Время дождей. Глава 13. След

После того утра Ная изменилась, хотя Артём едва ли смог бы назвать один конкретный момент, когда это произошло. Она всё так же сидела у иллюминатора, ела принесённую им еду, иногда улыбалась его попыткам объяснить русские слова и без возражений пряталась, если в коридоре становилось слишком шумно, но за всеми этими привычными действиями появилась новая тишина, которой раньше не было. Прежде Ная молчала главным образом от страха, теперь же казалось, что ей просто стало слишком тесно внутри обычных слов.
Иногда Артём возвращался с вахты и видел её возле окна. Она могла долго смотреть на море, почти не двигаясь, и пальцами медленно разглаживать записку Кунле, которую теперь постоянно держала при себе. Бумага уже начала расходиться на сгибах, чернила кое-где потускнели, но предложить убрать её куда-нибудь Артём не решался. Этот маленький лист стал для Наи чем-то большим, чем последнее письмо друга: в нём сохранялась единственная ниточка, ещё связывавшая её с тем миром, который остался далеко за кормой.
О семье они почти не говорили, и не потому, что тема стала запретной, а потому, что после её рассказа о времени дождей любые дополнительные слова казались лишними. Артём и без вопросов замечал, что иногда Ная просыпается ночью и долго лежит с открытыми глазами, а однажды она сама написала в переводчике: «Когда я не сплю, мне кажется, что я слышу мамин голос». Он тогда не стал уточнять, что именно она слышит — песню, зов с улицы или просто интонацию, потому что некоторые воспоминания похожи на дверь, которую нельзя распахивать без разрешения человека, стоящего по другую сторону.
Тем временем «Балтийская надежда» продолжала идти на север. Африканская жара давно осталась позади, воздух становился холоднее, море темнело, а низкое северное небо всё чаще нависало над горизонтом плотной серой массой. Африка постепенно отодвигалась настолько далеко, что временами Артёму самому казалось невероятным: ещё совсем недавно был Лагос, удушливая жара, толпы людей возле трапа, шум порта, чужая девушка за переборкой каюты и ощущение, что одно неверное движение уничтожит всё. Но расстояние не всегда означает спасение; иногда след тянется за человеком значительно дальше, чем он способен увидеть, и море, способное скрыть корабль за горизонтом, не всегда способно скрыть историю, которую тот везёт на борту.
***
Алатунде ненавидел ожидание, особенно такое, в котором невозможно было ничего ускорить привычными методами. Он привык к другому порядку вещей: должника можно найти, испуганного человека — заставить говорить, слишком смелого — убедить, что смелость имеет цену. Любая проблема оставалась осязаемой до тех пор, пока находилась в городе, где существовали его люди, деньги и связи, но судно уже несколько дней находилось за пределами всего этого.
На столе лежали листы с именами, телефонами и короткими заметками, среди которых особенно выделялось одно название — «Балтийская надежда». Оно раздражало Алатунде сильнее остальных записей, потому что напоминало: Кунле всё-таки сумел сделать то, чего от него никто не ожидал. Сначала признанию парня не поверили — он мог назвать случайное судно, попытаться выиграть время или перед смертью оставить ложный след, — однако порт жил слухами, а за деньги люди вспоминали значительно больше, чем считали возможным. Нашёлся грузчик, видевший Кунле возле нужного причала; потом кто-то из работников подтвердил, что молодой человек действительно слишком долго крутился возле иностранного судна, и постепенно отдельные куски сложились в картину, от которой уже невозможно было отмахнуться.
Ная вполне могла находиться на борту, и именно слово «могла» раздражало Алатунде больше всего. Ему требовалась уверенность, но ещё сильнее ему требовалось, чтобы девушка не исчезла окончательно. Дело давно перестало ограничиваться долгом её отца. Побеги случались, и чаще всего через какое-то время люди сами понимали, насколько велик мир и насколько мало в нём мест, где человек действительно может стать невидимым. Но Ная ушла иначе: ей помогли, она прошла порт, добралась до иностранного судна и, если Кунле сказал правду, уже находилась на пути в другую часть света.
Для Алатунде это становилось вопросом не денег, а власти. Он слишком долго внушал окружающим одну простую мысль — от него не уходят без последствий, — чтобы теперь позволить молодой девушке доказать обратное.
Когда телефон на столе завибрировал, он взял трубку почти сразу. Разговор шёл через посредника, поскольку человек на другом конце говорил по-русски и лишь немного по-английски. Первые минуты потратили на обычные уточнения, потом Алатунде изложил задачу предельно просто: есть судно, оно идёт в Санкт-Петербург, и на нём, вероятно, находится молодая нигерийка без документов.
— Полиция? — спросили после перевода.
— Нет.
Ответ прозвучал быстрее, чем переводчик успел закончить вопрос. Полиция означала бумаги, официальные запросы и слишком много людей, которые захотят узнать, почему конкретный мужчина из Лагоса так настойчиво ищет молодую женщину, бежавшую из страны. Алатунде нужны были совсем другие люди — те, кто не задаёт вопросов, если цена вопроса заранее понятна.
— Если она на судне, я хочу знать это раньше, чем она исчезнет в городе.
После перевода собеседник негромко рассмеялся.
— А если её там нет?
— Заплачу за информацию.
— А если есть?
Алатунде посмотрел на название судна и ответил без паузы:
— Заплачу значительно больше.
После этого разговор стал проще, потому что деньги почти всегда упрощают диалог между незнакомыми людьми. Перед окончанием связи посредник назвал кличку человека, который должен был заняться вопросом в Петербурге, — Лысый. Алатунде переспросил, решив, что неправильно услышал, но посредник подтвердил; он лишь пожал плечами, потому что имя значения не имело, главное, чтобы человек действительно умел находить тех, кто очень хочет потеряться.
***
В Петербурге Лысый узнал о нигерийской истории поздним вечером и поначалу не увидел в ней ничего особенно интересного. За свою жизнь он слышал просьбы значительно страннее. Он сидел в небольшом кабинете за рестораном, который официально принадлежал совсем другим людям, но без его ведома там редко происходило что-либо серьёзное; за стеной играла музыка, кто-то шумно праздновал день рождения, а перед ним стояла чашка остывшего кофе, лежала пачка сигарет и телефон с фотографией девушки.
— Значит, африканка? — уточнил он.
— Нигерийка.
— На судне?
— Возможно.
Лысый откинулся на спинку кресла и усмехнулся.
— Мне всегда нравится слово «возможно». Особенно когда потом надо найти человека, которого, возможно, вообще нет.
Посредник пожал плечами.
— За проверку тоже платят.
Вот это звучало значительно разумнее. Лысый ещё раз посмотрел на фотографию: молодая девушка, худенькая, большие глаза, ничего примечательного для человека, которого ищут через половину мира.
— Что натворила?
— Не наше дело.
— Правильно.
Он увеличил фотографию, потом вернул прежний размер и спросил, когда приходит судно, какой причал и кто агент. Ответы были пока не на всё, но сама задача выглядела несложной: было конкретное судно, конкретный порт и ограниченное количество вариантов. Если девушка действительно прибыла на борту, где-нибудь останется след — разговор, телефонный звонок, лишний человек у причала, странная просьба или кто-то из экипажа, не умеющий держать язык за зубами. Люди вообще очень плохо хранят тайны, особенно чужие.
— Никого пока не дёргаем, — сказал Лысый. — Сначала узнаем, что за судно, кто на нём, кто будет заходить, кто списывается, кто остаётся. Если девчонка существует, не надо сразу хватать её за волосы. Сначала посмотрим, куда ведёт след.
Он затушил сигарету и снова взглянул на фотографию. До появления «Балтийской надежды» оставалось несколько дней, и торопиться пока не было никакой необходимости.
***
Чем ближе становился Петербург, тем сильнее менялся ритм судовой жизни. Артём всегда замечал это ещё до того, как в иллюминаторах появлялся берег: начинала чаще приходить почта, уточнялись лоцман и швартовка, старпом распределял портовые дела, механики готовили документы, кто-то уже договаривался с родственниками, кто-то выяснял, где удобнее заказать такси. После недель моря экипаж будто понемногу возвращался на землю ещё до того, как ступал на неё ногами.
Для большинства Петербург означал конец перехода, тогда как для Артёма начинался самый сложный участок. Он всё чаще возвращался мыслями к Сане и его льяльщику, который после прихода должен был обслуживать «Балтийскую надежду». В общих чертах путь существовал, но до сих пор оставался слишком расплывчатым: Наю нельзя было просто провести по палубе мимо экипажа, перевести на другой борт и надеяться, что никто не обратит внимания. Даже если выбрать раннее утро, даже если у борта будет только дежурная вахта, один незнакомый силуэт способен разрушить всё.
Артём перебирал варианты без особого удовольствия, скорее потому, что другого выхода всё равно не видел. Ящики и какие-то хозяйственные мешки казались либо откровенно нелепыми, либо настолько подозрительными, что само их появление вызвало бы лишние вопросы. Ная была миниатюрной и очень худой, но человеком оставалась, и пока Артём пытался решить задачу только в голове, любая идея быстро упиралась именно в это простое обстоятельство.
Мысль пришла неожиданно, когда он встретил Андрея в коридоре. Чиф шёл к себе и тянул за ручки свою неизменную огромную спортивную сумку, которую достал заранее и, судя по всему, начинал понемногу перебирать перед приходом. Артём посмотрел на неё и замедлил шаг.
У Андрюхи была своя многолетняя фишка. Пока почти все моряки приезжали в рейс с обычными чемоданами на колёсиках, старпом упорно таскал большую длинную спортивную сумку из плотного материала, похожую на те, которыми пользуются хоккеисты и другие спортсмены, перевозящие много формы. За годы модели менялись, но принцип оставался прежним: никаких чемоданов, только сумка. Андрей уверял, что в неё можно уложить почти всё, что она не боится ударов, а в пустом состоянии складывается и не занимает половину каюты. Экипаж давно перестал над этим подшучивать, и эта привычка стала такой же частью старпомовского образа, как его крепкий кофе и способность ругаться на палубное оборудование так, будто оно способно испытывать чувство вины.
Артём задержал взгляд на сумке дольше обычного, и Андрей это заметил.
— Чего уставился?
— Сумку твою оцениваю.
— Купи себе такую, нищеброд.
Артём усмехнулся, но мысль уже вошла в голову и уходить не собиралась. Сумка действительно была очень вместительной, и именно сейчас это неожиданно перестало быть её обычным достоинством.
— Слышь, Андрюх, — сказал он после короткой паузы. — Давай махнёмся.
Старпом остановился.
— Чем?
— Багажом. Ты мне сумку, я тебе свой чемодан.
Андрей несколько секунд смотрел так, будто пытался понять, не издевается ли друг.
— С какого хрена?
— Мне так удобнее будет.
— Тебе всю жизнь чемодан удобнее был.
— Передумал. Ты всё равно дальше остаёшься, мой чемодан себе заберёшь, а после рейса вернёшься — там разберёмся. Или сумку тебе обратно отдам, или такую же новую куплю, если понравится.
Андрей усмехнулся.
— Тёма, ты в последнее время вообще какой-то загадочный. То домой внезапно засобирался, теперь на мою сумку глаз положил.
— Ну так даёшь или нет?
— Да забирай, господи. Жалко мне, что ли? Только чемодан свой действительно оставь, а то забудешь про меня и придется мне с пакетами списываться.
— Договорились. Спасибо.
— Ты мне ещё расписку напиши.
Через полчаса сумка уже лежала в Артёмовой каюте. Он закрыл дверь, подошёл ближе и провёл ладонью по плотной ткани, стараясь смотреть на неё не как на часть плана, а как на обычную вещь, которая ещё утром принадлежала Андрею. На фоне морского багажа она выглядела совершенно естественно: хороший, вместительный спортивный баул, каких в рейсах бывает сколько угодно, и именно эта обыденность делала возникшую мысль всё более навязчивой.
Ная сидела на кровати и с интересом наблюдала за ним. Пока Артём ничего объяснять не стал, потому что сам ещё не хотел произносить идею вслух. Но вечером, укладываясь на диване, долго смотрел в сторону сумки и уже почти не сомневался, что именно она станет частью решения.
До Петербурга оставалось меньше двух суток, когда Артём подробно объяснил Нае, что будет происходить после прихода. Она сразу поняла серьёзность разговора и села напротив, положив телефон с переводчиком между ними. Английского в их общении становилось всё меньше: за время перехода они научились понимать множество простых слов, жестов и выражений лица, а всё сложное спокойно переводили.
Артём рассказал, что после швартовки на судно поднимутся пограничники и другие службы, поэтому ей снова придётся провести какое-то время в укрытии. При одном взгляде на фальшпанель Ная заметно напряглась, потому что прошлый поиск она помнила слишком хорошо. Она спросила, сколько придётся сидеть, и Артём честно ответил, что не знает: возможно, несколько часов, возможно, дольше, но самое главное — не выходить, пока он сам не откроет панель. Даже если она услышит его голос в каюте, даже если кто-то рядом будет разговаривать с ним, молчать до тех пор, пока Артём лично не даст понять, что опасность закончилась.
Ная выслушала и кивнула, а потом неожиданно спросила через переводчик:
«Если меня найдут, что будет с тобой?»
Артём некоторое время смотрел на экран, потому что врать не хотелось.
«Очень большие проблемы».
Она нахмурилась и сразу написала:
«Тогда я скажу, что ты не виноват».
Артём невольно усмехнулся.
— Конечно. А я буду рядом стоять и подтверждать.
Она не поняла слов, но уловила интонацию, и тогда он написал уже серьёзно:
«Ты просто сделаешь всё, как мы договорились. Остальное — моя проблема».
Ная явно собиралась спорить, но Артём покачал головой. После небольшой паузы она спросила другое:
«А после проверки я смогу уйти с судна?»
И вот здесь Артём посмотрел на лежащую возле шкафа Андрюхину сумку. Мысль, которую он до сих пор старался не произносить даже самому себе слишком определённо, наконец обрела форму.
«Если всё получится — да».
Ная подняла глаза, и в них появилась надежда, очень осторожная после всего, что произошло. Артём добавил:
«Я тебя не оставлю».
Она ничего не написала, лишь протянула руку через стол и на несколько секунд накрыла его ладонь своей.
***
Петербург встретил их низким небом, прохладным ветром и тем особенным серым светом, который Артём знал с детства. После долгого перехода даже портовые краны, мокрые причалы и промышленные здания казались почти домашними, однако сегодня в этом возвращении не было привычного удовольствия.
Ещё до подхода Артём подготовил каюту. Исчезли лишняя кружка и второе полотенце, одежда Наи была убрана, любые мелочи, способные заставить чужого человека задержать взгляд, спрятаны. Потом он положил в укрытие бутылку воды, немного еды, тонкое одеяло и небольшую подушку; места осталось совсем мало, и Ная, посмотрев внутрь, глубоко вдохнула.
Артём не стал говорить, что всё будет нормально, потому что после последних дней вообще стал осторожнее с такими обещаниями. Он лишь показал на себя, затем на панель и ещё раз спокойно объяснил: выйдешь только тогда, когда открою я.
Ная поняла. Перед тем как забраться внутрь, задержалась рядом и тихо сказала:
— I trust you.
[Перевод: Я тебе доверяю.]
Эту фразу Артём уже слышал, но каждый раз она ложилась на него новым грузом.
— Знаю.
Он подождал, пока Ная устроится, закрыл панель и несколько секунд просто стоял перед ней, после чего заставил себя отойти. Каюта сразу стала пустой.
После швартовки судно быстро наполнилось портовой жизнью. Проходы ожили, раздались чужие голоса, начали открываться и закрываться двери; документы переходили из рук в руки, экипаж вызывали в определённые помещения, капитан занимался оформлением, а Артём старался выглядеть так, будто этот приход ничем не отличается от десятков предыдущих.
Когда началась проверка жилых помещений, внутри всё равно похолодело. Группа шла последовательно по каютам. Люди знали, что ещё после Лагоса существовала информация о возможном безбилетнике, поэтому осмотр был внимательным, но вполне рабочим, без лишнего театра. На судне понимали и другую сторону вопроса: даже если постороннему каким-то образом удалось добраться до Петербурга на борту, просто выйти через охраняемую портовую территорию и пройти проходную без документов он всё равно не сможет, поэтому проверка оставалась серьёзной, но никто не собирался бесконечно возвращаться в уже осмотренные помещения.
Когда очередь дошла до Артёмовой каюты, он находился рядом. Вошли несколько человек, с ними была собака. Открыли шкаф, посмотрели санузел, пространство под койкой, прошлись взглядом по мебели и стенам. Всё происходило без суеты, но каждая секунда казалась Артёму длиннее предыдущей.
Собака прошла вдоль стены, на мгновение остановилась и принюхалась. Артём почувствовал, как сердце словно ударило прямо в горло, однако животное почти сразу двинулось дальше.
— Ваши вещи все здесь? — спросил один из проверяющих.
— Да.
— Посторонних в рейсе не замечали?
— Нет.
— В Лагосе никто из местных в жилую надстройку не проходил?
— Нет, никто.
Человек ещё раз оглядел каюту, после чего кивнул и вышел вместе с остальными. Группа пошла дальше по судну, а Артём остался возле двери и только тогда понял, насколько сильно сжимал челюсти. За панелью не раздалось ни звука: Ная выдержала.
Позже нескольких членов экипажа попросили пройти на берег для дополнительных вопросов. Три матроса и два моториста вернулись примерно через сорок минут раздражённые, но без последствий. Один громко жаловался в коридоре, что у него просмотрели телефон и несколько раз спросили, видел ли он в рейсе постороннюю девушку, другой смеялся над количеством фотографий шашлыка, которые теперь вынуждены были изучить проверяющие. Артём слушал со стороны и не вмешивался, потому что самое важное уже произошло — Наю не нашли.
Выпускать её, однако, было ещё рано. После официальных служб на борту продолжали находиться представители компании, сюрвейеры, технические специалисты и агент; люди появлялись в коридорах, спускались в помещения, разговаривали с экипажем, и только ближе к вечеру поток чужих постепенно начал сходить на нет. Артём несколько раз проходил мимо собственной двери, каждый раз испытывая почти физическое желание открыть панель и убедиться, что всё хорошо, но сам же приказал ей молчать до конца, поэтому обязан был выдержать собственное правило.
Когда последние посторонние ушли и судно наконец вернулось к обычному экипажному шуму, Артём закрыл каюту, некоторое время прислушивался к коридору и только после этого открыл укрытие. Ная сидела, прижав колени к груди; лицо было бледным, и несколько секунд она смотрела на Артёма так, будто не сразу поверила, что всё действительно закончилось.
— Всё, можно, — тихо сказал он.
Ная начала выбираться, но затёкшие ноги не удержали её. Артём подхватил девушку за руки, помог встать, и она почти сразу прижалась к нему — без слёз, просто крепко, будто только теперь позволила себе почувствовать, насколько сильно боялась. Через несколько минут она уже сидела на кровати, пила воду и медленно растирала ноги, а Артём впервые за весь день позволил себе выдохнуть по-настоящему.
Однако облегчение длилось недолго, потому что теперь начинался следующий этап.
Позднее вечером Артём достал Андрееву спортивную сумку и положил её посреди каюты. До этого Ная видела её, но не знала, зачем она понадобилась; теперь же, заметив, как Артём смотрит сначала на сумку, потом на неё, сразу насторожилась.
Он сел рядом и открыл переводчик.
«Завтра утром к нашему борту подойдёт небольшое судно. На нём работает мой друг Александр. Они будут нас обслуживать».
Ная прочитала, потом посмотрела на сумку, и, кажется, смысл начал доходить раньше, чем Артём успел написать следующую фразу.
«Ты должна будешь ненадолго спрятаться внутри».
Она долго смотрела на экран, затем снова на сумку и на себя, словно оценивала эту совершенно безумную мысль. Артём поспешил объяснить, что это будет совсем недолго — только на короткое время, пока сумка окажется на льяльщике и Александр занесёт её к себе в каюту, где сразу сможет выпустить Наю.
«Его зовут Александр. Он мой друг, и ты должна слушаться его во всём. Если он покажет молчать — молчи, если скажет ждать — жди. Он не причинит тебе вреда, а вечером я сам приеду за тобой».
Ная задержала взгляд на последних словах и спросила вслух:
— You come?
[Перевод: Ты придёшь?]
— Да, — ответил Артём и, чтобы не оставлять сомнений, снова написал: «Я обязательно приеду».
Только после этого напряжение в её лице немного ослабло.
Оставался один простой вопрос — действительно ли она вообще поместится. Артём жестом объяснил, что сейчас они только попробуют, не больше, и помог ей осторожно устроиться внутри. Ная была миниатюрной, и к счастью оказалось, что на короткое время места достаточно; Артём не стал затягивать проверку и почти сразу помог ей выбраться.
Ная села на кровать и неожиданно улыбнулась, а Артём тоже невольно усмехнулся, потому что вся ситуация была настолько нелепой, что иной реакции иногда просто не оставалось. Однако уже через мгновение он снова стал серьёзным и взял телефон.
«Есть одна очень важная вещь. Когда завтра окажешься внутри, ты должна вести себя очень тихо до тех пор, пока Александр сам не откроет сумку в своей каюте. Не пытайся выйти сама, даже если услышишь голоса рядом. Только Александр».
Она внимательно прочитала и кивнула.
Артём хотел закончить на этом, но почувствовал, что должен сказать больше. Несколько секунд смотрел на экран, затем написал:
«Прости меня».
Ная нахмурилась.
«Прости, что тебе приходится снова прятаться, сидеть в тесноте и проходить через всё это. Если бы существовал другой безопасный способ, я бы не просил тебя. Но если нас поймают, тебя задержат, начнётся вопрос о возвращении в Нигерию, а для меня всё может закончиться очень серьёзно, вплоть до тюрьмы. Я не хочу, чтобы всё, через что ты прошла, оказалось напрасным».
Ная долго читала, после чего забрала телефон и несколько секунд печатала сама.
«Ты спас меня. Не проси прощения за то, что продолжаешь спасать».
Артём прочитал и почувствовал, как неприятно защипало глаза. Он усмехнулся, пытаясь спрятать эмоцию.
— Ну вот, ещё ты меня сейчас успокаивать будешь.
Ная не поняла слов, но увидела выражение его лица, подошла и обняла. Артём прижал её к себе, и на этот раз в объятии уже не было прежней паники или благодарности после спасения; между ними постепенно рождалось что-то более спокойное и глубокое — то доверие, которое появляется, когда два человека слишком долго идут через одну беду и начинают понимать друг друга раньше слов.
***
Сане Артём позвонил уже после этого разговора. Теперь звонок не был попыткой выяснить, сможет ли друг вообще оказаться рядом: всё было известно заранее, утром льяльщик должен был обслуживать «Балтийскую надежду», оставалось лишь уточнить детали.
Саня ответил после нескольких гудков.
— Здорово, моряк.
— Здорово, Сань.
— Ну чего, вернулся на родину?
— Уже пришли.
— Знаю. Мы вас завтра обслуживаем.
Именно эта фраза была для Артёма важнее всего: никакого «может быть», никакого «если поставят» — утром Саня действительно будет у их борта.
— Во сколько подходите?
— Около пяти должны. Там плюс-минус, сам понимаешь, как диспетчер даст.
— Понял. А вечером где стоять будете?
— В смысле?
— Ну, после нас. Где ночевать будете?
— А-а... На Шмидта должны встать. На набережной Лейтенанта Шмидта. Если ничего не переиграют, там и останемся до утра.
Артём почувствовал, как последняя часть схемы сама встаёт на место. После списания ему не придётся искать льяльщик по порту или договариваться о новой встрече где-нибудь у проходной: вечером можно будет спокойно приехать на набережную и забрать сумку уже в городе.
— Отлично. Тогда у меня к тебе просьба есть.
— Ну, началось. Давай.
— Я завтра списываюсь. У меня большая спортивная сумка с вещами. Неохота потом через проходную с ней переться, тем более ещё с документами возиться. Я её утром тебе передам, когда у борта будете, а вечером подъеду на  Шмидта и заберу.
Саня даже не задумался.
— Да вообще не вопрос. Передавай.
— Только, Сань, убери её к себе в каюту, ладно? Чтобы по палубе не валялась.
— Да уберу. Что ты туда напихал, африканских сувениров?
— Личные вещи. Просто не хочу, чтобы кто-нибудь лазил.
— Тёма, да понял я. Поставлю в каюту, вечером приедешь — заберёшь.
— Во. Спасибо, брат.
— Ты мне за сумку так благодаришь, будто я тебе контрабанду через границу тащу.
От этих слов Артём на мгновение замер, но Саня уже рассмеялся, явно не вкладывая в шутку никакого второго смысла.
— Иди ты в задницу, — усмехнулся Артём. — Просто сумка.
— Ну и всё тогда. Утром увидимся, вечером сумку заберёшь.
— Договорились.
Перед тем как попрощаться, Саня спросил уже без шутки:
— Ты сам-то нормально вообще?
Артём посмотрел на Наю. Она сидела возле иллюминатора и не понимала разговора, но внимательно следила за его лицом.
— Нормально.
— Светка?
— Потом расскажу.
— Понял. Завтра увидимся.
— Давай, брат.
Связь оборвалась, и Артём ещё несколько секунд держал телефон в руке. Теперь план впервые приобрёл конкретные очертания: Андрюхина сумка лежала у стены, Саня утром будет у борта, примет её и отнесёт к себе в каюту, а вечером Артём приедет на к причалу. Оставалась только одна неприятная деталь — после передачи несколько минут будут зависеть уже не от него, а от Сани, который пока даже не подозревает, что находится внутри.
Мысль была настолько нечестной по отношению к другу, что Артёму стало не по себе, однако другого человека, которому он мог бы доверить Наю, у него не было. Он подошёл к столу, взял лист бумаги и начал писать несколько коротких строк для Александра — не всю историю, а только самое необходимое: открыть сумку в каюте, не пугаться, не задавать вопросов при посторонних и дождаться вечера, когда Артём всё объяснит.
Ручка на секунду остановилась.
— Господи, Саня меня убьёт, — пробормотал он.
Ная подняла голову.
— What?
[Перевод: Что?]
Артём улыбнулся.
— Ничего. Завтра познакомишься.
Она перевела взгляд на сумку, потом снова на него, и впервые за долгое время в её глазах появилось не только горе о прошлом, но и тревожное ожидание будущего.
За иллюминатором моросил холодный петербургский дождь, совсем не похожий на тёплые африканские ливни её детства. Мелкие капли медленно стекали по стеклу и растворяли в себе огни порта, однако Ная смотрела на них уже без слёз. Не каждый дождь должен возвращать человека туда, откуда он ушёл; иногда он просто идёт рядом, пока человек собирается сделать следующий шаг.
А в другом конце Петербурга Лысый всё ещё смотрел на фотографию молодой нигерийки, ожидая новых сведений о «Балтийской надежде». След уже дошёл до города — просто Артём и Ная об этом ещё не знали.
Продолжение следует…