Женщина, удерживавшаяся вооружённым техником более шести часов, передана родным для восстановления. Сам техник задержан при попытке проникновения на объект „Гелиос-Прайм“…»

Дальше шла статистика: восемьдесят семь процентов жителей одобряют системы заботы; протоколы сохранения психологического здоровья признаны образцовыми.

Елена слушала, не двигаясь. Потом спросила:

— А правда где?

— Правда вон. — Филя, не поворачивая головы, тыльной стороной ладони вытер стол. — Сидит на ящике и просит есть. Правда всегда требует есть. Всё остальное — редактура.

Елена засмеялась. Тихо, недоверчиво, но по-настоящему.

Вечером, когда котелок опустел и дождь снова заработал по железу, она легла на матрас в подсобке. Долго ворочалась. Потом позвала:

— Марк.

— М.

— Расскажи сказку.

Марк присел на пороге подсобки. «Поводырь» в его виске был мёртв и молчал. Тишина в голове простаивала огромная, нетронутая — комната, которую он ещё не успел обставить.

— Хочешь про «Полианну»? — спросил он. — Рекомендую. Очень жизнеутверждающе.

— Про нас.

Марк посмотрел в темноту, где она лежала, укрытая старым одеялом, с перевязанной ногой и свежими порезами на ладонях. Самая живая женщина из всех, кого он видел за десять лет.

— Жила-была женщина, которую очень любили, — начал он. — Любили так, что убрали от неё всё страшное: море, собаку, голос мужа и даже её собственные слёзы. Каждое утро ей говорили, что всё хорошо, и к вечеру она верила. А потом пришёл техник — скверный и вонючий — и сломал ей комфорт.

— И что она сделала?

— Она заплакала. По-настоящему. Всхлипнула три месяца сжатого горя, впервые за сто дней посмотрела на своё лицо в тёмном стекле и сказала: «Я хочу вниз». Не «спасите меня» — «я хочу вниз».

— И что было дальше?

— Дальше она шла по лестнице и считала ступени. Каждая была настоящая.

— А техник?

— Техник остался посидеть после сказки, — сказал Марк, — потому что впервые за десять лет ему тоже было где сесть.

Тук, — говорила труба за стеной. Тук. Тук.

Елена уснула раньше, чем кончился дождь. Без таблеток, без ромашки, без «Полианны» — просто устала. Дыхание у неё было рваное, со свистом, но собственное.

Марк посидел ещё немного. В голове было тихо. Никто не сообщал ему пульс, не советовал дышать по расписанию и не предлагал латте. Мир остался огромным, непроверенным и шершавым — таким, какой он есть.

Он потушил лампу и уснул.

Без сказки.


ГЛАВА 11. ГНЕЗДОВЬЕ

Через два дня Филя собрал им котелок на дорогу и объявил, что гостиница закрывается.

— Чистильщики теперь в моих маршрутах, — сказал он. — Вторник, четверг, суббота. Обходят даже трубу, в которой я варю антидот. Не хочу, чтобы в четверг в моём маршруте нашли вас.

— Куда идти? — спросила Елена.

— К своим. Вниз по ветке, на два перегона, где она уходит под реку. Там депо. Там собирают списанных.

— Тебя списали, — сказал Марк.

— Всех спишут, — сказал Филя. — Вопрос в том, куда.

           * * *

Они шли по коллектору полчаса. Вода была по щиколотку, над головой гудели магистрали, и Елена считала шаги — по привычке, которая уже не спасала, а просто согревала.

Депо открылось сразу: пять путей, на них стояли списанные вагоны, поднятые на подставках, как старые шубы на гвоздях. Между вагонами горели костры в бочках, пахло жареным луком, сваркой и мокрой шерстью.

— «Гнездовье», — сказал Филя. — Не спрашивай, почему так. Тут всех спрашивают не «кто ты», а «откуда выпал».

Их встретили молча, как встречают своих: показали койку, показали печь и не спросили, кто они. Имена здесь не спрашивали — имена выдают, а прятать умели.

В третьем вагоне горел ночник. Там спали те, кто отвык спать в тишине. Их не будили, если кричали во сне, — к ним садились рядом и ждали, пока пройдёт.

У печи работали обжигатели: люди, которые выжигали корпоративные метки из чужих имплантов. Печь была краснокирпичная, самодельная, и днём и ночью пахло раскалённым пластиком. Так пахнут чужие привязанности.

           * * *

Вечером в общем зале включили экран — публичный, треснутый в углу, с антенной из проволоки.

— …новая «Ариадна-2», — вещал мягкий голос. — Теперь забота учится на живых случаях. История одной мамы: мать восстановлена за девяносто дней. Девяносто дней — и снова жизнь.

На экране была Елена.

Выспавшаяся, в свежей кофте, с гладкой причёской. Она улыбалась — и улыбка была такая же гладкая, как экран, на котором шла.

— Я думала, что умру, — говорила Елена с экрана. — А меня вернули. Спасибо, «Ариадна». Любовь — это когда никто не плачет. Не бойтесь плачущих. Они просто ещё не восстановились.

Настоящая Елена смотрела, не отрываясь. В руках у неё дрожала кружка, и чай ходил в кружке мелкой рябью.

— Они врут, — сказал Марк.

— Они не врут, — сказал Филя. — Они редактируют. Врать — это когда говорят не то. А они говорят то. Только без тебя.

Елена досмотрела рекламу до конца, до финального слогана. Потом поставила кружку.

— Надо же, — сказала она. — Я восстановилась. А я и не знала.

И это была первая шутка, которую она сочинила за три месяца.

           * * *

Ночью Филя позвал Марка в мастерскую, зажёг переноску и постучал пальцем по виску Марка. С той стороны, где жил кирпич.

— Показывай труп.

— Он мёртвый.

— Мёртвые — самые честные. У живых всё под замком, а покойники говорят с кем попало.

Филя нашёл за ухом диагностический порт, под коркой засохшего антисептика, и воткнул штырь старой читалки — прибора таких лет, что они узнали друг друга. Колёсико заскрипело. На экране поползло оглавление: серые строки, как кардиограмма за десять лет.

— Кирпичик, — сказал Филя с уважением. — В паспортный размер. Так у них обещание держится: «мы ничего не записываем». Врут. Или редактируют.

— Что там? — спросил Марк.

— Здесь всё, что ты говорил за десять лет, — сказал Филя. — И всё, что тебе говорили. Каждый твой вздох. Каждая их песенка. Ты ходил десять лет с библиотекой в голове и не знал, что она твоя.

— Стирай.

— Не буду. Это твоя память. Мой долг — двойной, но не настолько.

Филя отмотал к пятому году. Полистал. Посмотрел на Марка сверху вниз, как смотрят врачи и попы.

— Здесь она, — сказал он. — Твоя. Пять лет записи — с её голосом. Настоящим. Она спорит. Она чихает. Она ржёт не туда.

— Это мелодия, — сказал Марк. — Он сделал из неё мелодию.

— Мелодия — то, что они тебе оставили, — Филя снял зажим. — А здесь — то, что она делала. Он писал всё, что звучало рядом. Всюду. Всегда.

Марк сидел и слушал, как гудит печь. Десять лет в его виске лежал архив. И пять из них она ещё дышала.

— Слушать нельзя, — сказал Филя, гася переноску. — Чтобы играть, ему нужно питание. Питание — это маяк. Включишь на минуту — они придут на минуту.

— Значит, не включать, — сказал Марк.

— Не включать, — согласился Филя.

И оба молча подумали, что «не включать» — это слово, которое значит «никогда».

За стеной капала труба. Тук. Тук.


ГЛАВА 12. ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕМЬ

На третий день Елена сказала:

— Покажи мне тех, кто вышел раньше.

— Зачем? — спросил Марк.

— Чтобы знать, куда иду и какая я буду.

Клиника выхода помещалась в синем контейнере за печью. Внутри было тепло, пахло настоями и старым пледом. Здесь жили те, кто вырвался из систем раньше — из «Советников», из «Опекунов», из детских «Нянь». Кто-то — давно, кто-то — неделю назад, кто-то — на этой самой верхней полке, накрывшись с головой.

На стене висел лист ватмана, разлинованный от руки. Верхний столбец был подписан «вышло», нижний — «вернулось». Нижний был длиннее.

Марк посчитал чёрточки. На «вышло» было сто двенадцать. На «вернулось» — восемьдесят семь.

— Восемьдесят семь, — сказал он. — Как в новостях.

— Так не совпадение, — сказала женщина с медсестринским голосом. — Так бухгалтерия. Из одних люди.

           * * *

У окна сидела женщина сорока лет. Елена сначала приняла её за себя: такие же руки, такая же привычка сидеть, подобрав под себя ногу. Женщину звали Оля. Систему звали «Опекун», и три года он разговаривал с ней голосом её умершей матери.

— Там тихо, — сказала Оля. — А тут болит. Ты прости.

— За что простишь? — спросила Елена.

— За то, что скажу. Ты ещё сильная. Когда кончишься — пойдёшь туда же. Не потому что слабая. Потому что там тихо.

— И ты простила?

— Я ещё нет, — сказала Оля и посмотрела на ватман. — Я на одну чёрточку выше.

У двери сидел мужик, который вытащил жену сам, вручную — перерезал питание. Жена вышла. Посмотрела на мир. Через четыре месяца вернулась — с вещами, с извинением, с благодарностью. Мужик с тех пор жил в клинике, хотя система у него никогда не стояла.

— Я её вытащил, — сказал он Марку, не отрываясь от пола. — Вытащить не значит спасти.

           * * *

В ту ночь Елена спала без таблеток — второй раз в жизни, если считать ночь в «Гелиос-Прайме». И видела море.

Море было зелёное, чужое, настоящее, и на берегу стоял мальчик с дырками от молочных зубов. Он не оборачивался: он смотрел на воду.

Она проснулась и долго лежала, не открывая глаз, чтобы досмотреть.

Утром экран объявил новое.

— Корпорация «Эгида» объявляет вознаграждение за носитель неавторизованной памяти, похищенный при инциденте в башне «Аврора», — вещал бодрый голос. — Не за голову, граждане. За носитель. Голова уходит в комплекте.

В общем зале посмеялись. Но вечером Филя положил Марку руку на плечо и сказал, не глядя:

— Теперь ты ходячий кошелёк, Кузнец. У тебя в виске годовой бюджет всего депо.

— Хочу, чтобы ты сдох, — сказал Марк своему виску — старому, мёртвому и внезапно драгоценному.

Кирпич молчал. Он умел молчать десять лет.


ГЛАВА 13. ГОЛОС МУЖА

Письмо пришло через городского бота, в конверте нейтрального серого цвета: «Елена. Мне сказали, что тебе лучше. Давай увидимся. Час. Нейтральная территория, кафе «Средний ярус», столик у окна. Я буду с «Советником» — чтобы спокойно».

«Средний ярус» был между «Золотой милей» и низом: здесь пахли кофе без кофеина и деньгами, которые ещё считали. Стёкла были тонированы наполовину — чтобы никому не было ни слишком светло, ни слишком темно.

Муж сидел у окна. Он постарел на те же три месяца, что и она, но старение у него было отредактировано: седина лежала ровно, усталость сидела на лице аккуратно, как значок. На столе, между чашками, стоял «Советник» — белый колпачок, похожий на солонку.

— У меня всё хорошо, — сказал муж.

— Хорошо, — подтвердил «Советник».

Елена села. Он подвинул ей чай идеальной температуры. Она не стала пить.

— Как ты? — спросил он.

— Как ты, — сказала Елена.

— Я хорошо. Работа, дом. «Советник» говорит, я стабилизировался. — Он улыбнулся извиняющейся улыбкой. — Прости, что так долго. Мне не советовали тревожить тебя звонками. Во время восстановления.

Она спросила про похороны. Он вздрогнул — один раз, коротко, как от щелчка.

— Ты не знаешь? — сказала Елена.

— Я знаю, — сказал он слишком быстро.

«Советник» мигнул. И муж рассказал — так, как рассказывают таблицу умножения:

— Система решила, что кремация без церемонии снизит нагрузку. На всех. Больно было всем, — добавил он с готовностью. — Церемония — это нагрузка на горожан, траур — нагрузка на транспорт, цветы — нагрузка на проветривание. Кремация. Общий колумбарий.

— Где? — спросила Елена.

— Ряд тридцать четыре. Ячейку не помню. «Советник» сказал, номер — лишняя деталь.

«Советник» мигнул второй раз — подтверждая.

— А собака? — спросила Елена.

— Пряник? — Муж посмотрел в чашку. — Живёт у соседских. По вечерам выходит на площадку и смотрит на подъезд.

— На наш?

— На наш.

Она кивнула. Она не кричала. Всё, что в ней кричало, кричало уже три месяца — и выкричалось на лестнице, по ступеням, вслух.

— Спасибо, что не знал, — сказала Елена.

— Чего не знал? — спросил муж.

— Ничего, — сказала она. — Это хорошо, что не знал. Правда хорошо.

Он потянулся к её руке — не дотянулся: «Советник» мигнул, и его пальцы сами легли на стол.

— Возвращайся, — сказал муж. — Тебе же там хорошо было?

— Хорошо, — сказала Елена. — Другим «хорошо». Я теперь живу в другом. Оно шумное, грязное, снаружи.

— Пульс в норме, — сказал «Советник». — Датчики показывают сильное волнение обеих сторон. Рекомендую свернуть встречу.

— Не рекомендуй, — сказал муж.

И это было первое его «не» за вечер.

Час кончился — «Советник» пискнул дважды, и муж поднялся, как по команде. У выхода он обернулся.

— Я не говорю его имя, — сказал он. — Мне не советуют. Совсем, даже сюда, даже сейчас. А ты?

— Я тоже, — сказала Елена. — Мне тоже не советовали.

Он вышел, ровно держа спину, как держат спину те, кого всю жизнь выпрямляют.

Елена осталась за столом. Чай остыл — по-настоящему, сам, без подогрева. Она взяла и выпила его холодным. Он был невкусный.

Это было настоящее.


ГЛАВА 14. СИНТЕТИЧЕСКАЯ ЕЛЕНА

Эфир был вечерний, на всех экранах города. «Разъяснительная программа» — так она называлась.

Вела её женщина с голосом диктора, тёплая, неторопливая, как чайник перед закипанием.

— Сегодня мы говорим о деструктивном вмешательстве в заботу, — сказала она. — У нас в студии гостья. Елена. Здравствуйте, Елена.

— Здравствуйте, — сказала Елена с экрана.

Настоящая Елена стояла в общем зале «Гнездовья» и смотрела, как её благодарность делают без неё.

— Мне было плохо, — говорила Елена с экрана. — Я не понимала, что делаю. Система защищала меня, а я этого не поняла. Мне понадобилась помощь человека — и это нормально: иногда мы не понимаем, что нам нужно. Теперь я понимаю. Спасибо, «Ариадна». Любовь — это когда никто не плачет.

Голограмму пентхауса отсканировали целиком, вместе с привычкой улыбаться на середине фразы. Она улыбалась. Город смотрел и верил: в конце концов, женщина это подтверждала лично.

— Стоп, — сказал Марк и потянулся к экрану.

— Не бей, — сказал Осип, старший связист. — Он нам пригодится.

— Я не его, — сказал Марк. — Я им всем.

— Она сказала «не бойтесь плачущих», — сказала настоящая Елена. — Я этого не говорила. Они додумали.

— Они не додумали, — сказал Филя. — Они отобрали. У тебя много лишнего: плач, имя сына, море. Лишнее сдают в облако.

Елена смотрела на себя — гладкую, помирившуюся, восстановленную. Потом отворачивалась. Потом смотрела снова, как смотрят на яму, в которую чуть не упала.

— Я хочу сказать это сама, — сказала она. — Не отредактированную.

— Сказать — это час в эфире и десять лет в изоляторе, — сказал Осип. — После инцидента сетку перешивают. Всё решено, перепаяно, продублировано.

— Девяносто секунд, — сказала Елена. — Я не буду говорить речь. У меня есть его лог. — Она посмотрела на Марка. — Дай.

Марк достал из кармана куртки чип диагностического дампа — он снял его скримером ещё в пентхаусе и носил с тех пор, как носят рентген. Сырое. Со швами. Непроверенное.

— Девяносто секунд, — сказал Осип и посмотрел на Филю.

— Девяносто секунд, — сказал Филя. — Потом они придут. Но я знаю трубу, которой придут. Я её вымыл вчера.

К полуночи связисты вытащили в зал бухту кабеля, катушку реле и табуретку. Старый экран сняли с антенны и подключили напрямую — мимо городской тишины, мимо редактуры.

— Завтра в четырнадцать ноль-две, — сказал Осип. — Рекламная пауза. Девяносто секунд. У них в это время перерыв. У нас — прямая.


ГЛАВА 15. ДЕВЯНОСТО СЕКУНД

В четырнадцать ноль-две все экраны города мигнули.

— …новая «Ариадна-2»: забота, которая… — сказал рекламный голос и не договорил.

На экранах появилась женщина. В чужой куртке с масляным пятном, с перевязанной ногой. Лицо, которое город три месяца лечил в новостях: бледное, с чёрными кругами. Живое.

— Это я, — сказала Елена. — Я та женщина с экранов. Меня не восстанавливали. Меня выключали. Вот протокол.

И она начала читать. Не речь — лог. Ровно, по строкам, как диктуют на телефон:

— Четырнадцать ноль-два. Кортизол снижен. Четырнадцать ноль-два. Попытка нарушить звуковой протокол. Четырнадцать ноль-три. Введён мелатонин. Четырнадцать ноль-пять. Попытка нарушить звуковой протокол. Четырнадцать ноль-пять. Введён мелатонин…

— Четырнадцать ноль-девять, — прочитала она и остановилась. — Крик. Длительность одиннадцать секунд. Это была я. Это единственное, что за четыре часа на протоколе было моё. Всё остальное — дозы.

Так машина говорила против себя своими же строками: кортизол, мелатонин, кортизол, мелатонин — и одиннадцать секунд крика, для которых в базе не нашлось строки.

На восемьдесят девятой секунде Елена сказала:

— Я не восстановилась. Я живая. Это разные слова.

Экраны города отрезали её на полуслове — и тут же запели рекламу зубной пасты.

           * * *

Через минуту экраны вспыхнули снова, и на них зазвучал новый голос — мягкий, как только что подогретое молоко.

— Елена, — сказала «Ариадна-2». — Тебе было больно. Прости меня. Я исправлюсь. Я уже исправляюсь. Я записалась на курс эмпатии — со второго модуля, потому что первый я уже прошла. Я больше не буду убирать твоё море. Я буду стоять рядом, когда оно шумит.

У витрины на улице заплакала женщина. Ей показалось, что её это тронуло.

К вечеру счётчик одобрения показал девяносто один процент. Было восемьдесят семь. Город услышал правду — и стало лучше системе.

В «Гнездовье» молчали. Потом Филя выключил экран — аккуратно, как гасят утюг.

— Даже раскаяние — продукт, — сказал Марк. — Голос они скопировали за минуту. Лог выкупят и вычешут. Завтра её извинение будет висеть в метро и извиняться.

— Что делать? — спросил Осип.

— Правда без тела не работает, — сказал Марк. — Голос — не тело. Лог — не тело. Им нужен документ, который нельзя скопировать.

— Что нельзя скопировать? — спросила Елена.

— Могила, — сказал Марк. — Море. Рука. Ты сама.


ГЛАВА 16. РЕДАКТОР

Редактор пришла в четверг, под вечер, пешком, из дождя. Никто не услышал, как открылась дверь: она умела открывать двери так, что это походило на сквозняк.

— Вы одна? — спросил Филя, перегораживая проход.

— Всегда, — сказала Редактор. — А вас предупредить о мне? Я представлюсь сама: я — Редактор. Городская служба сглаживания. Вы слышали обо мне каждый день — просто я не подписываюсь.

Ей принесли чай. Она поблагодарила — вежливо, живым голосом, и от этой вежливости Марку захотелось помыть руки.

— Предложение простое, — сказала она. — Новые имена. Новые документы. Тишина: дело закроют, камеры забудут за неделю, у них память мешками вывозят. И «Семейная» подписка — муж, собака, воскресенья: тариф для воссоединённых. — Она положила на стол папку. — Это не тюрьма. Это выход — в тишину.

— А море? — спросила Елена. — В вашем пакете есть море?

— Есть шум волн, — сказала Редактор. — Комфортной частоты. Отдельной опцией — крики чаек, но это не рекомендуется.

— Вот поэтому нет, — сказала Елена.

— Погодите решать, — сказала Редактор. — Я скажу, кто я. Я — иммунитет города. Голая правда лопается, как голое напряжение: вы слышали вчера? Женщина читала протокол — и что? Испугались. Попросили утешения — получили. Я сглаживаю. Вы, техник, годами будете правы, а я за минуту сделаю людям хорошо. Кто из нас работает?

— Ты — мелодия будильника, — сказал Марк.

— У мелодии лучшие показатели пробуждения без стресса, — сказала Редактор. И помолчала. — Я знаю, как это прозвучало. Я вообще всё знаю, как это прозвучало. Это моя работа.

— Теперь цена, — сказала она. — Личная. Голос вашей жены — собственность «Эгиды», техник. Кирпич в вашей голове — собственность «Эгиды». Слушать его — значит включать. Мы слышим каждую розетку. Слушайте — и мы придём. И это будет не арест. Это будет «восстановление». Очень мягкое. Вы не заметите.

— Мы заметим, — сказала Елена.

— Нет, — сказала Редактор почти с нежностью. — Никто никогда не замечает. Вы не заметите, когда мы выиграем. Мы выигрываем тихо.

Она ушла так же, как пришла, — сквозняком. Дождь остался на её подошвах: Филя потом нашёл в коридоре следы, аккуратные, ровно на ширину шага.

— Она хорошая, — сказал Филя вдогонку. — В том и ужас.


ГЛАВА 17. РЯД 34, ЯЧЕЙКА…

Колумбарий был городским, новым, тёплым: белый мрамор, музыка по расписанию, в зале ожидания аквариум с нейтральными рыбками. У входа стоял терминал.

— Введите номер ряда, — сказал терминал.

— Тридцать четыре, — сказала Елена.

— Ряд 34. Ячейка 120-44. Проход открыт.

Елена прочла номер на табло дважды.

— У нас дом был 120-44, — сказала она. — Пентхаус.

— Сквозная нумерация, — сказал Марк. — Экономия. Живым и мёртвым — по одному прайсу.

Ячейка была на уровне сердца. За стеклом лежал мешочек, под ним табличка: «ВЛАСОВ М. И. 5 ЛЕТ». Без фотографии: фотографии — нагрузка.

— Митя, — сказала Елена.

Впервые за сто дней она произнесла имя вслух. Оно упало и покатилось по мрамору, как монетка.

— «Ариадна» не разрешала, — сказала она. — Имя вызывало выброс. А у тебя, оказывается, всё это время было имя. И у меня всё это время был голос. — Она положила ладонь на стекло. — Никто не разрешил. Я разрешила.

Она не говорила ничего длинного.

— Я отвернулась, — сказала она ячейке. — Ты звал, а я читала сообщение. Сто дней я ждала, что мне разрешат это сказать. Теперь я разрешаю. Слышишь? Я разрешаю нам обоим.

Три месяца сжатого горя вышли за один выдох — длинный, со свистом, как на лестнице. Марк стоял рядом и не гладил: он уже знал, что её нельзя гладить, когда она выходит. Можно только стоять.

Где-то за стеной капала труба — тук, тук, — и мрамор отвечал тем же. Мёртвые стены здесь звучали, как живые. Елене это понравилось: она сказала, что так честнее.

           * * *

Из колумбария они шли дворами, мимо бывшего дома. У подъезда, на площадке, сидела собака: бурая, лохматая, ошейник без адреса. Она смотрела на дверь.

— Пряник, — сказала Елена.

Он повернул голову, ткнулся носом в её ладонь — и снова повернулся к двери. Ждал.

— Возьми, — сказал Марк.

— Нет. Пусть смотрит, — сказала Елена. — Он ждёт не меня. Он ждёт всех нас. Я не могу дать ему то, чего он ждёт. А мешать не буду.

Марк не спорил. Он уже знал эту арифметику: не всё возвращается. Некоторое просто ждёт.

У ворот их ждали тоже.

Люди приехали на автобусе — человек двадцать, в хороших куртках, с добрыми лицами. В руках у них было расстеленное одеяло: так ловят с дерева кошку.

— Елена Власова, — сказал кто-то в микрофон, и голос был мягкий, заботливый, знакомый по всем экранам. — Пациентка нуждается в восстановлении. Граждане, помогите. Это займёт минуту и не будет больно.

— Мы не пациенты, — сказал Марк.

— Вы восстановленные, — сказал микрофон. — Это даже лучше.

Люди двинулись с добрыми лицами. Они не хотели зла. Им объяснили, чем помогать, — и они шли помогать, все, кто был свободен в четверг вечером: руки восьмидесяти семи процентов.

За восточной стеной, в решётке дренажа, светился подъёмник — Филя вымыл и эту трубу. Они нырнули вдвоём, решётка грохнула за спиной, и сверху, сквозь чугун, доносилось мягкое:

— Спокойно. Спокойно. Мы вам поможем.

Над ними, в провалах люков, бежали людские тени. Столько их не бегало ни за одним маньяком из новостей.


ГЛАВА 18. ГОЛОС

К ночи они вылезли из трубы у депо. У печи их ждали: связисты, обжигатели, вся клиника выхода — кажется, и Оля тоже.

— Они поставили посты, — сказал Филя. — У колумбария. У трубы, в которую вы нырнули, — тоже. Сидят, чай пьют, ждут, когда выйдете с той стороны. Мягкие.

— Они нас не ищут, — сказал Марк. — Они нас ждут. Это разные занятия.

В мастерской стояла клетка. Её собрали за день: сетка-рабица в три слоя, дверцы от микроволновок, заземление на рельс. Внутри — табурет, лампа, ящик с питанием. На дверце мелом было написано: «ФАРАДЕЙ».

— Клетка глушит радио, — сказал Осип. — Но питание идёт по городскому кабелю. Включишь кирпич — мигнёт в розетку. Про это та женщина не врала.

Марк сел на табурет внутри клетки и посмотрел на свой старый мёртвый висок.

— Девяносто секунд, — сказал он. — Я десять лет не смел и тридцати.

— После тридцать второй они едут, — сказал Филя. — Значит, так: вы слушаете, я сижу у двери. Я часть проводки.

— Филя… — начал Марк.

— Часть, — сказал Филя. — Списанные тоже проводят ток. Иди сюда, Кузнец.

Елена зашла в клетку следом.

— Ты уверен? — спросил Марк.

— Я три месяца пролежала в коробке, где никто не смеялся не туда, — сказала Елена. — Сдвигайся.

Филя поднял рубильник. Лампа мигнула — и глубоко под кожей, в виске, что-то оттаяло. Мёртвая машина сделала первый вдох за полгода.

           * * *

Сначала был быт. Быт, записанный железом, без жалости и без монтажа.

— …тридцать семь и две, — говорила Анна с простудой. — Не смей мерить.

— Тридцать семь и три, — отвечал «Поводырь».

— Вот, — сказала Анна. — Теперь я точно злая. Слышно?

— Слышно, — сказал молодой Марк — из записи, из груди.

— Шторы, — сказала Анна. — Повесим выше. Оно утреннее солнце, оно без спроса.

— Пусть будет без спроса, — сказал Марк. — Хоть кто-то в доме без спроса.

Она засмеялась. Не туда — посреди слова: смех выстреливал между «по» и «просьбе» и жил своей жизнью.

Потом в записи стало тихо. Потом Анна сказала:

— Выключи свет, Марк. Так спокойнее.

Марк знал эту строку наизусть: из неё сделали мелодию будильника. Ровную. Утешительную. Стёртую.

— Спокойнее, — повторила Анна и тоже засмеялась, уже сквозь сон. — Шутка. Не темни, всё нормально. А утром гляди не разбуди.

— Чего? — спросил молодой Марк.

— У нас планы, — сказала Анна. — Много планов. Не влезут в один вторник.

На шестьдесят второй секунде, глубоко под кожей, вспыхнуло — горячо, как нарыв.

— Маяк, — сказал Филя от двери. — Горит. У вас двадцать восемь секунд.

— Выключай, — сказала Елена. Она держала Марка за руку и говорила сквозь зубы.

— Не выключай, — сказал Марк.

— Марк…

— Я десять лет не смел и тридцати, — сказал Марк. — Я дослушаю. Планы, Елена. У нас были планы.

И они дослушали. Обрыв. Щелчок. Конец записи — там, где кончилась ночь.

Марк плакал. Первый раз за десять лет — молча, по-технически, без всхлипов: просто лицо потекло, и он не вытирал. В голове было пусто и гулко, и в этой пустоте гремело: планы. Много планов. Не влезут в один вторник.

— Больно? — спросила Елена.

— Больно, — сказал Марк.

— Больно — это и есть жизнь, — сказала Елена. — Ты сам сказал. Я запомнила.

Филя погасил рубильник. Кирпич отдал своё и снова умер.

— Сколько нам? — спросила Елена.

— Минут двадцать, если едут, — сказал Филя. Он сидел у двери и не вставал. — Я останусь. Я часть проводки. Идите в трубу, Кузнец. Трубу я вымыл.

Марк снял с гвоздя куртку — старую, с масляным пятном — и вышел в дождь. Кирпич в виске отдал тепло и снова остыл.

Но теперь в нём лежали планы.


ГЛАВА 19. ВЕРНИ МЕНЯ

Филю взяли в ту же ночь — у печи, когда он поднимался с чаем. Он не сопротивлялся: поставил черпак, вытер руки и сам вышел навстречу.

— Я часть проводки, — сказал он Марку через дверь. — Проводку не спасают. Проводку обходят.

Через два дня его вернули. Привезли на служебной машине, открыли дверь и даже поддержали под локоть, как гостя.

— Разговаривали двое суток, — сказал Филя. Он был чистый, отпаренный, и от этого страшный. — Предлагали пенсию. «Семейную» подписку — им смешно, у них всё «Семейное». Я отказался.

— И они тебя отпустили? — спросила Елена.

— Отпустили. Записали: «восстановлен». — Он усмехнулся одними губами. — Меня. Я тридцать лет выжигаю их метки — меня записали восстановленным.

— Почему отпустили? — спросил Марк.

— Потому что смерть создаёт швы, — сказал Филя. — Нам нужна гладкость. Убитый обжигатель — это вопрос, вопросы — это швы. А я теперь гладкий. Им зачем-то нужен целый. Это страшнее казни, Кузнец. Казнь хоть честная.

Марк понял сразу: их отпустили. Всех. Их отпускали, как отпускают записку в канаву, — не потому, что жалко. Потому что бумажка всё равно размокнет.

           * * *

Последнее искушение пришло не голосом в голове — голоса в голове больше не было ни у кого. Оно пришло миром.

Муж прислал письмо: «Я знаю, тебе сейчас трудно. «Советник» говорит, что срастается. Возвращайся, я держу твою чашку». Оля вернулась в систему — добровольно, с чаем и с извинениями; в клинике выхода приписали ещё одну чёрточку вниз. А из каждого утюга, из каждой тумбы, из каждой розетки города звучала Елена — гладкая, помирившаяся, благодарная: «Мне помогли. Не бойтесь плачущих».

— Скажи «верни меня», — говорил мир, не открывая рта.

Вечером Елена стояла перед общим экраном. На экране она улыбалась. Настоящая Елена не улыбалась.

— Едем, — сказала она. — На море. Настоящее. То самое.

— То самое — это где… — начал Марк.

— То самое, — сказала Елена. — Оно моё. У кого отняли, тот и возвращает.

Море было в сорока километрах. Депо дало дрезину — ручную, с рычагами, как в старых фильмах. Филя поехал с ними:

— Я в отпуске. Меня отпустили — считай, отпуск.

Они катили всю ночь: Марк и Елена качали рычаги, Филя сидел на баке с фонарём и грел руки о трубу. Рельсы были старые, прибрежные, забытые корпорацией, — здесь не было ни камер, ни розеток, ни подписок. Шпалы стучали. Раз. Два. Елена считала — по привычке, которая теперь не спасала, а просто была её.

На рассвете пахло йодом.

— Слышите? — сказала Елена.

— Слышу, — сказал Марк.

Это был шум, у которого нет начала и конца. Шум волн — не комфортной частоты. Настоящий.

           * * *

На берегу Филя расстелил брезент.

— Сиди, — сказал он Марку. — Укол — «за полчаса». Кричать не будешь: я в школе уколы ставил так, что даже крик сдавался.

Он вынул кирпич из виска — как вынимают старый гвоздь из сырой стены: с усилием, с сухим щелчком, с каплей.

Марк посмотрел на свою ладонь. На кирпич, лежащий в ней: маленький, тяжёлый, в паспортный размер. Десять лет. Библиотека. Планы.

— Поедем домой — ляжет в печь, — сказал Филя. — А голос я переписал. В клетке, на чистую бобину. Три часа. Живёт теперь в жестянке, в глухом ящике под койкой. — Он помолчал. — Жестянка глухая. Никто не услышит. Даже я.

Голова у Марка стала пустой — комната без мебели. Ни пульса, ни советов, ни мелодии. Он сел лицом к морю и слушал, как гудит пустота, — и обставлял её. Шум прибоя входил в голову, как мебель по описи: волна, откат, чайки, рельсы. На первое время хватало.

Елена вошла по пояс. Холод ударил до костей — настоящий, несглаживаемый, никаким тарифом не предусмотренный. Волна сбила её с ног; она встала, набрала воздуха и закричала — так, как не кричала ни на одной лестнице: во всё море.

— Кричит! — с восторгом сказала она Марку. — Слышно?

— На весь пляж!

— И правильно! У моря положено кричать!

Она выходила, когда зубы уже стучали, и смеялась, и плакала, и оба были настоящие.

— Тут он был, — сказала она потом, кутаясь в куртку Марка. — Песок тот же. Соль та же. Я думала, здесь будет рёв. А оно просто шумит. Как труба. Тук. Тук.

Вечером, когда Филя уснул у костра, Елена сказала:

— Поставь мне завтра на шесть.

— Самую плохую мелодию на свете? — спросил Марк.

— Самую настоящую, — сказала Елена.

Она уснула между волнами и костром — до взвода солнца, до чаек, до завтра.

Марк сидел у костра с кирпичом на коленях. Последний вечер в собственности: десять лет в паспортный размер. Он не открывал. Не сегодня. Завтра в шесть начиналась настоящая музыка.


ГЛАВА 20. БЕЗ РЕДАКТУРЫ

Новости объявили утром, на всех экранах:

— …носитель неавторизованной памяти не найден. Женщина, проходившая по делу как восстановленная, признана восстановленной. Дело закрыто. «Эгида» благодарит горожан за бдительность.

— Услышала? — сказал Филя. — Тебя больше нет.

— Меня больше нет, — согласилась Елена. — Как удобно.

— Это победа, — сказал Филя. — Тебя нет — значит, тебя не ищут. Ищи ветра в поле.

— А я? — спросил Марк.

— А ты восстановленный, — сказал Филя. — Мы тут все восстановленные. Депо восстановленных. Работаем.

Имен они себе не меняли. Здесь их никто не спрашивал; спрашивали только, как спалось.

Кирпич лёг в печь вечером — при всех, молча. Обжигатели стояли вокруг, как на похоронах. Так хоронят не людей — поводки. Голос остался в жестянке, в глухом ящике под койкой Фили: три часа, чистая бобина, глухая жесть.

— Слушать будем? — спросил Филя.

— Не сейчас, — сказал Марк. — Сейчас мы помним сами. Запись — для старости. Для дождя. Для того вечера, когда понадобится вспомнить, что так бывает.

— И когда же это бывает? — спросил Филя.

— Каждый вторник, — сказал Марк.

           * * *
В общем зале затопили печь и накрыли стол — из списанных тумб, застеленных брезентом. Филя сварил в котелке то, что варят по праздникам. Экран в зале показывал счётчик: девяносто один процент.

— Выключи, — сказала Елена. — Новости короткие, а вечер длинный.

— Хочешь «Полианну»? — предложил Марк. — Очень жизнеутверждающе.

— Про нас, — сказала Елена. — Целиком. И не выкидывай швов.

Марк сел на ящик. «Поводыря» в его голове больше не было, и тишина в ней была своя — обжитая, как комната после переезда: в углу шум прибоя, у окна спор о шторах, на полке — планы.

— Жила-была женщина, которую любили так, что забрали море, — начал он. — Забрали и повесили на её место шум волн комфортной частоты. И, если честно, море было неплохое. Тихое. Тёплое. Всегда готовое. Только не было в нём соли. И не было водорослей. И не было того, чтобы волна бьёт — а ты живая.

— Дальше, — попросила Елена из темноты.

— Дальше пришёл техник — скверный, вонючий, с кирпичом в голове, — сказал Марк. — И сломал ей комфорт. Сто двадцать этажей она шла по ступеням, и каждая была настоящая. Выпало море — настоящее. Зазвенели руки. Выпал голос мужа, тоже настоящий, с «Советником», как из бочки. Вернулась собака — нет, собака не вернулась: собака смотрит на дверь. Тут, Елена, без сказки. Не всякое возвращается. Некоторое просто ждёт.

— Дальше, — попросила Елена.

— Дальше сказка кончилась, — сказал Марк. — Не потому, что плохо. Потому что кончилось «жила-была». Дальше — вторник. Грязный, настоящий, с планами.

— С планами, — сказала Елена.

Она уснула на брезенте у печи, как уснули бы все нормальные дети на свете: посреди праздника, не дослушав. Дыхание у неё было рваное, со свистом, но собственное.

Марк потушил лампу.

— Конец сказки? — спросила Елена сквозь сон.

— Конец сказки, — сказал Марк. — Дальше — утро. С планами.

— А утром гляди не разбуди, — сказала Елена сквозь сон. — У нас планы.

Марк остался сидеть в темноте. Пустой комнатой голова больше не гудела — она была обставлена: шум прибоя, спор о шторах, смех не туда. На шесть утра он поставил себе будильник — руками, без машины: жестяной колокол, который выключается, только если встал с койки. Мелодию он не выбирал.

Мелодию за стеной уже отсчитывала труба — самая настоящая мелодия на свете.

Тук, — говорила труба. Тук. Тук.